- -
- 100%
- +
— Двадцать лет — это серьезный срок. За убийство дают меньше, а за хорошее поведение выпускают раньше.
Я усмехнулась собственным мыслям, поправляя идеально выглаженный манжет белой блузки. В зеркальной витрине отразилась ухоженная женщина средних лет: прямая спина, строгая укладка «волосок к волоску», сдержанный макияж, скрывающий легкие тени под глазами. Продавец-консультант ювелирного дома «Эстет» Люция Фиалкова. Образец надежности, вкуса и бесконечного терпения.
На бархатной подушечке передо мной лежали они. Часы. Швейцарская механика, сапфировое стекло, ремешок из аллигатора. Строгие, но с характером. Именно такие, какие нужны мужчине, мечтающему выглядеть хозяином жизни, даже если на самом деле он просто перекладывает бумажки в офисе средней руки.
— Вы все-таки решились, Люция Владимировна? — Жанночка, моя сменщица, молоденькая девочка с вечно удивленными глазами, смотрела на меня с благоговением. — Они же стоят… ну, как крыло от самолета.
— Антон давно о них мечтал, — я улыбнулась, чувствуя привычное тепло в груди при мысли о муже. — У него сейчас непростой период на работе. Ему нужна поддержка. Вещь, которая скажет ему: «Ты значим, ты успешен, я в тебя верю».
Я аккуратно, словно священную реликвию, уложила часы в фирменную коробку из темного дерева. Щелкнул замок. Этот звук показался мне самым приятным за последние полгода.
Полгода. Ровно столько я откладывала каждую копейку с премий и процентов от продаж. Жанночка была права — цена кусалась. Ради этого подарка пришлось пожертвовать курсом биоревитализации, о котором настойчиво напоминал косметолог, забыть о новых зимних сапогах (старые еще послужат, если поменять набойки) и даже пересмотреть рацион в сторону «попроще и подешевле». Я экономила на себе с маниакальным упорством отличницы, готовящейся к главному экзамену.
Но оно того стоило. Сегодня у нас фарфоровая свадьба. Двадцать лет.
Я провела пальцем по крышке коробки. Антон обрадуется. В последнее время он стал раздражительным, дерганным, все время жаловался, что его недооценивают, что он достоин большего. Этот подарок должен стать тем самым якорем, который вернет ему уверенность. И, может быть, вернет нам ту близость, которая куда-то испарилась за последние пару лет, уступив место вежливой соседской прохладе.
— Бегите уже, Люция Владимировна, — подмигнула Жанна, забирая у меня ключи от сейфа. — Я закрою кассу. У вас сегодня романтический вечер, нельзя опаздывать. Вы и так тут живете.
— Спасибо, Жанн. С меня шоколадка.
Я переоделась в подсобке, сменив форменный футляр на свое любимое, пусть и не новое, кашемировое пальто. Ноги гудели после двенадцати часов на каблуках — профессиональная болезнь ювелирных консультантов. Мы продаем роскошь, стоя на ногах, пока богатые клиентки неспешно выбирают бриллианты, сидя в мягких креслах. Но сегодня эта усталость была приятной. Она была платой за чудо, которое я несла в сумочке.
Выйдя на улицу, я вдохнула прохладный осенний воздух. Город уже зажигал огни, витрины магазинов соревновались в яркости, а люди спешили домой, пряча носы в шарфы. Я тоже спешила. Но не просто домой, а в свою маленькую крепость, которую я так старательно оберегала и обустраивала все эти годы.
По дороге я заглянула в кондитерскую «Сладкая жизнь». Здесь пахло ванилью, корицей и свежей сдобой — запахи, от которых мгновенно просыпался аппетит, но которые я привыкла игнорировать ради фигуры.
— Мне, пожалуйста, «Графские развалины», — попросила я девушку за прилавком. — Самый большой.
Я терпеть не могла этот торт. Слишком жирный, слишком сладкий, тяжелый масляный крем, безе, которое крошится и липнет к зубам. Я любила легкие муссы с ягодами или чизкейки. Но «Развалины» обожал Антон. Он мог съесть половину торта за один присест, запивая крепким чаем и блаженно щурясь. А я любила смотреть, как он ест. В этом была какая-то материнская нежность, которую я перенесла на мужа за неимением детей.
— Праздник? — улыбнулась продавщица, перевязывая коробку золотистой лентой.
— Годовщина, — гордо ответила я. — Двадцать лет вместе.
