Будни работника гильдии

Глава 9. Двадцатое

День кочёвки прошёл тише, чем я смел надеяться.

Мы вели отряды пустошами, безлюдными, продуваемыми ветром равнинами, где из живого были только трава, кузнечики и мы. Виверна терпеливо шла за яйцом, нарезая круги над нами как огромная серая птица, привязанная невидимой нитью. Фермы в округе оставались целыми, деревни – нетронутыми. Мой план работал, отчего мне было только тревожнее.

Я давно заметил закономерность: планы, которые работают с самого начала, обычно копят неприятности к финалу, как бухгалтерский отчёт, в котором если всё сходится с первого раза, значит, ты где-то ошибся, просто ещё не нашёл, где именно.

Единственное происшествие случилось вечером, и оно было акустическим.

Бабай и Муся устроили спевку. Началось невинно: Муся мурлыкала какую-то портовую песенку, Бабай подхватил, и оказалось, что их репертуар совпадает. Орочьи походные и кабацкие из порта легли друг на друга, как родные. У Муси был голос мурлыкающий, но с неожиданной силой. У Бабая тоже был голос. Громкий, очень громкий, будто тромбон научился рычать.

Вместе они голосили так, что виверна поднялась на своём холме, потопталась с лапы на лапу, словно пыталась решить, стоит ли это терпеть, и пересела на холм подальше.

Освальд, понаблюдав за этим из-за хроники, внёс строку «акустическое сдерживание твари красного ранга» и впервые на моей памяти выглядел по-настоящему довольным. У него даже складка между бровей разгладилась на полсекунды.

— Это талант, — авторитетно заявил Консур, кивая в такт, — дикий, неогранённый, но талант. Возьму обоих в хор.

— Какой ещё хор? — насторожился я.

— Будущий. У меня большие планы на этот отряд.

Я решил разбираться с этой угрозой позже, значительно позже. Желательно никогда.

***

К вечеру двадцатого мы вышли к Вязовке.

Старая мельница торчала над пустырём, как единственный гнилой зуб во рту старика. Крыло осталось одно, покосившееся, крыша провалилась, и в лунном свете всё это выглядело ровно так, как должно выглядеть место, где кровавый культ назначает встречи: мрачно, заброшенно, с нотками безысходности.

Хоть бы раз они выбрали приличную таверну.

К полуночи мы рассредоточились, каждый на своё место и со своей задачей.

Лалуна засела на уцелевшей балке мельницы, высоко, в тени, и я видел, как она проверяет тетиву. Один раз, другой, третий, похоже на ритуал. У многих есть свой ритуал перед боем, видимо, у эльфийки это пальцы на тетиве.

Паладины беззвучно и слаженно растворились в овражке слева. Мы с Рианной и Бьёрном залегли за остатками изгороди, но доски её были такие гнилые, что укрытием это можно было назвать лишь условно. Бабай зарылся в стог сена шагах в тридцати от входа. Стог теперь периодически подозрительно шуршал. Я надеюсь, заказчик примет это за ветер.

Анкурика разместили рядом с нами, под личным надзором. Перед выходом Освальд зачитал ему протокол засады, все девять пунктов, дважды, особо напирая на пункт первый: тишина.

Полуэльф поклялся молчать.

Молчание его выглядело так: он сидел, раскачиваясь вперёд-назад, и беззвучно шевелил губами. Я прислушался, губы выговаривали: «Я не хафлинг, я не хафлинг, я не хафлинг». Медитация, видимо.

Гриша и Муся ждали на открытом месте у мельницы, как и было условлено. Свёрток с яйцом лежал у их ног. Издалека парочка смотрелась убедительно: маленький силуэт нервно расхаживал, второй сидел на камне и болтал ногами. Обычная сделка, обычная ночь, ничего подозрительного.

А высоко над пустырём кругами ходила тень. Виверна шла за яйцом весь день как привязанная и сейчас терпеливо нарезала круги под звёздами. Я очень надеялся, что терпения ей хватит ещё на час.

