Музейный вор. Подлинная история любви и преступной одержимости

Michael Finkel

THE ART THIEF: A TRUE STORY OF LOVE, CRIME, AND A DANGEROUS OBSESSION

Copyright © Michael Finkel, 2023

All rights reserved

Подбор иллюстраций Александра Сабурова

© Е. А. Королева, перевод, 2024

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Азбука®

1

Подходя к музею, Стефан Брайтвизер уже готов к охоте, он берет за руку свою девушку, Анну-Катрин Кляйнклаус, они неторопливо подходят к кассе и здороваются – очень милая пара. Затем они покупают за наличные два билета и входят в музей.

На дворе февраль 1997 года, суматошное воскресенье в бельгийском Антверпене, время обеденное, время для краж. В доме-музее Рубенса пара смешивается с туристами и рассматривает скульптуры и полотна, одобрительно кивая. Анна-Катрин со вкусом одета: «Шанель» и «Диор» из секонд-хенда, на плече большая сумка «Ив Сен-Лоран». На Брайтвизере рубашка с воротничком на пуговках, заправленная в элегантные брюки, поверх нее пиджак, который ему несколько великоват, в кармане складной швейцарский нож.

Дом Рубенса – изысканный музей, устроенный в бывшем доме Питера Пауля Рубенса, величайшего фламандского художника семнадцатого столетия. Парочка неспешно проходит по гостиной, по кухне, столовой, пока Брайтвизер мысленно отмечает, где находится боковой выход, и наблюдает за передвижениями охранников. У него в голове уже наметился план нескольких путей отступления. Предмет, за которым они охотятся, находится в дальней части музея, в галерее нижнего этажа с медной люстрой и высокими окнами, часть из которых закрыта ставнями, чтобы защитить экспонаты от полуденного солнца. Здесь же, на богато украшенном деревянном комоде, стоит небольшая витрина из оргстекла, закрепленная на прочном основании. Внутри витрины заключена статуэтка из слоновой кости, изображающая Адама и Еву.

Брайтвизер заметил эту вещицу и подпал под ее очарование, когда несколькими неделями раньше побывал здесь на разведке один: резная статуэтка четырехсотлетнего возраста до сих пор источает внутренний свет, присущий лишь слоновой кости; она кажется ему подлинным совершенством. После той поездки он все время только и думал о статуэтке, мечтал о ней, и потому теперь вернулся в Дом Рубенса вместе с Анной-Катрин.

В любой системе охраны имеются уязвимые места. Недостаток витрины из оргстекла, как он заметил во время разведки, в том, что ее верхняя часть отделится от основания, если выкрутить всего два шурупа. Шурупы, правда, непростые, и ввинчены с тыльной стороны витрины, куда трудно подобраться, но тем не менее их всего два. Слабое место охраны в том, что охранники – живые люди. Им хочется есть. Большую часть дня, как давно известно Брайтвизеру, в любой галерее за посетителями наблюдают смотрители, сидящие на стуле в каждом из залов. Однако во время обеда, когда часть стульев пустует в ожидании тех сотрудников, кто ушел перекусить, оставшиеся смотрители уже не сидят, а переходят из зала в зал через предсказуемые промежутки времени.

Вот туристы действительно раздражают. Даже в полдень их слишком много, и они никуда не торопятся. Самые популярные залы в музее – те, в которых выставлены полотна самого Рубенса, однако его работы слишком большие, чтобы их можно было безопасно похитить, или же, на вкус Брайтвизера, удручающе религиозные. В галерее «Адама и Евы» выставлены предметы, которые Рубенс лично коллекционировал при жизни, включая мраморные бюсты римских философов, терракотовую статую Геракла и немногочисленные масляные полотна голландских и итальянских мастеров. Статуэтка из слоновой кости, вырезанная немецким художником Георгом Петелем[1], тоже, возможно, была подарена Рубенсу.

