Ходжа Насреддин. Пятый визирь Харуна ар-Рашида

© Фёдор Сергеевич Овчинников, 2026

ISBN 978-5-0071-3355-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

✦

ГЛАВА ПЕРВАЯ

В Багдаде в ту пору стояла неслыханная жара. В полдень под палящим солнцем, казалось, готовы были расплавиться даже медные кумганы в чайханах вокруг главной площади. Выложенный мозаикой водоём неподалёку высох до дна. Торговцы закрыли лавки и прятались в тени; во всём Багдаде почти не осталось места, где можно было укрыться от солнца. Чайхана была спасением, тем оазисом прохлады, который собирал под своим навесом довольно пёстрый народ: купцы, менялы, писцы, служивые люди и ремесленники всех мастей. Они лежали на одеялах, лениво позёвывали и всё же не переставали спорить, перекрикиваться, ругаться, смеяться и обсуждать последние городские слухи. В тени, неспешно наливая себе чай, сидела пара шпионов одного из визирей государя, пытаясь выхватить неосторожную фразу или даже взгляд для доноса. Это было непросто, ибо за вольнодумство наказывали жестоко и люди предпочитали держать язык за зубами. Гул голосов был похож на жужжание улья, воздух дрожал от жары. В Багдаде всё шло своим чередом.

Когда под навес вошёл ещё один утомлённый дорогой путник, никто не поднял головы и не обернулся. В его внешности не было ничего примечательного. Судя по одежде, он мог быть и небогатым кади, и разбогатевшим писцом. Халат его не был рван, лишь немного поношен и запылён. Лицо его было украшено небольшой чёрной бородой, но и только. Глаза были веселы и сверкали. Примечательна была лишь огромных размеров книга, заткнутая за расшитый пояс. Он уселся поодаль, скромно, и лишь спустя время (немалое!) хозяин чайханы принёс ему медный чайник и, аккуратно поставив его рядом, удалился.

Размеренный гул, тем временем, был нарушен. Отринув от себя полуденную лень, жарко спорили два почтенных купца, судя по всему, хорошо знакомые друг с другом.

— Рахим, ты не хуже меня знаешь, что законы в Багдаде исполняются неукоснительно благодаря стараниям главного судьи, да благословит его Аллах.

— Старая песня, Муса! Ты славишь главного судью, потому что мы оба прекрасно знаем, как работает здесь закон. Ты продал мне десять кип шерсти, и я заплатил по договорённости, а на проверку весь товар оказался гнилым! Уж не знаю, оставил ли ты её под дождем или твоя шерсть хранилась прямо на земле — дела это не меняет. Расскажи лучше, какими дверями ты воспользовался, чтобы наш почтенный главный судья рассудил наш спор в твою пользу? Сколько ты ему заплатил?

Муса задохнулся от гнева и молчал, выкатив белки глаз. Наконец, кровь отлила от головы, и он медленно перевёл дух:

— Клевета! И на кого — на главного охранителя порядка в наших местах! Хула на почтенного служителя закона! На этот раз ты не отделаешься деньгами.

— Да поразит Аллах молниями тебя и твою торговлю, в этот раз я готов. У меня тоже есть кое-какие связи во дворце, и мы посмотрим, кто из нас останется в дураках, Муса!

Казалось, ещё мгновение — и они кинутся друг на друга, но тут их прервал незнакомец.

— А рассказывают ещё и такое, — вмешался путник, сидевший между ними, как меж двух огней. — Два почтенных торговца заключили сделку: они хотели обменяться хлопком и железом равного веса. На двух пудах железа сошлись, а сколько дать взамен хлопка — никак не могли договориться. Один из них утверждал, что два пуда руды куда тяжелее двух пудов каких-то воздушных белых волокон. Другой же, очевидно, пытаясь вразумить его, доказывал, что два пуда что хлопка, что золота, что железа — это суть одно и то же. Они пошли к достопочтимому судье и изложили свой спор. Судья подумал с минуту и запустил в продавца железа огромным комком хлопка, а в его соперника — увесистыми ножницами, которые всегда были у него под рукой. Да так ловко, что попал чуть ли не прямо в голову купцу. Каждый получил по своей вере, на том суд и закончили.