— Идёт, — шепнула сверху Лалуна. Голос был еле слышный, но в ночной тишине каждый звук разносился, как по воде.

Я ничего не видел ещё с полминуты, лишь луну и пустырь. Потом от края поля отделилась фигура в сером плаще и двинулась к мельнице.

Шла она неправильно, слишком ровно, не выбирая дороги. Ноги ступали точно, словно сами знали, куда идти, а хозяину было всё равно. Ни одного лишнего шага, ни одного сбоя ритма. Так люди не ходят люди, люди оступаются, обходят лужи, цепляются за камни. А эта фигура шла как по рельсам.

— Один, — выдохнула Рианна.

— На виду один, — поправил Бьёрн.

Фигура остановилась в пяти шагах от Гриши. Капюшон качнулся.

— Принёс?

Голос я услышал даже у изгороди, и по спине прошёл холод, глубокий. по самому нутру, от которого хочется сжаться. Голосов было два. Один обычный, мужской, усталый, второй звучал из-под первого, ниже и глубже, с опозданием на полслова, словно эхо в колодце.

— А как же! — Гриша, надо отдать ему должное, держался. Голосок его был мерзок и бодр, как всегда. Профессионал. — Товар у меня, расчёт у вас, всё по уговору. Полста сверху, и разошлись красиво.

— Покажи.

Гриша развернул покрывало. Заказчик наклонился над яйцом и замер на несколько ударов сердца.

— Что это?

— Где?

— Это, — палец в серой перчатке указал на вязаный чехол с помпоном.

Все мы, двенадцать человек в засаде вместе с орком в стогу и эльфийкой на балке, одновременно задержали дыхание. Или мне так показалось.

— Чехольчик, — с достоинством сказала Муся. — Чтобы не мёрзло.

Капюшон медленно повернулся к ней. Двойной голос помолчал, словно оба его владельца совещались.

— Снимите.

— Пусть останется! Я его два вечера

— Муся, — просипел Гриша, — сними чехол.

Пока Муся стаскивала неохотно чехол, оберегая помпон, заказчик отцепил от пояса мешок и бросил на землю. Мешок звякнул тяжело и как-то неправильно. Не так звенят монеты. Монеты звенят чисто, а этот звук был мутным, словно внутри было не серебро, а что-то, притворяющееся серебром.

Муся вздрогнула всем телом, и уши её прижались к голове. Даже с тридцати шагов я это увидел. Она слышала то, чего мы не слышали. Она слышала, что внутри мешка кто-то плачет.

— Сигнал по касанию яйца, — еле слышно напомнила Рианна. — Лалуна бьёт по ногам, мы

Договорить она не успела.

— НА МЕНЯ КТО-ТО СМОТРИТ!

Анкурик произнёс это громким свистящим шёпотом, который было слышно, подозреваю, не только в Вязовке, но и в паре соседних деревень. Я зашипел на него, уже понимая, что засада накрылась, что всё, над чем мы работали, рухнуло за одну секунду. Из-за хафлинга, то есть полуэльфа, который

— ИЗ ТОЙ КАНАВЫ НА МЕНЯ СМОТРЯТ КАК НА

— Никто на тебя не

— ПСИБЛЕЙДЫ!

Лезвия веером ушли в темноту, в пустую, как я был абсолютно уверен, канаву на правом краю пустыря.

Но канава ответила воплем, лязгом металла и арбалетным болтом, который свистнул точно там, где полсекунды назад была голова Анкурика.

Из канавы поднимались люди. Шестеро, в сером и с арбалетами. Вторая засада, о которой не знали ни мы, ни, судя по визгу Гриши, он сам.

Я обернулся к Бьёрну. Он смотрел на канаву, и на его лице было выражение, которое я запомню надолго.

— На него действительно смотрели, — сказал он с каким-то потрясённым уважением.

— ВОТ ИМЕННО!!!

Дальше всё произошло одновременно и настолько быстро, что мой бухгалтерский мозг переключился в режим фиксации и начал записывать события списком, потому что иначе я бы в них потерялся.

Заказчик схватил яйцо.