Когда мимо проходят туристы, Брайтвизер замирает перед какой-нибудь картиной в позе ценителя искусств: либо со скрещенными на груди руками, либо подбоченившись, либо подперев подбородок ладонью. У него в репертуаре более дюжины поз, и все выражают искреннюю заинтересованность и внимание, даже когда сердце у него заходится от волнения и страха. Анна-Катрин наматывает круги возле входа в галерею, время от времени останавливаясь и присаживаясь на скамеечку, при этом неизменно сохраняя безразличный вид и возможность обозревать подходы к двери. В этой части здания камер видеонаблюдения нет. Их вообще всего несколько штук на целый музей, но Брайтвизер отметил, что к каждой тянутся правильные провода, – случается, в маленьких музеях вместо настоящих камер вешают муляжи.

Вскоре наступает момент, когда, кроме парочки, в помещении больше никого нет. Перемена, происходящая в их поведении, разительна – словно масла плеснули в огонь: забыв о «позе ценителя искусств», Брайтвизер стремительно перемахивает через ленту, преграждающую подступы к комоду. Он выуживает из кармана армейский швейцарский нож, выбирает из многочисленных инструментов отвертку и начинает развинчивать присмотренную витрину.

Четыре поворота на каждый шуруп – может, пять. Лично он считает эту статуэтку шедевром: она всего десяти дюймов в высоту, но как изумительно проработаны детали! Прародители смотрят друг на друга так, словно вот-вот обнимутся, позади вокруг древа познания обвился змий, запретный плод сорван, но еще не надкушен – человечество на грани падения. Услышав негромкое покашливание – это знак от Анны-Катрин, – он отскакивает от комода, легкий, проворный, и вновь переходит в режим созерцателя в тот самый момент, когда появляется смотритель. Швейцарский нож снова покоится в кармане, но теперь с выдвинутой отверткой.

Охранник заходит в помещение и останавливается, затем методично осматривает помещение. Брайтвизер дышит ровно. Музейный работник разворачивается, и едва он успевает выйти за дверь, как процесс похищения возобновляется. Вот так Брайтвизер и движется к цели, рывок-пауза-рывок, скачет по залу, стремительный, словно кузнечик: пара поворотов отвертки, покашливание, еще пара поворотов – и так далее.

Чтобы отвинтить первый шуруп под носом у непрерывно входящих и выходящих туристов и смотрителей, требуется десять минут сосредоточенной работы, даже включая осечки. Брайтвизер не носит перчаток: он готов оставить отпечатки пальцев, лишь бы не жертвовать скоростью и чуткостью прикосновений. Второй шуруп поддается не легче, однако в итоге откручивается и он; когда заявляются новые посетители, в очередной раз вынуждая его отскочить, теперь в его кармане уже два шурупа.

Анна-Катрин перехватывает его взгляд с другого конца зала, и он значительно похлопывает себя по груди, давая знать, что готов к завершающему этапу и вполне обойдется без ее большой сумки. Она направляется к выходу из музея. Смотритель заглядывал сюда уже трижды, и, хотя они с Анной-Катрин оба каждый раз оказывались в разных местах, Брайтвизер переволновался. Когда-то давно он работал музейным охранником – сразу после окончания средней школы – и хорошо осведомлен, что вряд ли кто-нибудь заметит такую мелочь, как исчезнувший или наполовину выкрученный шуруп, однако все толковые охранники обращают внимание на посетителей. Крайне нежелательно на протяжении двух обходов охраны подряд оставаться в одном и том же зале и затем что-нибудь из него украсть. Но три обхода подряд – это уже граничит с безрассудством. Во время четвертого, до которого по его часам осталось чуть больше минуты, его не должно здесь быть. Необходимо действовать – либо уходить немедленно.

Ему мешает группа туристов. Он украдкой поглядывает на них. Все они, с аудиогидами в ушах, столпились у одной картины. Брайтвизер решает, что они достаточно увлечены экскурсией. Момент критический: один взгляд какого-нибудь туриста – и его жизнь, считай, кончена, – и потому он больше не мешкает. Он убежден: вора до тюрьмы доводит не поступок. Сомнение.

Брайтвизер подходит к комоду, снимает короб из оргстекла с основания и аккуратно отставляет в сторону. Он хватает статуэтку из слоновой кости, фалды пиджака взлетают, когда он заталкивает добычу сзади под ремень брюк, затем поправляет просторный пиджак, чтобы спрятать статуэтку от посторонних взглядов. Пиджак слегка топорщится, но заметить это сможет только исключительно внимательный наблюдатель.