— Ого! Поздравляю. В наше время это редкость. Сейчас все разбегаются через год-два. Терпения не хватает.
— Терпение — это фундамент брака, — ответила я своей любимой мантрой, расплачиваясь картой. На счету оставались копейки до аванса, но это не имело значения. Главное — часы и торт.
Я вышла из кондитерской, нагруженная пакетами. В одной руке — драгоценное время, в другой — калорийная бомба любви. Идеальный набор идеальной жены.
До дома было минут пятнадцать пешком через сквер. Я шла, глядя под ноги, чтобы не угодить шпилькой в трещину на асфальте, и прокручивала в голове сценарий вечера. Антон должен быть еще на работе, у него совещание до восьми. Я успею приготовить ужин — купила стейки из мраморной говядины (еще одна брешь в бюджете) и бутылку хорошего красного вина. Накрою стол, зажгу свечи. Когда он придет, уставший и злой на весь мир, его встретит уют, вкусная еда и жена, которая смотрит на него с восхищением.
«Может быть, сегодня…» — мелькнула шальная мысль. Мы не были близки уже месяцев пять. Антон ссылался на стресс, на усталость, на то, что «мы уже не студенты, чтобы скакать как кролики». Я понимала. Я терпела. Я ждала. Я ведь мудрая женщина, я знаю, что у мужчин бывают кризисы. Главное — не давить, не пилить, а создавать условия.
Я подошла к своему дому. Сталинская пятиэтажка с высокими потолками и толстыми стенами, наследство от бабушки. Моя гордость и моя крепость. Я помнила, как мы с Антоном делали тут ремонт десять лет назад. Точнее, делала я — нанимала бригаду, выбирала обои, ругалась с прорабами, пока Антон «искал себя» в очередном стартапе. Но он тогда так радовался результату, так гордо водил друзей по квартире, говоря: «Вот, зацените, какую берлогу мы отгрохали». Я не поправляла. «Мы» — так «мы».
Во дворе было тихо, только ветер шуршал облетевшей листвой. Я уже достала ключи от подъезда, как вдруг мой взгляд зацепился за знакомый силуэт автомобиля.
Черный кроссовер, кредит за который был оформлен на меня (у Антона тогда была плохая кредитная история из-за просроченного микрозайма), стоял прямо у нашего подъезда. И как стоял! Криво, по диагонали, перегородив пандус для колясок и заехав одним колесом на газон, который баба Маня с первого этажа возделывала с фанатизмом японского садовника.
— Господи, Антон… — прошептала я, чувствуя укол стыда за мужа. — Ну сколько раз просила парковаться по-человечески.
Но тут же стыд сменился тревогой.
Почему он дома? Время — половина седьмого. Он говорил, что у них стратегическая сессия по запуску какой-то цифровой экосистемы, и он задержится минимум до девяти.
Я подняла голову. В окнах нашей квартиры на третьем этаже горел свет. Причем не приглушенный свет бра в спальне, а яркая люстра в гостиной.
Сердце пропустило удар. Что-то случилось. Заболел? Давление скакнуло? У Антона бывает, он же такой мнительный. Или, не дай бог, уволили? Сейчас в IT-сфере такие сокращения… Если его уволили, он сейчас в депрессии. Лежит, наверное, на диване, смотрит в потолок, переживает крушение надежд.
«Бедный мой», — пронеслось в голове. Вся романтическая шелуха с предвкушением сюрприза мгновенно слетела. Включился режим «Чип и Дейл спешат на помощь». Я перехватила поудобнее коробку с тортом и почти побежала к двери подъезда.
Забыв про гудящие ноги, я взлетела на третий этаж, игнорируя лифт. В голове уже строился новый план: сначала успокоить, напоить чаем с мятой, выслушать, погладить по голове, а потом уже, когда он выдохнет, вручить часы как символ того, что жизнь продолжается.
У двери я замерла. Прислушалась. Тишина.
Я аккуратно, стараясь не звякнуть, вставила ключ в замочную скважину. Нижний замок. Верхний он никогда не закрывал, ленился. Ключ повернулся мягко, смазанный механизм щелкнул едва слышно.
Я приоткрыла тяжелую металлическую дверь и шагнула в полумрак прихожей.
— Антоша, я дома… — начала было я, но голос застрял в горле.
Вместо привычного, родного запаха нашего дома — смеси ароматов свежего кофе, моего кондиционера для белья и легкой нотки старого паркета — мне в лицо ударило нечто чужеродное.