Рианна вылетела из-за изгороди с криком: «Орден, к бою!» Овражек слева ответил блеском доспехов. Пять щитов, пять мечей – синхронно и слаженно, как всегда.

Стог сена взорвался изнутри. Солома полетела во все стороны, и из её центра с рёвом восстал Бабай, осыпанный соломой с ног до головы, с символом в одной лапе и кистенём в другой. Он был похож на чудовищный стог, обретший руки, ноги и жажду справедливости.

Арбалетчики дали залп по паладинским щитам, но без толку, щиты стояли стеной, и болты отскакивали от них как горох.

Каркаша спикировала с ночного неба на капюшон заказчика с криком:

— ЖУЛЬЁ! БОЖЕСТВЕННЫЙ ПОПУГАЙ ВИДИТ ЖУЛЬЁ!

Заказчик отмахнулся от вороны, как от мухи, отступая к мельнице с яйцом под мышкой, и поднял свободную руку.

Двойной голос загремел на языке, от которого у меня заболели зубы. Не метафора. Каждый, от резцов до коренных, завибрировал, как камертон, настроенный на частоту, которую человеческое тело слышать не должно.

Воздух вокруг колдуна потемнел и пошёл красноватыми прожилками, словно в воду капнули крови.

— Колдует! — крикнул я. — Не давайте ему

Бабай оказался ближе всех. Он не стал ничего «не давать», он просто врубился в красный туман, вскинув символ и взревел молитву Спотыкающемуся, ту самую, что не сработала на виверне.

На этот раз сработало.

Символ полыхнул ярче, чем я видел когда-либо, не мутным золотом, а чистым белым светом. Туман завизжал – да, именно туман, звук шёл от самого воздуха – и разлетелся в стороны клочьями. Заказчик согнулся пополам, будто его ударили под дых. Второй голос вырвался из него отдельно от первого режущим нечеловеческим воем. Из носа хлынула кровь.

— ДЕМОН! — счастливо проревел Бабай. — Я ЗНАЛ! ИДИ СЮДА!

Он кричал это так счастливо, был рад как ребёнок, нашедший подарок под ёлкой. Мне стало одновременно жутко и немного завидно. Должно быть здорово жить в мире, где всё просто: есть демон – бей демона.

Заказчик, шатаясь, рванул прочь, к темноте за мельницей, но далеко не ушёл. Тетива наверху коротко пропела ноту, и он покатился по земле, воя уже одним голосом, человеческим. Стрела торчала из колена.

— Опять в колено? — крикнул я наверх.

— Это работает, — отозвалась Лалуна.

В её голосе не было ни азарта, ни торжества, просто констатация.

Яйцо вылетело из-под руки заказчика при падении, ударилось о землю, подскочило и покатилось, вниз по склону, к канаве с арбалетчиками, набирая скорость.

Сердце у меня остановилось.

Не буквально, но ощущение было именно такое: всё внутри замерло, стиснулось, и единственная мысль, оставшаяся в голове, была о том, что если оно треснет, то всё было зря. Виверна нам этого не простит.

Серая молния метнулась наперерез.

Гриша.

Он бежал так, как не бегал даже от Анкурика и его псиблейдов. Маленький, чешуйчатый, с хвостом, вытянутым по ветру как у гончей, он прыгнул, растянулся в воздухе во всю свою невеликую длину и накрыл яйцо телом за шаг до камней.

— ПОЙМАЛ! — пискнул он из-под яйца. — Я ПОЙМАЛ! МУСЯ, СКАЖИ ИМ, ЧТО Я

Но тут небо рухнуло.

Я не услышал её приближения, никто не услышал, ни Лалуна с её эльфийским слухом, ни Муся с кошачьим. Виверна упала на пустырь между нами и канавой, и земля вздрогнула так, что я пошатнулся. Крылья распахнулись, накрыв тенью половину поля боя, а пасть налилась оранжевым.

Уцелевшие арбалетчики, которым до этого досталось от паладинов, посмотрели на неё снизу вверх и приняли единственное верное решение за весь вечер: побросали арбалеты и легли лицами вниз. Кто-то из них, кажется, заплакал.

