- -
- 100%
- +
Бархат — материал мстительный. Он не прощает ошибок, не терпит суеты и помнит каждое прикосновение утюга. Если у ткани есть душа, то у черного итальянского бархата она черная, бездонная и капризная, как у избалованной аристократки.
Я перевела дух, стараясь не моргать лишний раз. Глаза жгло, словно в них насыпали битого стекла. На часах, висящих над моим рабочим столом, стрелки безжалостно сходились к трем ночи. В квартире стояла та особенная, гулкая тишина, какая бывает только перед рассветом, когда даже холодильник на кухне перестает ворчать и замирает в ожидании нового дня.
В свете мощной диодной лампы игла в моих руках сверкнула серебряной искрой. Осталось совсем немного. Последние штрихи на лацкане.
— Ну, потерпи, милый, — прошептала я, обращаясь не к мужу, спящему в соседней комнате, а к пиджаку. — Сейчас мы сделаем тебе идеальную посадку.
Я шила этот смокинг две недели. Четырнадцать дней и ночей, украденных у сна, у отдыха, у собственной жизни. Вениамин хотел выглядеть не просто хорошо — он хотел выглядеть «монархом». Его слова. «Валя, там будут люди из министерства, инвесторы из столицы. Я должен войти в зал и сиять. Понимаешь? Сиять так, чтобы они сразу поняли, кто здесь хозяин положения».
Я понимала. Двадцать пять лет я только и делала, что понимала.
Пальцы левой руки ныли. Я посмотрела на подушечку указательного пальца: кожа там превратилась в решето, несмотря на наперсток. Лейкопластырь, наклеенный с вечера, уже пропитался сукровицей и мешал чувствовать ткань, поэтому я сорвала его час назад. Глупо. Непрофессионально. Но мне нужно было ощущать ворс, чтобы не примять его.
Стежок. Еще стежок. Нитка ложилась мягко, утопая в густой ткани, становясь невидимой. Это была моя магия. Магия портнихи, которая когда-то подавала надежды на международных конкурсах, а теперь стала тенью собственного мужа. «Серый кардинал стиля», как шутил Веня, когда у него было хорошее настроение.
Спина отозвалась тупой, тянущей болью в пояснице. Я разогнулась, слыша, как хрустят позвонки, и повесила готовый смокинг на манекен.
Он был совершенен.
Глубокий черный цвет поглощал свет лампы, атласные лацканы, наоборот, ловили блики, обещая переливаться под софитами банкетного зала. Линия плеч — жесткая, уверенная, корректирующая природную сутулость Вениамина, которую он приобрел за годы сидения в директорском кресле. Чуть зауженная талия — визуальный обман, скрывающий те лишние пять килограммов, которые он наел за последний год на бизнес-ланчах.
Я смотрела на свою работу и чувствовала странную смесь гордости и опустошения. Я создала оболочку. Броню. Фасад. Завтра мой муж наденет этот костюм, и никто не догадается, что его статность — это результат сложного кроя и бессонных ночей женщины, которая сейчас похожа на привидение.
В зеркале, прислоненном к стене, отразилась моя фигура. Растянутая домашняя футболка, седые корни, пробивающиеся сквозь краску (надо бы записаться к мастеру, да все денег жалко), и лицо... Лицо женщины, которая забыла, что она женщина.
— Ничего, — сказала я своему отражению, выключая лампу. Темнота мягко накрыла комнату. — Главное, чтобы он получил эту награду. «Человек года». Это ведь наша общая победа. Мой вклад.
Я на цыпочках прошла в спальню. Вениамин спал, раскинувшись на кровати, как морская звезда. Одеяло сбилось, обнажив ногу. Я привычным движением укрыла его, поправила подушку. Он даже не шелохнулся, только всхрапнул.
Его дыхание пахло мятным ополаскивателем. Он всегда заботился о свежести дыхания. О себе он вообще заботился истово.