Пахло приторно-сладко. Дешевыми, удушливыми духами, напоминающими запах сахарной ваты, сбрызнутой мускусом. Этот запах был вездесущим, агрессивным, он словно заявлял права на территорию, вытесняя уютный воздух моего жилища. Так не пахнет лекарство от давления. Так не пахнет мужской депрессией.
Я стояла на пороге, не в силах сделать второй шаг. Мозг, привыкший к логике и упорядоченности, отчаянно пытался найти рациональное объяснение. Может, он разбил флакон моих духов? Нет, у меня таких нет и никогда не было, я предпочитаю холодные, горьковатые ароматы. Может, приходила соседка? Но баба Маня пахнет корвалолом и пирожками, а соседка сверху — дорогим селективом.
Мой взгляд опустился вниз, на коврик для обуви. И мир, который я строила по кирпичику двадцать лет, пошатнулся.
Там, где обычно стояли домашние тапки Антона (ортопедические, я специально заказывала, чтобы у него не уставали ноги), валялись его уличные ботинки. Грязные, со следами осенней слякоти. Он даже не удосужился поставить их на поддон. Но не это заставило меня похолодеть.
Рядом с его грубыми ботинками, словно насмешка, валялись туфли.
Ярко-красные. Лаковые. На огромной, вульгарной шпильке и скрытой платформе. Я профессионал, я работаю с эстетикой каждый день, поэтому мой глаз автоматически отметил детали, даже когда мозг отказывался верить. Красная подошва — попытка закосить под Christian Louboutin. Но это была грубая, дешевая реплика. Кривые швы, клей на стыке подошвы, слишком яркий, «химический» оттенок красного. И размер…
Это был крошечный, золушкин 36-й размер. Мой — уверенный 39-й.
Я моргнула, надеясь, что это галлюцинация от усталости. Что сейчас я открою глаза, и красные пятна исчезнут. Но туфли никуда не делись. Они лежали небрежно: одна туфля на боку, другая чуть дальше, словно их скидывали в спешке, на ходу срывая одежду.
Рядом на пуфике валялась чужая куртка — короткая, из эко-кожи, с каким-то нелепым мехом на капюшоне.
Из глубины квартиры, со стороны гостиной, донесся звук.
— Дзынь! — звон разбитого стекла. Тонкий, жалобный.
Я вздрогнула. Это был звук богемского хрусталя. Фужеры из набора, который подарили мои родители нам на свадьбу. Мы доставали их только по большим праздникам.
Следом раздался женский смех. Не просто смех, а визгливое, жеманное хихиканье, от которого у меня свело скулы.
— Ой, котик! Ты такой неуклюжий! — пропищал голос, в котором не было ни капли интеллекта, зато было море самодовольства. — Это же на счастье?
Я замерла, вцепившись побелевшими пальцами в пакет с тортом «Графские развалины». Название вдруг показалось мне зловещим предзнаменованием.
В ответ раздался голос моего мужа. Того самого Антона, который, по моей версии, должен был сейчас страдать от давления или несправедливости мира. Голос был вальяжным, пьяноватым и до тошноты довольным.
— Конечно, на счастье, детка! — прогремел он басом, который обычно использовал, когда хотел пустить пыль в глаза. — Не парься. Купим новые. Эта посуда все равно старая рухлядь, совок. Как и весь этот ремонт. Давно пора все тут выкинуть и сделать хай-тек. Под тебя, моя королева.
Холод. Ледяной, абсолютный холод начал разливаться от солнечного сплетения к кончикам пальцев.
«Старая рухлядь». «Совок».
Это он говорил про квартиру, которую я любила каждым сантиметром. Про ремонт, в который я вложила душу. Про бокалы, которые были памятью о моих родителях.
Но страшнее всего было не это. Страшнее было то, как он это сказал. С пренебрежением. С легкостью человека, который уже все решил и перечеркнул двадцать лет жизни, как неудачный черновик.
Я медленно, очень медленно, словно во сне, поставила коробку с тортом на тумбочку в прихожей. Рядом положила бархатный футляр с часами за полмиллиона рублей. Они вдруг показались мне невероятно тяжелыми, словно внутри был не механизм, а кусок могильной плиты.
— Ну иди ко мне, мой тигр… — снова пропищала «королева» из гостиной. — Хватит болтать. Я хочу продолжения.
— Сейчас, крошка. Сейчас твой тигр покажет тебе, кто тут главный хищник… — голос Антона удалялся в сторону спальни.