Виверна на них даже не взглянула. Жёлтый глаз был направлен на Гришу и на яйцо под Гришей.

Стало очень тихо, и в этой тишине было слышно всё: потрескивание факела у мельницы, чьё-то хриплое дыхание, далёкий стук собственного сердца.

— Гриша, — тихо сказал я, — не беги.

— Я и не могу, — просипел он. — у меня лапы отнялись

Рианна медленно опустила щит на землю, потом меч, положила аккуратно, как кладут ценную вещь, и пошла через пустырь к Грише и виверне с пустыми руками.

— Командир! — сдавленно охнул Освальд.

Рианна не обернулась. Она шла ровно, не ускоряясь и не замедляясь. Единственное, что я мог делать, пока она шла навстречу твари, которая весила больше, чем весь наш отряд вместе взятый, это смотреть, затаив дыхание.

Она подошла к Грише, присела, взяла яйцо из его лап. Ящер не сопротивлялся. По-моему, он был в обмороке с открытыми глазами.

Рианна выпрямилась, держа яйцо перед собой, и сделала три шага навстречу виверне. Виверна нависала над ней как скала над часовней. Один выдох, и от Рианны останется только контур на земле.

— Мы возвращаем его, — сказала она просто и ясно, как на докладе, словно стояла не перед чудовищем, а перед капитулом ордена. — Его украли у тебя, и мы возвращаем. Оно целое, оно в порядке.

Рианна опустилась на одно колено, положила яйцо на землю, и стала отступать, не поворачиваясь спиной, глаза в глаза с тварью, которая может сжечь её за мгновение.

Шаг, второй, третий. Виверна смотрела сначала на яйцо, потом на Рианну. Потом она медленно обвела взглядом пустырь: паладинов, орка в соломе, эльфийку на балке и меня.

Не знаю, что она решила, и решают ли виверны вообще. Справочники утверждают, что нет. Справочники, как показала практика, часто врут.

Оранжевое свечение в пасти погасло. Виверна накрыла яйцо лапой так бережно, как не ожидаешь от существа с когтями длиной в мою руку. Так накрывают ладонью свечу на ветру, чтобы не задуло. Виверна подобрала яйцо и ударила крыльями.

Ветер пригнул траву, сорвал с Бабая остатки соломы. Два взмаха, три, и тень растворилась в ночном небе, устремившись на восток, к скалам.

Тишина стояла ещё долго. Все стояли на своих местах, не двигаясь, словно боялись спугнуть что-то хрупкое.

Потом из-под мельницы донёсся голос Гриши:

— Чехол. Она унесла его в чехле, Муся. Твой помпон улетел на виверне!

Муся всхлипнула. По-моему, от гордости.

***

Освальд стоял над полем боя с раскрытой хроникой и что-то размашисто дописывал. Я подошёл и заглянул через локоть.

«Протокол совместных действий с дикой тварью красного ранга. Пункт первый: не мешать. Применён успешно».

— Вы же говорили, такого протокола не существует.

— Теперь существует, — с достоинством ответил Освальд. — Я его написал, как вы и просили.

Я усмехнулся и пошёл к пленнику. Заказчик лежал у мельницы, куда его оттащили паладины. Стрела из колена торчала, и вокруг неё по штанам расплывалось тёмное пятно. Лицо под сброшенным капюшоном оказалось обычным, немолодым и серым от боли.

Я присел рядом и достал блокнот. Уже привычка.

— Кто ты? — спросил я.

Мужчина перевёл взгляд на меня, несколько секунд смотрел пустым и мутным взглядом человека, у которого заканчиваются силы.

И тогда на одно мгновение в его глазах из глубины поднялось что-то чужое. Не взгляд, а тень взгляда, и эта тень была старше этого человека, старше этой мельницы и старше, возможно, этих холмов.

— Опоздали, — произнёс двойной голос, и слово это упало в ночную тишину, как камень в колодец. — Жатва не одна, жатвы будут

Голос оборвался. Человек обмяк, из носа снова пошла кровь. Чужое ушло из глаз, как вода в песок, остался немолодой мужчина без сознания со стрелой в колене.