На мгновение в чайхане воцарилось молчание: каждый будто пытался постичь мудрость судьи. Потом помост зашатался от смеха. Смеялись все: и хмурые ремесленники, и надменные писцы, и Рахим с Мусой, даже шпионы не смогли подавить улыбку.

— Скажи скорее, о незнакомец, — выговорил сквозь смех Рахим, — как же закончилась их сделка?

— О сделке ничего сказать не смогу, почтенный, но судью вскорости посадили на кол по указу государя! И, заметь, кол был далеко не из хлопка!

Рахим замахал руками, пытаясь отдышаться:

— Скажи же своё имя, путник, так удачно подковавший свой разум гвоздями остроумия?

— Моё имя Ходжа Насреддин.

— Что ж, Насреддин, садись ближе, выпьем чаю. Ты, верно, издалека. Ни лошади, ни верблюда, ни осла, ни поклажи — значит, не торговец. Молод, сметлив… Не ищешь ли работы? Такой человек мог бы пригодиться мне, скажем, в суде, — громко добавил Рахим, покосившись на Мусу.

— Работы я не ищу, но и мимо удачи не прохожу, — ответил Насреддин.

— Мудро не по годам, однако имя твоё мне незнакомо. Откуда же ты прибыл?

— Я пришёл из великолепной Бухары. А в Багдад направился за мудростью. Говорят, здесь её достаточно даже для приезжих. И да, ты прав, почтенный: я молод, мне ещё нет двадцати пяти. Но главное достоинство я в себе уже воспитал.

— Какое же?

— Я люблю жизнь! И она, надо сказать, отвечает мне взаимностью.

Так отвечал Насреддин своему новому знакомому, купцу Рахиму. И сила этих последних слов была столь велика, сколь и просты были сами слова. В чайхане каждый будто занимался своим делом, однако один человек не упустил из этой беседы ни слова. Сегодня он был гончаром с руками в глине, вчера — муллой в белом одеянии, завтра мог стать стражником, отдыхающим в тени. Он появлялся в разных местах и под разными личинами, и мало кто узнавал его в лицо.

Звали его Харун ар-Рашид.

✦

ГЛАВА ВТОРАЯ

Харун ар-Рашид в те времена был ещё молод, крепок телом и твёрд духом. Он был высок, хорошо сложен и в прежние годы не раз выходил с саблей против врага. Теперь сабля чаще покоилась в ножнах: после походов на византийские пределы настали годы мирные и сытые, а халифат расцвёл и вступил в пору, которую много позже назовут золотым арабским веком.

Столица его сияла золотом, бурлила людьми, растекалась на великое множество улиц и переулков и стояла грозно, как само провидение, защищённая мощными каменными стенами. Летописцы утверждали, что в ту пору Багдад населял едва ли не миллион жителей. Летописцы вообще склонны преувеличивать всё, кроме собственных ошибок, однако мало какой город во всём свете мог соперничать с блистательной столицей Харуна ар-Рашида.

Жители Багдада любили своего повелителя. Во всяком случае, именно так утверждали дворцовые писцы, поэты, советники и прочие достойные люди, чьё благополучие напрямую зависело от силы этой любви. Сам Харун был действительно щедр, храбр и справедлив, но не настолько доверчив, чтобы судить о положении дел по славословиям тех, кто получал жалованье из его казны.

У государства имелось множество глаз, однако все они почему-то смотрели туда, куда им указывали визири. У государства имелось множество ушей, но слышали они преимущественно речи, приятные государю. Что же касается языка, то он был один и принадлежал тому, кто входил к повелителю с докладом.

По старинному обычаю рядом с престолом Харуна находились четыре великих визиря. Иные придворные тоже величали себя визирями и порою даже требовали соответствующего почтения, но настоящую власть имели только четверо.