Он оставляет витрину из оргстекла там, где она оказалась – ему не хочется терять драгоценные секунды, устанавливая ее на место, – и выходит, шагая целеустремленно, но без явной спешки. Он понимает, что столь откровенное похищение будет замечено моментально и непременно поднимется тревога. Приедет полиция. Музей закроют, всех посетителей обыщут.

И все же он не бежит. Бегают карманники и похитители сумок. Он же спокойно продвигается к выходу из галереи, ныряет в ближайшую дверь, которую приметил заранее, – она предназначена для персонала, однако не заперта и не оснащена сигнализацией – и оказывается во внутреннем дворике музея. Он скользит по светлым камням вдоль увитой виноградом стены, и статуэтка колотит его по спине; добравшись до следующей двери, он ныряет туда и оказывается в музейном холле – прямо у главного входа. Он минует билетершу и оказывается на улицах Антверпена. Полицейские, наверное, уже едут, и Брайтвизер сознательно заставляет себя двигаться непринужденно, пошаркивая начищенными до блеска ботинками, пока не замечает Анну-Катрин; вместе они возвращаются на тихую улочку, где припаркована их машина.

Он открывает багажник маленького «опеля» цвета индиго и кладет туда статуэтку. Оба сдерживают вскипающий пузырьками восторг, пока Брайтвизер садится за руль, а Анна-Катрин устраивается на пассажирском сиденье. Ему хочется запустить мотор и с ревом сорваться с места, но он понимает, что ехать надо неспешно, аккуратно притормаживая на всех светофорах на выезде из города. Только когда они сворачивают на скоростное шоссе и он вжимает педаль газа, настороженность покидает его, и оба превращаются в парочку двадцатипятилетних детей, наслаждающихся свободой и скоростью по пути к дому.

2

Их дом скромный – оштукатуренная бетонная коробка с небольшими окнами и красной черепичной крышей. Две сосны бросают тень на клочок травы на заднем дворе. Дом стоит в ряду таких же однотипных домов на одной из окраинных улиц Мюлуза, города с развитой автомобильной и химической промышленностью, расположенного в индустриальном поясе восточной Франции в одном из наименее привлекательных районов страны, исполненной разнообразных красот.

Почти все жилое пространство дома сосредоточено на первом этаже, однако по узкой лестнице, ведущей наверх, можно подняться под самую крышу, где расположены еще две комнаты, тесные и с низким потолком. Дверь в эти комнаты постоянно заперта, ставни на окнах всегда закрыты. В спальню втиснута великолепная кровать с балдахином на четырех столбиках, ее драпировки золотистого бархата перевязаны бордовыми лентами, а сама кровать застелена простынями из красного атласа и завалена подушками. Именно здесь, среди столь внезапной для этого места роскоши, и спят молодые люди.

Когда на следующий день Брайтвизер открывает глаза, первое, что он видит, – «Адама и Еву». Специально ради этого он и поставил статуэтку на свой прикроватный столик. Время от времени он поглаживает вещицу кончиками пальцев, как будто следуя движению резца самого скульптора: по волнам Евиных волос, по чешуйкам змия, по узловатому стволу дерева. Это одна из самых потрясающих работ, какие ему доводилось видеть; вероятно, она стоит раза в два больше, чем все дома в их квартале, вместе взятые.

На его прикроватном столике стоит еще одна вещица из слоновой кости: фигурка Дианы, римской богини охоты и плодородия, сжимающей в воздетой деснице золотые стрелы. Рядом с ней – третья статуэтка, изображающая раннехристианскую святую Екатерину Александрийскую. И четвертая, кудрявый купидон, попирающий ногой череп, – аллегория Любви, что побеждает Смерть. Можно ли найти более вдохновляющее зрелище для начала дня, чем божественное сияние этой коллекции шедевров из слоновой кости?