Жатва не одна.

Жатвы будут.

Я записал и закрыл блокнот. Руки не дрожали, и я этим гордился, потому что внутри всё дрожало.

— Перевяжите его, — сказал я паладинам, — он нужен живым. Ему есть, что рассказать.

Бабай подошёл, стряхивая последнюю солому, и встал рядом. Мы оба смотрели на пленника, на мешок тёмного серебра у мельницы и на пустое небо на востоке.

— Я бы выпил, — сказал Бабай.

— Я уже, — отозвалась Муся откуда-то из темноты.

Я закрыл глаза, вдохнул ночной воздух и на секунду позволил себе просто стоять. Не считать, не записывать, не планировать, просто стоять посреди пустыря, на котором только что вернули яйцо виверне, поймали культиста и, кажется, заглянули в начало чего-то гораздо большего.

Жатва не одна.

Ладно, хорошо, будем разбираться. Не первая папка и не последняя.

Но сначала отчёт. Он подождёт до утра, но в голове я уже начал составлять первый абзац: вночь на двадцатое в результате проведённой операции

Формулировки, всё упирается в формулировки.

Глава 10. Пополнение

Допрашивать одержимого мне ещё не доводилось. Я надеялся, что и не доведётся, но жизнь в последнее время вообще перестала прислушиваться к моим надеждам.

Пленника держали в сарае вязовского старосты. Сарай был каменный, с толстыми стенами и единственным окном под потолком, через которое сочился скудный свет. Хорошее помещение для допроса: не удерёшь, не позовёшь на помощь, и достаточно мрачно, чтобы создать соответствующее настроение. Хотя я предпочёл бы допрашивать кого-нибудь в светлом кабинете с чаем и сушками, а не в сарае, пахнущем сеном и навозом.

Колдун сидел на табурете у стены, уже с перевязанным коленом, бледный, со стянутыми за спиной руками. Обычный человек лет пятидесяти. Лицо совершенно обычно, какое забываешь, когда перестаешь смотреть. Заурядная внешность, если бы я встретил его на улице, прошёл бы мимо, даже не отметив. Идеальный член кровавого культа.

Бабай встал у него за плечом «просто на всякий случай», как он выразился. Освальд устроился в углу с хроникой и пером, готовый фиксировать каждое слово. Муся прокралась следом и села у двери, прижав уши. Я не стал её выгонять, у неё к серебру свой личный счёт, и в глубине души я понимал, что ей нужно здесь быть.

— Имя, — начал я.

— Тобиаш, — ответил один голос, человеческий тусклый, как стёртая монета. — Тобиаш Грей. Я писарь. Был писарем, в управе в Гримсби, двадцать лет.

Я отогнал неуместную мысль о том, что через двадцать лет сам могу выглядеть примерно так же: серый человек за столом, перебирающий чужие бумаги.

— Как писарь из управы стал курьером кровавого культа?

— Они платят, — ответил Тобиаш не поднимал глаз. Он смотрел в пол, на свои колени, куда угодно, только не на меня. — Сначала платят просто за мелочь: переписать бумагу, потерять бумагу, не заметить печать. Потом приходит человек и говорит, что мелочей накопилось на виселицу. А потом

Он сглотнул. Кадык прошёл по горлу сухо, словно глотать было нечем.

— Потом предлагают повышение и подселяют надзирателя.

— Демона, — хмыкнул Бабай и положил руку мужчине на плечо.

Тобиаш резко вздрогнул всем телом, как от удара током, и поднял голову. Только это был уже не он.

Глаза остались его, серые и усталые, но из глубины на нас смотрело что-то другое. Что-то, у чего нет ни возраста, ни пола, ни имени, и это что-то улыбалось чужими губами. Улыбка вышла аккуратной и вежливой. Так улыбается банковский клерк, когда отказывает в кредите.

— Вы пожалеете, что помешали нам, Отбитые из Ару

Договорить ему не дал Бабай.