Первым и старшим среди них был Абу Амин. Он хранил государственную печать, ведал указами, назначениями и всеми теми бумагами, благодаря которым человек, ещё вчера бывший никем, сегодня становился правителем провинции, а завтра — узником подземной темницы.

Второй визирь, Юсуф ибн-Сахль, распоряжался казной, податями и торговлей. Говорили, что он мог услышать звон упавшего динара из другого конца дворца, особенно если динар падал не в его карман.

Третий, Касим аль-Марвази, надзирал за судьями, городской стражей и тюрьмами. Он знал законы государства столь досконально, что всегда мог найти среди них тот, который был ему необходим.

Четвёртый визирь, Халид ибн-Хамдан, ведал армией, границами и наместниками дальних земель. В отличие от своих товарищей, он гораздо лучше понимал язык меча, нежели язык дворцовых интриг, и потому пользовался при дворе уважением, но редко — доверием.

Каждый из троих последних держал в руках немалую часть государства, однако ни один не мог назначить человека на должность, утвердить указ или привести в движение войско без печати первого — Абу Амина. Сам он не распоряжался ни казной, ни судами, ни армией, но от него зависело, в чьих руках окажутся монета, весы и меч.

Его разума хватило бы на дюжину обыкновенных визирей, а умение видеть и использовать в своих целях тончайшие нити дворцовых интриг было главным его талантом. Если двое придворных вечером шептались за колонной, к утру Абу Амин уже знал, о чём они говорили, а к полудню — зачем.

Так Абу Амин возвышался над остальными тремя, уступая во власти лишь самому повелителю правоверных. Через его руки проходили государственные бумаги, а вместе с бумагами — тайны, просьбы, доносы и чужие судьбы.

Там, где не помогал кинжал, в ход шло зелье; где не помогало зелье — клевета, а если бессильной оказывалась и она, всегда находился писец, способный добавить в старую бумагу несколько новых строк. Дворец часто напоминал кипящую массу людей — служивых и начальствующих, военных и духовных, великих мудрецов и отвратительных проходимцев. И в центре этого котла, в самом пекле, неизменно находился Абу Амин.

Харун ценил его ум, пользовался его услугами и не доверял ему. Впрочем, в полной мере государь не доверял никому из своих визирей. Именно поэтому время от времени он переодевался простолюдином и выходил в город без охраны, желая своими глазами увидеть, что творится в его возлюбленном Багдаде. Советники считали эту привычку опасной, визири — оскорбительной, а начальники городской стражи — особенно неприятной. Никто из них не знал, в какой день повелитель правоверных окажется рядом и услышит то, чего слышать ему совершенно не полагалось.

Именно во время одной из таких прогулок Харун и оказался в чайхане на главной площади, где услышал разговор Насреддина с Рахимом.

К вечеру жара понемногу отступила. Солнце всё ещё висело над городом раскалённым медным щитом, но тени от домов стали длиннее, торговцы начали открывать ставни, а уличные собаки перестали обвинять небо в своих страданиях и выбрались из-под повозок.

Насреддин допил чай, расплатился несколькими мелкими монетами и поднялся. Из-за расшитого пояса выглядывала толстая книга в потемневшем кожаном переплёте, страницы которой были испещрены непонятными письменами, чертежами небесных светил и знаками, не похожими ни на один известный алфавит. Сам Насреддин утверждал, что с её помощью можно узнать прошлое, увидеть сокрытое и предсказать будущее. Правда, он никогда не уточнял, заключалась ли эта удивительная способность в книге или в её владельце. Простившись с Рахимом и ещё раз заверив, что сообщит, если всё-таки надумает искать работу, молодой бухарец покинул чайхану.

Харун подождал немного и последовал за ним. Он сам ещё не вполне понимал, что именно заинтересовало его в этом молодом человеке. Насреддин не сказал ничего такого, чего государь не слышал бы раньше от поэтов, мудрецов и странствующих дервишей. Но поэты говорили о любви к жизни за деньги, мудрецы — ради почтения учеников и последователей, а дервиши — потому, что, кроме собственной жизни, за душой у них ничего не было. Насреддин же произнёс это так, словно состоял с жизнью в давнем сговоре.