Оказывается, можно. Рядом со статуэтками из слоновой кости стоит полированная золотая табакерка с ярко-голубой эмалью, изготовленная по заказу самого Наполеона. Взять ее в руки – все равно, что совершить путешествие во времени. Рядом с табакеркой стоит ваза для цветов в виде изогнутой призмы – творение Эмиля Галле, французского художника-стеклодува, работавшего в конце девятнадцатого века. Далее можно заметить предмет постарше: прекрасный серебряный кубок с выгравированными на нем гирляндами и венками, – Брайтвизер представляет себе, как на протяжении веков из этого кубка пили вино короли. Еще тут есть круглые маленькие табакерки очаровательных форм, несколько бронзовых и фарфоровых статуэток и рядом с ними – кубок из раковины наутилуса. Одного только содержимого этого прикроватного столика хватило бы для какой-нибудь музейной выставки.

А ведь есть еще столик Анны-Катрин с другой стороны кровати. И большой шкаф со стеклянными дверцами. И письменный стол, и комод. Все горизонтальные поверхности в комнате заставлены. Серебряные блюда, серебряные кубки, серебряные вазы, серебряные чаши. Золоченые чайные сервизы и мелочь из сплавов олова. Арбалет, сабля, секира, жезл. Поделки из мрамора, хрусталя и перламутра. Золотые карманные часы, золотой сосуд, золотой флакончик для духов, золотая брошь…

Во второй комнате этого любовного гнездышка сокровищ еще больше. Деревянное надалтарное украшение, медное блюдо, железный ящик для пожертвований, витражное стекло. Аптечные склянки и старинные игральные доски. Еще одна коллекция статуэток из слоновой кости. Скрипка, охотничий рог, флейта, труба.

И другие предметы: они громоздятся в креслах, приставлены к стенам, расставлены на подоконниках, сложены на стопки белья, задвинуты под кровать и заброшены на шкаф. Наручные часы, гобелены, пивные кружки, кремневые пистолеты, переплетенные вручную книги и опять же слоновая кость. Шлем средневекового рыцаря, деревянная статуя Девы Марии, украшенные камнями настольные часы, иллюминированный средневековый молитвослов.

Но все это ерунда по сравнению с подлинным великолепием. Самое грандиозное, самые ценные предметы развешаны по стенам – картины маслом, в основном шестнадцатого и семнадцатого столетий, кисти мастеров позднего Возрождения и раннего барокко, изумительно детализированные и красочные, исполненные движения и жизни. Портреты, сельские и морские пейзажи, натюрморты, аллегории, деревенские сценки и пасторали. Картины покрывают стены в обеих комнатах от пола и до потолка, от края стены и до края, сгруппированные по тематическому либо географическому принципу или просто по прихоти души.

Дюжины из этих работ созданы самыми великими художниками своей эпохи: Кранахом, Брейгелем, Буше, Ватто, ван Гойеном, Дюрером, – и их так много, что комнаты, кажется, кружат в водовороте красок, усиленных сиянием слоновой кости, искрением серебра и блеском золота. Все это великолепие, в будущем оцененное арт-журналистами в два миллиарда долларов, стащено в берлогу в мансарде безликого дома на окраине жалкого городка. Эти молодые люди создали реальность, превосходящую любые фантазии. Они живут внутри сундука с сокровищами.

3

На самом деле Стефан Брайтвизер не музейный вор. Во всяком случае, так он считает, являясь, возможно, самым удачливым и результативным музейным вором за всю историю. Он не отрицает, что украл все эти произведения искусства, спрятанные в его комнатах, по большей части с помощью Анны-Катрин Кляйнклаус. Он прекрасно осознает, что́ совершил, и может в подробностях описать некоторые преступления – вплоть до точного числа ступеней, которые преодолел, чтобы вынести что-то из музея.

Он не такой, как остальные музейные воры. Они вызывают у него отвращение – буквально все, даже самые успешные. Как, например, те двое, что, переодевшись в полицейскую форму, заявились в бостонский Музей Изабеллы Стюарт Гарднер накануне Дня святого Патрика в 1990 году. Их впустили внутрь двое охранников, которых воры тут же связали, заклеили им глаза и рты скотчем и приковали наручниками к батарее в подвале.

Грубое ночное ограбление оскорбляет чувства Брайтвизера: он уверен, что произведения искусства необходимо похищать среди бела дня, деликатно, чтобы не вызвать ни малейшего подозрения. Но вовсе не поэтому он исполнен презрения к грабителям из Музея Гарднер. Причина в том, что произошло после. Воры поднялись наверх и сняли со стены самый примечательный экспонат музея, картину Рембрандта 1633 года «Христос во время шторма на море Галилейском». А потом один из воров воткнул в полотно нож.