Шарканье ног. Шуршание одежды. Хлопок двери.
Я стояла в прихожей, глядя на свое отражение в зеркале шкафа-купе. Та же женщина, что и час назад. Те же глаза, та же укладка. Но внутри было выжженное поле.
Кот Арчибальд, огромный рыжий мейн-кун, бесшумно спрыгнул со шкафа. Обычно он встречал меня у двери, требуя еды и ласки, но сегодня он сидел на самом верху, в засаде. Его желтые глаза смотрели на меня с мрачным пониманием. Он не вышел к ним. Он ждал меня.
Кот подошел и боднул меня головой в ногу, тихо, утробно мяукнув. Этот звук, единственный искренний звук в этой квартире, вывел меня из ступора.
Я не заплакала. Слезы — это для тех, кому больно. Мне не было больно. Мне было… ясно.
Словно кто-то протер мутное стекло, через которое я смотрела на свою жизнь, грязной тряпкой, а потом разбил его вдребезги.
Я посмотрела на красные туфли 36-го размера.
Посмотрела на пакет с часами.
Посмотрела на дверь спальни, за которой начиналась какая-то возня.
— Ну что ж, Антон, — прошептала я одними губами, чувствуя, как внутри вместо сердца начинает раскручиваться ледяной вихрь. — Ты хотел хай-тек и новую жизнь? Будет тебе новая жизнь. И перформанс будет. Незабываемый.
Глава 2. Тихая охота
Говорят, что у каждого дома есть свой запах. Наш всегда пах безупречностью: тонким ароматом свежемолотого кофе, воском для паркета и едва уловимой ноткой моих любимых духов с запахом горького апельсина. Но сегодня мой дом пах чужим, вульгарным торжеством. Этот запах — приторная смесь дешевого мускуса и сахарной ваты — висел в воздухе плотным маревом, оскорбляя мои рецепторы.
Я стояла в прихожей, прислонившись спиной к входной двери, и чувствовала, как металл холодит лопатки через кашемир пальто. Внутри меня было странно. Не было слез, не было желания кричать или ворваться в спальню, размахивая сумочкой. Вместо этого включился мой «профессиональный режим». В ювелирном салоне, когда клиент ведет себя неадекватно или пытается подменить камень, я не впадаю в истерику. Я становлюсь ледяной, предельно вежливой и смертельно опасной для его репутации.
Из глубины квартиры, там, где наша спальня граничила с ванной комнатой, донесся резкий гул водопроводных труб. Старая «сталинка» отозвалась на включение воды привычным стоном.
Они зашли в душ. Вместе.
Этот звук стал для меня стартовым пистолетом. У меня появилось «окно» — пятнадцать, может, двадцать минут, пока шум воды будет надежно скрывать мои передвижения.
Я медленно, стараясь не шуршать, сняла сапоги. Оставила их прямо у порога, рядом с этим алым недоразумением тридцать шестого размера. В одних носках я ступила на паркет. Он не скрипнул — я знала каждую его трещинку, каждую плашку, которую сама же выбирала в строительном гипермаркете десять лет назад, пока Антон рассуждал о «высоких материях» и «дизайнерском минимализме».
Арчибальд, мой рыжий мейн-кун, бесшумно спрыгнул со шкафа. Его огромные желтые глаза светились в полумраке прихожей. Кот не подошел ластиться. Он замер, припав к полу, и его хвост нервно дернулся, словно он выслеживал крупную, но очень неприятную добычу.
— Тише, Арчи, — одними губами прошептала я. — Мы на охоте.
Первым делом я прошла в гостиную.
Картина была красноречивее любого признания. На спинке моего любимого кресла, обтянутого благородным серым льном, висел розовый бюстгальтер. Синтетическое кружево, торчащие нитки — типичный «ширпотреб», который в нашем ювелирном называют «бижутерией для бедных духом». На полу валялись джинсы Антона. Те самые, которые я купила ему в прошлом месяце, убедив, что этот крой стройнит его начинающее тяжелеть тело. Рядом — леопардовая блузка, брошенная так небрежно, словно её сорвали в приступе нетерпения.
На журнальном столике стоял хрусталь. Мои бокалы. Те самые, из набора, который папа привез из Праги. Один из них лежал на боку, тонкая ножка была сломана. Красное вино — мое любимое «Саперави», которое я берегла для нашего вечера — впиталось в светлую древесину стола, напоминая кровавую рану.
