Будни работника гильдии

Муся наклонила ухо к мешку и прислушалась. Надолго, с закрытыми глазами.

Потом выпрямилась, и ушки её впервые за все эти дни поднялись торчком.

— Тихо, — сказала она. — Больше не плачет.

***

Когда мы вернулись в город, началась бумажная война.

Это была моя стихия, моё поле боя, моя виверна, только без огня и с большим количеством чернил. И честно говоря, бумажные бои мне даются лучше настоящих. По крайней мере, в бумажных никто не пытается меня сжечь на самом деле. Максимум кидали испепеляющими взглядами и отправляли на самые нижние круги бюрократического ада, но я был закален ими.

Казначей гильдии, господин Боргман, встретил меня первым. Боргман такой человек, у которого вместо сердца лежит гроссбух, а вместо крови течет чернильная суспензия. Он носил одни и те же очки на кончике носа последние тридцать лет, и за эти тридцать лет ни одна монета не прошла мимо его внимания.

Его первый вопрос был:

— Где туша?

— Простите?

— Туша виверны. Контракт красного ранга выписан на уничтожение виверны. Виверны нет, туши нет, — мужчина посмотрел на меня поверх очков, и в этом взгляде читалась простая и безжалостная логика. — Выплаты ордену и группе, по моей логике, тоже быть не может.

— Основание контракта – угроза населению, — сказал я, выкладывая бумаги по одной, как карты в покере. — Параграф второй: контракт считается исполненным при устранении угрозы. Угроза устранена: причиной нападений была кража кладки, кладка возвращена, за две недели ни одного инцидента. Рапорт командира орденского отряда и хроника брата Освальда, заверенная мной, вот в этой папке. И изъятое серебро, сто монет.

Я сделал паузу для эффекта. По результатам переговоров с Гвидо понятно, что это хороший приём.

— И еще вот это.

Поверх стопки легла благодарность старосты Вязовки на гербовой бумаге с печатью. Староста, узнав, что виверна больше не вернётся, расщедрился.

Боргман читал двадцать минут. Я считал, потому что двадцать минут – это хороший знак. Если бы хотел отказать, хватило бы пяти.

Потом мужчина снял очки.

— Вы переписали контракт на уничтожение в контракт на устранение задним числом.

— Я уточнил формулировку в соответствии с фактическими обстоятельствами.

— Это одно и то же.

— Поэтому я и говорю «уточнил».

Боргман смотрел на меня долго. По-моему, где-то глубоко в нём шевельнулось что-то похожее на уважение. Маленькое, робкое, немедленно задавленное гроссбухом, но все же шевельнулось.

— Выплаты будут проведены, но за контракт более низкого ранга, соответственно, — сухо сказал он, а потом добавил: — Господин Ёр, никогда не переходите в казначейство. Я этого не переживу.

Я решил считать это высшей формой комплимента, на которую способен Боргман.

А вот оформление новичков заняло остаток дня и далось тяжелее казначея, тяжелее виверны и, пожалуй, тяжелее всего, с чем я сталкивался за два года, включая тот раз, когда я случайно поджёг библиотеку.

Проблема была не в процедуре, процедуру я знал наизусть: бланк, личные данные, род занятий, особые приметы, судимости, подпись. Десять минут на человека, двадцать, если с вопросами.

Проблема была в Грише.

В графе «род занятий» он потребовал написать «консультант по сохранности имущества».

— Гриша, ты вор.

— Я плут! Честный деловой плут! Это принципиально разные вещи!

— Да кто же ставит слова «честный» и «плут» рядом?

— Тогда пишите «консультант по воровским вопросам». Я консультирую людей о том, как плохо защищено их имущество, методом наглядной демонстрации.

В графе «особые приметы» он продиктовал «неотразим». Я посмотрел на него: метр двадцать чешуйчатого тела, мелкие глазки, хвост, торчащий из-под куртки. Лучше молча так и запишу, спорить бессмысленно. Я уже понял, что с Гришей спорить – это как спорить с морем: оно тебя не слышит, и ему всё равно.

В графе «судимости» наступила долгая пауза. Очень долгая.

— Ну? — сказал я.

— Что «ну»? — невинно спросил Гриша.

— Судимости.

— А, это — он закатил глаза к потолку, и я физически видел, как в его голове перематывается длинный-длинный свиток. — Ну смотрите, что считается судимостью? Если меня поймали и отпустили – это считается?

— Нет.

— А если поймали, побили и отпустили?

— Нет.

— А если поймали, побили, посадили, но я сбежал?

— Это считается.

— Тогда пишите «сведения уточняются».

Мы сошлись на этой формулировке, но не потому, что она была правильной, а потому что перечисление судимостей, я подозреваю, заняло бы отдельный бланк. Возможно, два.

С Мусей было проще и одновременно сложнее. Проще потому, что она не спорила. Сложнее, потому что подписаться она не могла. Грамоте кошкодевочку, видимо, не учили.