Брайтвизеру трудно заставить себя даже помыслить о таком: лезвие ножа распарывает работу по краю, краска крошится и осыпается, нити холста лопаются, и так все девятнадцать футов[2] периметра, до тех пор, пока полотно, освобожденное от подрамника и рамы, не закручивается в трубку в последних конвульсиях, а краска при этом трескается и сыплется еще сильнее. Потом воры перешли к другому Рембрандту и повторили все снова.

Брайтвизер работает не так. Не важно, насколько порочны взгляды преступника, но намеренно кромсать или выламывать живописное полотно безнравственно. Действительно, картина в раме, признает Брайтвизер, слишком громоздкий объект для кражи, поэтому сам он, сняв картину со стены, разворачивает ее оборотной стороной и, чтобы избавиться от рамы, осторожно вынимает скобы или гвозди. Если времени на подобные церемонии нет, он отказывается от похищения, но если время позволяет, он проявляет заботу о состоянии холста, который, словно новорожденный младенец, теперь особенно уязвим, и должен быть оберегаем от царапин, деформаций, заломов и грязи.

Воры из Музея Гарднер, по меркам Брайтвизера, вандалы, они без всяких причин изуродовали работы Рембрандта. Рембрандта! Тонкого ценителя человеческих переживаний и божественного света. Воры скрылись, прихватив тринадцать предметов искусства стоимостью в полмиллиарда долларов, однако, даже если картины в конечном счете найдутся, они уже никогда не станут целыми. Как и большинству музейных воров, этим двоим, разбойничавшим в Музее Гарднер, было на самом деле наплевать на искусство. Все, в чем они преуспели, – сделали мир уродливее прежнего.

Брайтвизер настаивает, что он ворует по одной-единственной причине: желая окружить себя красотой, упиваться ею. Далеко не многие похитители культурных ценностей называют эстетику причиной своих поступков, однако Брайтвизер постоянно подчеркивает это: во всех длительных интервью прессе, не отпираясь от своей вины, он описывает свои преступления и переживания с непосредственной живостью и очевидной скрупулезной точностью. Временами он заходит даже дальше. Чтобы в деталях сохранить в памяти все подробности похищения «Адама и Евы», Брайтвизер наскоро замаскировался – надел очки с простыми стеклами, натянул пониже бейсбольную кепку – и вернулся на место преступления, желая припомнить все решающие моменты: выкручивание шурупов и притворное созерцание для отвода глаз. Он проделывал то же самое и после некоторых других похищений. Сотни полицейских рапортов подтверждают основные изложенные им факты.

Он забирает только те предметы, которые волнуют его чувства, и крайне редко – самые ценные. Никаких угрызений совести он не испытывает, поскольку музеи, по его извращенному мнению, попросту являются тюрьмами для искусства. В них всегда многолюдно и шумно, часы посещений ограниченны, присесть толком не на что, нет ни одного тихого уголка, чтобы поразмышлять или прилечь. Организованные группы с гидами, вооруженные селфи-палками, громыхают по всем залам, словно вереница каторжников, скованных общей цепью. А все, что хочется сделать при виде притягательного предмета искусства, в музее делать запрещено, сетует Брайтвизер. В первую очередь, говорит он, следует расслабиться, прилечь на диван или устроиться в кресле. Пригубить какой-нибудь напиток, если хочется. Закусить. Протянуть руку и приласкать произведение искусства, если возникнет такое желание. И вот тогда вы увидите его по-новому.

Взять хотя бы «Адама и Еву» из слоновой кости. «Эта работа являет собой пример продвинутого символизма, усиливающего и без того очевидную слаженность пропорций и утонченный баланс поз». По крайней мере, так скажет вам музейный экскурсовод, и с каждым последующим словом будет все выше воздвигаться стена, отгораживающая вас от шанса испытать хоть какие-то эмоции.