Орк развернул пленника вместе с табуретом к себе, взял за подбородок, не грубо, но неотвратимо, и поднёс к лицу святой символ. Поднёс деловито, без замаха и молитвенного трепета.

— Так, слушай сюда, — сказал орк, — Спотыкающийся принимает всех: пьяниц, дураков, заблудших. Тебя не примет, но тебе все равно пора на выход.

— Жалкий служка падшего

— Вылазь из него, кому говорю, — повторил Бабай. Символ начал наливаться мутным золотом. — По-хорошему предлагаю, всего один раз.

Дальше было громко и коротко.

Тобиаш выгнулся на табурете так, что я испугался, что он хребет сломает. Двойной голос сорвался на вой, и нечто рванулось из человека дымной тенью, цепляясь за него, как смола цепляется за палку. Бабай прочёл молитву до конца, ни разу не сбившись, что для орка, который обычно путает слова собственной литургии, было подвигом. Тень оторвалась, заметалась по сараю, ткнулась в стены раз, другой и сгорела в свете символа с тонким визгом, оставив запах палёного волоса.

Тобиаш обмяк на табурете и тихо заплакал, по-стариковски. Плечи его дрожали, и было видно, что он плачет не от боли, а от облегчения. От того, что в голове наконец-то тихо.

— И всё? — Бабай убрал символ с лёгким разочарованием, как рыбак, у которого клюнуло, а на крючке пескарь. — Я думал, подерёмся. Соскучился я по славной драке

После этого Тобиаш говорил два часа без остановки. Без утайки, без пауз без попыток юлить рассказывал всё, что мы спрашивали и даже больше. Его словно прорвало: плотину держали годами, а сейчас она рухнула, и всё, что копилось за ней, хлынуло наружу потоком.

Картина складывалась поганая. Он был курьером между ячейками культа: возил серебро и приказы. Лиц не видел, имён не знал, знал только точки. Овражки были одной из них. Яйцо у мельницы – второй. О третьей ему знать не полагалось, но он слышал слово «север».

Культ этот не имеет названия. У них нет ни здания с вывеской, ни устава, ни пафосного девиза. Просто «круг» с верхушкой из семерых, которых называют старшими. Тобиаш видел из них троих и одного назвал.

Магистр Эзельман, бывший преподаватель столичной академии, отстранённый за «методические разногласия» двадцать лет назад.

Я записал и поставил рядом красный значок. Методические разногласия – красивый термин. Интересно, что за ним стоит.

— Серебро, откуда оно, — спросил я.

— Сверху выдают, — Тобиаш съёжился, и мне показалось, что он стал меньше ростом. — Я тоже спросил один раз, почему оно такое тяжёлое. Мне ответили, что его чеканят там, где жатва удалась, и чтобы я больше не спрашивал.

Я записал и поставил знак вопроса, хотя вопроса, по сути, не было. Где-то жатва уже удалась, где-то уже люди лишились своих душ, которые поглотил демон. И то серебро, возможно, было даровано демоном в качестве награды за жертв.

— И последнее. Колдун из Овражков, его забрали из городской тюрьмы. Кто?

— Свои, — Тобиаш сказал это просто, как очевидность, как говорят «завтра будет вторник» или «вода течёт вниз». — У них люди в страже, господин, есть все бумаги, подписи и печати. Я сам такие печати — мужчина осёкся и опустил глаза. — Я двадцать лет писарь. Я знаю, как выглядит настоящая печать и знаю, кто умеет делать ненастоящие.

Вот и ответ на мой запрос, оставшийся без ответа. Колдуна забрали благодаря печатям, которые выглядели настоящими, потому что их делал человек, двадцать лет изготовлявший настоящие.

Я закрыл блокнот.

У двери Муся встала, подошла к мешку с серебром, который лежал тут же, под охраной и посмотрела на Бабая.

— А его можно приватизировать?

Орк хмыкнул, поднял мешок и долго держал над ним символ, бормоча молитву. Золотой свет тёк по мешочку как мёд – медленно и густо. И на секунду мне почудилось, что мешок выдохнул, словно что-то, что было стиснуто, расправилось.