На площади он повернул к Медным рядам. Харун держался поодаль, не выпуская из виду запылённый халат и большую книгу. Однако возле ряда лавок дорогу ему перегородила телега с дынями, затем навстречу двинулось стадо коз, среди которых, судя по их поведению, не было ни одной воспитанной, и на несколько мгновений Насреддин исчез из виду.

Зато совсем рядом послышались крики.

Четверо городских стражников окружили старого водоноса. Рядом стояли два больших кожаных бурдюка. Один валялся на земле, медленно выпуская воду в пыль. Сухая земля жадно впитывала драгоценную влагу, нисколько не интересуясь, уплачена ли с неё положенная подать.

— Я уже заплатил утром! — повторял водонос. — Вот знак сборщика, почтенный. Посмотри сам!

Он протянул небольшую деревянную дощечку. Мансур, возглавлявший отряд стражников, лениво повертел её в пальцах и бросил на землю. Это был широкоплечий мужчина с тяжёлыми усами и недобрым взглядом.

— Утром ты заплатил за день, а кто будет охранять тебя вечером?

— Но солнце ещё не село!

— Потому мы и берём с тебя только половину.

— Какую половину? Ты требуешь столько же!

— Значит, те, кто стоял здесь утром, взяли с тебя вдвое меньше положенного. Поблагодари Аллаха за удачу и не задерживай честных людей.

Двое стражников засмеялись. Третий, совсем молодой, отвёл глаза.

Водонос опустился на колени, собирая рассыпавшиеся монеты. Монет было немного, и по лицу водоноса нетрудно было понять, что других у него не осталось.

— И что же вы охраняете за эти деньги? — спросил Харун ар-Рашид.

Стражники обернулись.

Он стоял в нескольких шагах от них, всё ещё в одежде гончара, с пятнами засохшей глины на руках. В его голосе не было ни гнева, ни угрозы, но Мансур сразу нахмурился.

— Мы охраняем порядок.

— От кого?

— От воров, смутьянов и людей, задающих лишние вопросы.

— И много ли в Багдаде таких людей?

— Одним только что стало больше.

Стражники снова засмеялись, но молодой опять промолчал. Харун подошёл ближе и поднял деревянный знак водоноса.

— Здесь стоит печать городского сборщика. Подать уплачена до завтрашнего утра.

— Ты, я вижу, грамотный гончар.

— Иногда полезно уметь прочитать то, из-за чего тебя собираются ограбить.

Улыбка исчезла с лица Мансура.

— Следи за языком.

— Лучше ты следи за руками. Одна из них уже тянется к чужим деньгам.

Стражник справа шагнул вперёд и ударил Харуна кулаком в живот. Удар был тяжёлым, рассчитанным на старика или ремесленника, привыкшего склонять голову. Харун отступил на полшага, выпрямился и посмотрел на него так, что тот невольно попятился.

Устыдившись перед товарищами, стражник снова бросился вперёд, целясь Харуну в лицо. На этот раз Харун перехватил его руку, вывернул и одним движением бросил нападавшего в пыль между бурдюками.

Остальные схватились за оружие.

Харун мог продолжить. В походах ему доводилось биться с людьми куда опаснее этих четверых. Но шум уже привлёк людей, торговцы начали выглядывать из лавок, а Мансур приказал:

— Взять его!

Государь не сопротивлялся.

Он решил посмотреть, куда его отведут, кому передадут собранные деньги и чьим именем прикроют разбой. Харун был спокоен: при необходимости достаточно было предъявить золотой перстень с личной печатью халифа — знак, который узнавал всякий начальник, имевший право получать дворцовые приказы.

Ему связали руки.

Во время короткой борьбы пояс сместился, и спрятанный в его складках перстень выскользнул на землю. Никто из стражников этого не заметил. Зато заметил Насреддин. Он наблюдал за происходящим из-за телеги с дынями и, едва золото блеснуло в пыли, шагнул вперёд, накрыв перстень сандалией.