Меня накрыла волна такой острой, кристально чистой брезгливости, что на мгновение потемнело в глазах. Это был не просто адюльтер. Это было осквернение моего пространства, моего труда, моей жизни.
Я развернулась и пошла на кухню. Мои движения были точными и скупыми. Под раковиной всегда лежал рулон черных мешков для мусора — плотных, на сто двадцать литров, предназначенных для чего-то тяжелого и грязного.
Идеально.
Я оторвала один мешок, и он с сухим шелестом расправился в моих руках.
Возвращение в гостиную заняло три секунды. Я начала «уборку». Первыми в черный зев пластика отправились джинсы Антона. Я не складывала их — я запихивала их скомканными, стараясь не касаться ткани слишком долго. Следом полетела леопардовая блузка. Розовый лифчик я подцепила двумя пальцами, чувствуя, как внутри закипает холодная, расчетливая ярость.
— Ничего не останется, Арчи, — прошептала я коту, который сидел на пороге гостиной, внимательно наблюдая за моими действиями. — Мы проведем дезинфекцию.
Я переместилась в прихожую. Красные «лабутены» (Господи, она правда думала, что эта китайская подделка с кривой подошвой кого-то впечатлит?) с глухим стуком упали на дно пакета. Туда же отправилась короткая куртка из эко-кожи с облезлым мехом. В кармане куртки что-то звякнуло.
Я помедлила. Сунула руку внутрь. Связка ключей с пушистым розовым зайчиком. И ключ от машины с логотипом «Киа».
Моя рука на мгновение замерла. В голове пронеслась мысль о юридических последствиях, но тут же испарилась. Эти люди сейчас пили мое вино и пользовались моей ванной. Понятие «частной собственности» в этой квартире сегодня принадлежало только мне.
Ключи полетели в мешок.
Я вернулась в гостиную, собирая всё: носки Антона, её короткую юбку, даже его рубашку, которую я гладила сегодня утром, вкладывая в каждый взмах утюга заботу о его «презентабельном виде». Какая же я была дура. «Синдром отличницы», Люция Владимировна? Получите, распишитесь. Пятерка за сервис, двойка за интуицию.
Пакет стал тяжелым и объемным. Я затянула пластиковые ручки, превратив его в тугой черный кокон.
В ванной всё еще шумела вода. Я слышала приглушенный голос Антона — он что-то напевал. Боже, он пел! В моем доме, в мой праздник, он чувствовал себя настолько вольготно, что позволял себе вокальные упражнения под душем.
Я подхватила пакет и потащила его к балконной двери.
Наш балкон выходил во двор. Обычный московский двор-колодец, где звуки резонируют от стен. Я вышла на холодный воздух. Осенний вечер уже полностью вступил в свои права, пахло мокрым асфальтом и прелой листвой.
Я посмотрела вниз. У контейнерной площадки, мигая оранжевым маячком, стоял мусоровоз. Массивный пресс внутри машины с утробным урчанием перемалывал содержимое баков. Рабочие в ярких жилетах заканчивали погрузку.
Тайминг был божественным. Ювелирная точность.
Я перекинула пакет через перила.
Он летел недолго. Тяжелый черный мешок с глухим звуком упал прямо в приемный ковш мусоровоза, поверх горы коробок и бытового хлама. Секунда — и манипулятор поднял очередной бак, высыпая сверху тонну мусора, окончательно хороня под собой одежду моего мужа и его пассии.
Я стояла и смотрела, как мощный пресс делает «хрусть». Где-то там, в глубине машины, сейчас ломались каблуки красных туфель. Сминались документы Антона (наверняка паспорт был в кармане джинсов, он всегда его там носил). Ключи, одежда, карты... Всё это превращалось в общую серую массу.
Мусоровоз, тяжело рыкнув, тронулся с места и медленно поехал со двора.
Я глубоко вдохнула холодный воздух. Легкие обожгло, но вместе с этим пришло странное чувство чистоты. Словно я только что соскребла слой нагара с золотого кольца.
Вернувшись в комнату, я закрыла балконную дверь.
В ванной вода сменила тональность. Гул стал тише — видимо, они переключили на режим массажной лейки. У меня оставалось еще несколько минут.
Я прошла в прихожую. На тумбочке лежал планшет Антона. Я знала пароль — это была дата нашей свадьбы. Какая ирония. Рука сама потянулась к устройству. Экран вспыхнул. Уведомление из мессенджера: «Пупсик, я уже в такси, жди свою кошечку! Хвостик причесала ;)».