— Вот тут, — я показал ей строку для подписи.

Муся посмотрела на перо и на бумагу, потом обмакнула лапку в чернила и поставила отпечаток подушечками. Аккуратный такой, пять маленьких точек и одна большая.

— Красиво, — сказала она, любуясь результатом.

— Нестандартно, — парировал я, — но думаю, сойдет

— Это подпись Муси! Уникальная. Ни у кого такой нет.

Формально она была права. Я заверил отпечаток своей подписью и пошёл дальше.

Бабай стоял рядом и сиял, по-другому не скажешь. Весь его огромный зелёный облик излучал гордость. Это он внёс обоих в список группы, лично, и попробовал бы кто возразить. Он смотрел на Гришу и Мусю так, как отец смотрит на детей, которых привёл записывать в школу.

Лалуна возражать не стала, она просто отвела Гришу в сторону и что-то тихо ему объяснила, держа в руке стрелу, не направляя на него, а просто держа как аргумент. С тех пор Гриша смотрел на неё исключительно в район подбородка, а при приближении эльфийки начинал изучать потолок с глубокой архитектурной заинтересованностью.

Взаимодействие ящера с Анкуриком вышло неожиданнее всего. Они с Гришей с полчаса мерились взглядами рост в рост, глаза в глаза, как два кота на заборе. Я уже готовился к псиблейдам, когда полуэльф вдруг протянул ладонь.

— Пакт, — сказал он. — Если кто-то смотрит на тебя как на хафлинга – я бью. Если на меня – бьёшь ты.

Гриша посмотрел на протянутую ладонь, потом на Анкурика и пожал.

— А если я не замечу?

— Я замечаю за двоих!

— Божественный попугай благословляет союз коротышек! — каркнула сверху Каркаша. — Плодитесь и бдите!

— МЫ НЕ КОРОТЫШКИ!

Хором у них получилось на удивление слаженно. Консур в углу уже что-то записывал на клочке бумаги, бормоча про партию для двух голосов.

***

Через несколько дней, перед отъездом Зари, в столовой я нашёл Рианну.

Орден отзывал отряд конвоировать пленных и докладывать о культе. Паладины уже грузили обоз во дворе.

Девушка сидела за дальним столом с кружкой травяного отвара, без доспеха, в простой форменной куртке. Без сияния, в смысле, без этих нестерпимо отполированных наплечников и нагрудника, она выглядела моложе и устало. Так устало, как не выглядела даже после боя с виверной.

— Господин координатор, — она кивнула на скамью напротив, — садитесь. Рагу сегодня удалось.

Я сел со своей порцией. Какое-то время мы просто ели, и молчать с ней оказалось так же удобно, как думать. Это было не тяжёлое молчание, не неловкое, просто рабочее молчание двух людей, которым не нужно заполнять тишину словами, потому что и без слов всё понятно.

— Тобиаша мы тоже забираем, — сказала она наконец. — В капитуле есть люди, которые всерьез возьмутся за кровавый культ, и тюрьма, из которой не выдают заключенных по поддельной печати.

— Передайте им про «север».

— Обязательно.

Рианна повертела кружку в руках, и я заметил, что пальцы у неё длинные, сильные и с мозолями от меча. Точно не руки придворной дамы. Это руки человека, который каждый день берёт в них что-то тяжёлое и опасное.

— Знаете, что я напишу в рапорте? Что совместная операция с группой «Отбитые из Арушина» прошла успешно.

Я пару секунд молча смотрел на неё.

— Меня поднимут на смех на первом же капитуле.

— Освальд подтвердит, у него всё запротоколировано.

— Особенно ворона, — Рианна улыбнулась. Улыбка было не командирская, а обычная, человеческая, но не менее прекрасная. — Да, кстати, у меня кое-что есть для вас.

Девушка выложила на стол свиток.

— Это копия решения капитула по делу культа для вашей папки. А ещё вот это.

Второй свиток был толще. Я развернул и прочитал заголовок: “Протокол взаимодействия со сторонними группами и дикими тварями. Утверждено капитулом».

— Не может быть.

— Может. Освальда повысили до старшего хрониста, он теперь пишет устав, — Рианна понизила голос. — Там есть пункт «не вступать в богословские споры с бощественными воплощениями».

— Выстраданный пункт.

— Кровью и нервами.

Мы рассмеялись, и я поймал себя на мысли, что не помню, когда последний раз смеялся в рабочее время. Может быть, никогда.

Потом Рианна вспомнила главное.

— Да, и ещё. Мы ходили трактом мимо Косого брода и сделали крюк к скалам, я хотела проверить гнездо, — девушка помолчала, и улыбка у неё стала другой, более мягкой. — Под нишей вся осыпь в скорлупе. И следы, маленькие такие, размером с собачьи. Кажется, детеныш всё-таки вылупился.