Начальник отряда дождался, пока водонос соберёт рассыпавшиеся монеты, выхватил их из его ладони и ссыпал в свой поясной кошель. Харуна толкнули вперёд. Толпа расступилась. В Багдаде любили смотреть, как уводят других людей, ибо это служило убедительным доказательством того, что сегодня не уводят тебя.

Мансур служил в городской страже уже пятнадцать лет и за это время твёрдо усвоил две истины: закон следует уважать, а деньги — пересчитывать. Первую он охотно внушал другим, второй придерживался сам.

Харуна повели не к городскому судье, как он ожидал, а к реке. Там, между складами торговцев зерном и красильщиков, стояло низкое каменное здание с узкими окнами. Над дверью висела потемневшая доска с полустёртой надписью: здесь находилась тюрьма. Судя по запаху сырости, старой соломы и человеческого страха, стража трудилась весьма усердно.

Внутри находились ещё двое задержанных: мальчишка с разбитой губой и худой старик в одежде писца. Оба сидели на полу, прислонившись к стене.

Мансур вытряхнул на стол монеты водоноса и добавил их к небольшой груде серебра.

— Запиши: добровольное пожертвование на охрану рынка, — приказал он молодому стражнику.

— Но водонос не пожертвовал их добровольно, — заметил тот.

В комнате стало тихо.

Мансур медленно повернул голову.

— Как тебя зовут?

Молодой побледнел.

— Карим.

— Давно служишь, Карим?

— Третий месяц.

— Оно и видно. Через месяц ты научишься отличать добровольное пожертвование от недобровольного. А если не научишься, четвёртого месяца у тебя не будет.

Карим поспешно склонился над дощечкой.

Харуна обыскали. Перстня при нём не оказалось.

Сначала Харун решил, что перстень забрал один из стражников. Но по их поведению было ясно: никто из них не понимал, кого привёл в тюрьму. Мансур уселся за стол, пересчитал монеты дважды и только после этого обратил внимание на пленника.

— Кто ты такой?

— Гончар.

— И все гончары теперь читают распоряжения городской стражи?

— Только те, кто не хочет дважды платить за один разбитый кувшин.

— Кто тебя послал?

— Любопытство.

— Скверный господин. Жалованья не платит, а неприятностей доставляет много.

Мансур изучал его лицо. Харун выдержал взгляд спокойно, однако стражник был не настолько глуп, каким казался на рынке. Обыкновенные ремесленники после первого же удара либо просили прощения, либо начинали ругаться. Этот человек не делал ни того ни другого. Он смотрел по сторонам, запоминал лица и слишком внимательно слушал, когда стражники называли имена сборщиков.

— Может быть, ты шпион судьи? — спросил Мансур.

— А разве судья не знает, чем занимаются его люди?

— Значит, не судьи.

Мансур задумался.

Харун понял, что игра стала опаснее. Он собирался добраться до начальника стражи или городского судьи, предъявить перстень и после этого проследить всю цепь до дворца. Но перстень исчез, а люди Мансура явно не собирались вести его к законной власти.

— Доставь меня к начальнику городской стражи, — приказал он.

Мансур удивленно поднял брови.

— Приказывает…

— Доставь меня во дворец.

Стражники засмеялись.

— Может быть, сразу к повелителю правоверных? — спросил один из них.

— Это будет быстрее, — ответил Харун. — Потому что я и есть Харун ар-Рашид.

Смех стал громче.

Даже писец у стены поднял голову. Мальчишка с разбитой губой посмотрел на Харуна с неподдельным восхищением: до сих пор он считал себя единственным человеком в тюрьме, которому ударили по голове слишком сильно.

Не смеялся только Карим. Молодой стражник внимательно смотрел на пленника, словно пытался вспомнить, где прежде мог видеть это лицо. Но Мансур хлопнул ладонью по столу.

— В подвал его. До ночи пусть посидит.