«Хвостик она причесала», — подумала я с ледяным спокойствием.
Я не стала читать дальше. Мне не нужно было знать подробности их «высоких отношений». Я просто взяла планшет и спрятала его в ящик комода под свои шарфы. Это будет мой маленький залог.
Затем я занялась «сценографией».
Я прошла в кухню и взяла коробку с тортом. «Графские развалины». Название теперь казалось мне пророческим. Я поставила торт на журнальный столик, прямо рядом с разбитым бокалом и лужей вина.
Достала из сумочки бархатный футляр с швейцарскими часами. Щелкнула крышкой. Строгий циферблат сверкнул в свете люстры.
Пятьсот тысяч рублей. Полгода моей жизни.
Я положила часы рядом с тортом. Это был идеальный натюрморт. Реквием по двадцати годам терпения.
Я села в кресло. То самое, где еще пять минут назад висел розовый лифчик. Теперь оно было чистым. Я расправила складки своего кашемирового пальто, поправила прическу. Волосок к волоску. Я была готова.
Арчибальд прыгнул мне на колени. Его тяжелое тело приятно давило на ноги, успокаивая. Я начала механически гладить его по голове, чувствуя, как под пальцами вибрирует его мурчание.
— Сейчас, Арчи. Сейчас мы увидим финал спектакля.
Я достала телефон. Проверила зарядку. Открыла камеру и переключила в режим видео. Руки не дрожали. В моем бизнесе дрожащие руки — это профнепригодность. Если ты держишь пинцет с камнем стоимостью в годовой бюджет провинциального города, ты должна быть спокойна, как скала.
В ванной внезапно стало тихо. Гул труб прекратился, оставив после себя звенящую, ватную тишину.
Я услышала шлепанье босых ног по плитке.
— Антош, ну ты где там застрял? Подай полотенце! — капризный девичий голос прорезал тишину квартиры.
— Иду, кошечка, иду! — отозвался мой муж. Его голос звучал довольно и расслабленно. Так звучит человек, который уверен, что жизнь удалась и он полностью контролирует ситуацию.
Раздался щелчок замка. Дверь ванной открылась с характерным влажным вздохом.
Я поудобнее перехватила телефон и замерла, глядя на дверной проем.
В коридоре показалось облако пара. А следом — Антон. На нем не было ничего, кроме короткого полотенца для рук, которое он тщетно пытался обернуть вокруг своих бедер. Он шел пританцовывая, насвистывая какой-то дурацкий мотивчик.
— Ой, Антош, смотри, свет в гостиной как-то странно горит... — донеслось из глубины коридора.
Антон остановился на пороге гостиной. Его взгляд упал на журнальный столик. На торт. На часы.
А затем он увидел меня.
Я нажала кнопку «Запись». Красный кружочек на экране начал свой отсчет.
— Добрый вечер, любимый, — сказала я, и мой голос в этой тишине прозвучал как удар хлыста. — С годовщиной тебя.
Антон застыл. Его лицо за секунду сменило три оттенка: от розового после душа до землисто-серого. Полотенце на его бедрах опасно дрогнуло и сползло на пару сантиметров вниз.
— Л-люся?.. — только и смог выдавить он.
Глава 3. С вещами на выход
Брак с дефектом не подлежит возврату. Это правило я усвоила еще в первый год работы в «Эстете», когда разгневанный покупатель принес кольцо с треснувшим изумрудом. Камень был красив, но внутри него таилось напряжение, которое рано или поздно должно было разорвать его изнутри. Сейчас, глядя на Антона, я видела ту самую фатальную трещину. И никакая полировка, никакая искусная огранка моего терпения уже не могла скрыть тот факт, что передо мной — подделка. Дешевый фианит, выдававший себя за бриллиант чистой воды целых двадцать лет.
— Л-люся?.. — его голос сорвался на высокой ноте, превратившись в жалкий писк.
Он стоял, вцепившись в край полотенца так сильно, что костяшки пальцев побелели. Капли воды стекали с его волос, падали на паркет, который я натирала воском в прошлые выходные. Удивительно, но в этот момент я думала не о предательстве, а о том, что от влаги дерево может вздуться. Наш дорогой, холеный паркет.
— Ты почему здесь? — выдавил он наконец. — Ты же… у тебя же смена до девяти. Юбилейный вечер, ты говорила…