Я представил это: осыпь, усеянную скорлупой, и маленькие следы на камне. И где-то в груди потеплело, чем я был немало удивлён. Подумаешь, ящерица. Подумаешь, мы за неё чуть не легли всем сводным отрядом. Но теплело всё равно.

— Вязаный чехол, случайно, не нашли?

— Я высматривала, но не нашла, — серьёзно сказала Рианна. Именно серьёзно, без тени иронии, словно речь шла о важной разведывательной задаче. — Думаю, он теперь часть гнезда.

— Муся будет горда.

Формальные дела кончились, бумаги подписаны, свитки переданы. По всем правилам дальше следовало попрощаться, но Рианна не уходила. Она вертела в руках перчатки и смотрела куда-то в район края стола.

— У меня сегодня свободный вечер, — сказала она наконец, — первый за полтора месяца, и я подумала Вы ведь местный, знаете какое-нибудь тихое местечко? Где можно просто посидеть и выпить в приятной компании?

Сердце сделало что-то странное. Не остановилось и не ускорилось, просто на секунду сбило ритм и тут же вернуло как ни в чём не бывало. Но я заметил это, бухгалтеры замечают любые отклонения от нормы.

— Знаю, — ответил я раньше, чем успел подумать над словами.

— Тогда в семь?

— В семь. «Сонный пескарь», за рыбным рядом. Самая тихая таверна в городе, искатели туда обычно не ходят. Там слишком скучно для них, а хозяин гордится тем, что последняя драка была лет пять назад.

— Скучно,значит, — повторила Рианна и улыбнулась так, словно «скучно» было лучшим, что она слышала за полтора месяца. — Звучит как именно то, чего я хотела бы от сегодняшнего вечера.

Девушка встала и ушла, а я вернулся к остаткам рагу.

После обеда я поднялся к гильдмейстеру. На стол перед ним легли две папки. Старая по культу, разбухшая до неприличия, и новая по «северу», в которую я сложил всё, что Тобиаш выдал в сарае.

Гильдмейстер читал долго. Он перелистывал страницы аккуратно, двумя пальцами, как человек, привыкший обращаться с бумагами, которые могут стать важными. Когда наконец закрыл их, посмотрел на меня поверх папок.

— Надзор за Отбитыми продлевается. Ты неплохо себя показал, Седрик, и кажется, эффективность Отбитых благодаря тебе сильно возросла.

Мужчина поднял ладонь, не давая мне открыть рот.

— История с колдуном дурно пахнет, и ты уже начал расследование в этом направлении. Да, группа разрушает всё, к чему прикасается, но не с тобой, как мы видим своими глазами. Ты хорошо на них влияешь, Сэдрик.

Я высыпал на гильдмейстера кучу возражений, но с самого начала понял, что он не станет к ним прислушиваться. Бьёрн мне говорил, что я останусь с ним надолго, и вот мой надзор продлевают второй раз Как в воду глядел.

На любые мои слова гильдмейстер находил аргументы, так что вскоре я уже просто молча ждал, что он скажет дальше.

— Это теперь твоё постоянное дело, Седрик: кровавый культ, серебро и беглый колдун. Будешь вести параллельно с надзором за группой.

— У меня есть выбор?

— Гоблины.

Три секунды я честно взвешивал гоблинов.

— Понял.

Я взял папку и пошёл к двери.

— Кстати, поздравляю, — сказал мужчина мне в спину. — После сегодняшних подписей у тебя самый большой отряд в гильдии. Семь бойцов, ворона и лучший показатель по спасённым деревням за квартал.

— Это не мой отряд.

Гильдмейстер на это лишь усмехнулся.

***

Внизу, в приёмном зале, Отбитые дожидались выплаты.

Бабай и Муся склонились над чем-то на столе и что-то яростно обсуждали, тыча пальцами. Я присмотрелся и понял, что это карта таверн. Они составляли карту таверн города, и, судя по количеству крестиков, обошли уже не меньше десятка. Гриша в стороне медленно пересчитывал свой аванс с видом ювелира, оценивающего камни. Лалуна стояла рядом и следила за его лапами, и каждый раз, когда Гришины когти задерживались на монете чуть дольше положенного, она едва заметно шевелила пальцами на тетиве. Анкурик следил за всеми остальными, вращая головой, как сова. Консур настраивал лютню, и Каркаша уже набирала воздух для чего-то торжественного.

Я спустился по лестнице, и семь голов повернулись ко мне. Восемь, если считать ворону.

— Ну что, начальник, — пискнул Гриша, — куда нас теперь посылают?

Начальник.

Я открыл рот, чтобы возразить, что я не начальник. Что я координатор, надзиратель, в худшем случае бухгалтер при группе безумцев. Что я никого никуда не веду, а просто иду рядом и показываю, где подписывать.

Но посмотрел на них, на всех семерых и ворону, и не стал ничего говорить.