Харуна отвели вниз и заперли в тесной каменной клети. Через узкое окно под потолком проникал мутный вечерний свет. Где-то совсем близко плескалась река. Он сел на охапку сырой соломы и впервые позволил себе спокойно обдумать положение.

За стеной разговаривали Мансур и один из стражников.

— А если его действительно кто-то послал?

— Тогда тем более нельзя вести к судье.

— Что с ним делать?

— Ночью отвезём к старой пристани. Привяжем камень потяжелее и бросим в воду.

— А остальные?

— Писца отпустим, когда заплатит его брат. Мальчишку продадим каменотёсам. За молодых сейчас дают хорошо.

— А этот?

— Этот слишком много видел.

Шаги удалились.

Харун поднялся и взялся за железные прутья. Ржавые и старые, они всё же держались крепко. Он мог позвать, угрожать, ещё раз назвать своё имя. Это ничего не меняло. Без перстня он был всего лишь избитым бродягой, утверждавшим, что ему принадлежит весь Багдад.

Никогда прежде собственный город не казался ему таким чужим.

Во дворце его ожидали четыре великих визиря, сотни стражников, придворные, полководцы и палачи. Но никто из них не знал, где он находится. В эту минуту Харун охотно обменял бы всю их мудрость, власть и преданность на одного человека, способного задать Мансуру правильный вопрос.

А между тем такой человек находился совсем близко. И, что особенно удивительно, пока ещё не получил от Харуна ни должности, ни жалованья.

✦

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Жалованье стражникам платили небольшое, а ночь в Багдаде наступала быстро и сулила немало опасностей. Ещё недавно солнце висело над городом, словно раскалённый медный щит, а теперь между домами уже сгущалась темнота, и только верхушки минаретов ещё хранили последние отблески дня.

Насреддин дождался, пока стражники уведут пленника и толпа начнёт расходиться. Потом убрал ногу с перстня и поднял его из пыли.

На его плоской грани была искусно вырезана государственная печать.

Эту печать Насреддин видел прежде на указах, прибитых к городским воротам. Большинство указов запрещало простым людям делать то, чем знатные занимались совершенно беспрепятственно, поэтому печать Харуна ар-Рашида, повелителя правоверных, была знакома каждому, даже не умевшему читать.

Насреддин посмотрел вслед стражникам.

— Вот оно что, — тихо произнёс он.

Он раскрыл книгу, положил перстень на страницу с кругами, линиями и непонятными письменами и некоторое время разглядывал её так, будто советовался со светилами.

Светила ничего не ответили.

Впрочем, Насреддин и не нуждался в их совете. Он спрятал перстень между страницами и отправился вслед за стражниками.

До каменного дома возле Тигра он дошёл уже в сумерках. Здание стояло в узком переулке между складами красильщиков и торговцев зерном. Окон в нём было мало, зато дверей оказалось две: большая, окованная железом, выходила в переулок, а маленькая виднелась со стороны реки.

Возле большой двери сидел стражник и лениво обмахивался краем халата. Насреддин прошёл мимо, не взглянув на него, спустился к воде, обошёл здание и устроился за грудой старых корзин.

Ждать пришлось недолго.

Маленькая дверь приоткрылась, и наружу вышел молодой стражник — тот самый, что на площади отводил глаза. В руках он держал глиняный кувшин.

— Карим! — крикнули ему из дома. — И масла захвати! Светильник опять коптит!

Юноша что-то ответил и направился к рынку. Насреддин подождал, пока он свернёт в безлюдный переулок, а затем вышел ему навстречу.

Карим остановился.

— Чего тебе?

— Я хотел спросить, долгую ли жизнь ты намерен прожить?

Рука стражника сразу легла на рукоять меча.

— Убирайся.

— Это и есть твой ответ?

— Я позову товарищей.

— Зови. Вместе вы, должно быть, лучше умеете отвечать на простые вопросы.

Карим узнал его.

— Ты был на площади.

— Был.

— Следил за нами?

— Нет. Я шёл по своим делам. Просто ваши дела оказались громче моих.

Стражник оглянулся. Переулок был пуст.