Ну а если украсть статуэтку, следуя совету Брайтвизера, и взглянуть по-новому: левая рука Адама обхватывает Еву за плечи, тогда как другая рука касается ее тела. Первая на этой земле пара, только-только созданная Богом, выглядит безупречно: оба мускулистые, стройные, здоровые, с густыми волосами, полными губами. Ева кокетливо склонила головку. Оба полностью обнажены, по пенису Адама видно, что он обрезан. Ева правой рукой приобняла Адама за спину, притягивая его к себе, левой рукой со слегка согнутыми пальцами прикрывает себя меж бедер.

Так много великих произведений искусства действуют возбуждающе, что наверняка захочется, уверяет Брайтвизер, поставить рядом с ними кровать с четырьмя столбиками, и удобно расположиться под балдахином со своим партнером, если таковой имеется. Когда Брайтвизер покидает кровать, он совершает обход своих помещений с экспонатами, следя за температурой и влажностью, светом и пылью, подобно преданному дворецкому. Его предметы искусства содержатся в лучших условиях, считает он, чем содержались в музеях. Равнять его со всякими вандалами жестоко и несправедливо. Брайтвизер предпочитает, чтобы его считали не музейным вором, а собирателем искусства, практикующим нестандартный способ приобретения. А еще лучше называть его, с вашего позволения, освободителем искусства.

Что же Анна-Катрин? Определить, что она чувствует, гораздо труднее. Она не горит желанием беседовать с репортерами. Однако те немногие, кто общался с ней, в том числе адвокаты, личные знакомые и детективы, весьма подробно повествовали обо всем. Опубликованы фрагменты психологического освидетельствования, как ее, так и Брайтвизера, а также записи их допросов и показаний. А еще семейные видеозаписи и отрывки из частной переписки. Имеются также записи с музейных камер слежения, газетные статьи и заявления полицейских, работников прокуратуры и некоторых представителей мира искусств.

Каждый документ был изучен для восстановления точной картины похищений, хотя самые интимные подробности романтической связи молодых людей и их преступных деяний стали известны только от Брайтвизера. Конечно, полная версия от Анны-Катрин пролила бы свет на общую картину, однако, отвечая на многочисленные вопросы, ей пришлось бы либо свидетельствовать против себя, что, вероятнее всего, повлекло бы за собой наказание, либо откровенно лгать. В таком свете ее молчание представляется мудрым выбором.

Тем не менее, при всей сдержанности комментариев Анны-Катрин, она точно не назвала бы себя освободительницей искусства. И не стала бы предлагать другие извращенные с моральной точки зрения оправдания. Она в этой парочке более прагматична и рациональна. Она твердо стоит на земле, а вот он витает в облаках. Брайтвизер создает аэростат, который унесет их в полет мечты, тогда как Анна-Катрин держит наготове балласт, способный благополучно вернуть их домой. Анна-Катрин, по словам близких людей, расценивает украденные ими предметы с настороженной неоднозначностью: великолепные, но все равно несомненно запятнанные. Совесть же Брайтвизера чиста. Для него красота – единственная подлинная ценность в мире, неизменно обогащающая, из какого бы источника ни приходила. Человек, обладающий красотой в большей степени, соответственно, богаче. Иногда он считает себя одним из самых богатых в мире людей.

Анна-Катрин точно не стала бы причислять себя к богачам – по очевидной причине. Парочка вечно на мели. Брайтвизер клянется, что не ищет финансовой выгоды, никогда не крадет с намерением что-либо продать, ни единого предмета. И это тоже отличает его почти от всех остальных музейных воров. У Брайтвизера так мало денег, что, даже отправляясь на дело, он избегает платных трасс. Время от времени он устраивается на подработку: расставляет товары на полках, разгружает грузовики, обслуживает посетителей пиццерий, кафе, бистро, – но в основном он существует на пособия и подарки от родных. Анна-Катрин работает на полную ставку санитаркой в больнице, хотя платят ей так себе.

Именно по этой причине тайная галерея молодых людей обустроена в таком неподходящем месте. Брайтвизер не может позволить себе квартплату, поэтому живет в доме матери задаром. Комнаты его матери на первом этаже; по его словам, она уважает его личную жизнь и никогда не поднимается к нему. Матери он говорит, что предметы, принесенные ими с Анной-Катрин в дом, – с блошиного рынка либо дешевые подделки, предназначенные оживить скучную мансарду.