Я легла на самый край, стараясь не скрипнуть пружинами. Закрыла глаза, надеясь провалиться в сон хотя бы на три часа, но перед внутренним взором все еще плясали черные ворсинки бархата.
***
Утро ворвалось в квартиру не запахом кофе, а суетой и нервозностью. Вениамин ненавидел опаздывать, но еще больше он ненавидел собираться без помощи.
— Валя! Где мои запонки? Те, с ониксом! — его голос доносился из ванной, перекрывая шум воды.
Я уже была на ногах. Голова гудела, будто набитая ватой, веки казались свинцовыми. Я достала запонки из бархатной шкатулки, положила их на комод, попутно смахивая невидимую пылинку с полированной поверхности.
— На месте, Веня. Справа от часов.
Он вышел из ванной, благоухая парфюмом — сложная композиция сандала и цитруса, которую я сама ему выбрала на прошлый день рождения. На его лице, гладко выбритом, сияющем свежестью после дорогих кремов, не было ни следа усталости. В свои пятьдесят два он выглядел на сорок пять. Подтянутый (спасибо утягивающему белью, которое я заставила его носить под костюмы), седовласый, импозантный.
Я протянула ему рубашку. Белоснежный египетский хлопок. Я отпаривала ее вчера, пока варился бульон.
Он молча продел руки в рукава, позволяя мне застегнуть мелкие пуговицы на манжетах. Я чувствовала тепло его кожи, видела пульсирующую жилку на запястье. Мне хотелось прижаться щекой к его руке, получить хоть каплю тепла в ответ.
— Ну? — поторопил он, дернув рукой. — Смокинг готов? Или мне идти в старом?
— Готов, — я метнулась в мастерскую и вынесла «Короля» на плечиках.
Вениамин критически оглядел вещь. Ни слова восторга. Ни улыбки. Он воспринял это так, словно смокинг материализовался из воздуха по щучьему велению.
Он надел пиджак. Подошел к большому зеркалу в прихожей.
Я затаила дыхание. Это был момент истины. Ткань легла идеально. Ни единого залома на спине. Рукав открывал манжету рубашки ровно на полтора сантиметра — золотой стандарт. Бархат делал его фигуру монументальной, глубокой, значительной. Он выглядел как голливудский актер на красной дорожке.
Веня повернулся боком, втянул живот, поправил бабочку.
— Ну, нормально, — бросил он, разглядывая свое отражение. — Хотя... Валь, посмотри сюда.
Сердце пропустило удар.
— Что? Где?
— Вот тут, под мышкой. Кажется, тянет. Ты уверена, что пройму правильно вырезала? Я же просил свободнее, чтобы я мог жестикулировать, когда буду произносить речь.
Я подскочила к нему, упала на колени, ощупывая боковой шов. Мои пальцы, исколотые и шершавые, касались драгоценной ткани.
— Нет, Веня, здесь все идеально. Это конструктивная прибавка. Если сделать свободнее, появится пузырь, когда ты опустишь руки. Подними руку. Вот так. Видишь? Ничего не тянет.
— Ладно, тебе виднее, — отмахнулся он, словно делая мне одолжение. — Но если на сцене он лопнет, позор будет на твоей совести.
Я поднялась с колен, чувствуя унизительную дрожь в ногах.
— Не лопнет. Я прошила двойным усиленным швом.
Он наконец отвернулся от зеркала и посмотрел на часы.
— Так, я опаздываю. Машина уже внизу.
— Веня, — я робко коснулась его рукава. — А во сколько... во сколько мне быть готовой?
Он замер, проверяя внутренний карман.
— Готовой? К чему?
— Ну... к банкету. Церемония награждения. Я думала, может, надеть то синее платье, шелковое. Помнишь, я шила его на юбилей твоей мамы? Оно все еще актуально, если добавить жемчуг.
Вениамин медленно перевел взгляд на меня. В его серых глазах промелькнуло что-то похожее на брезгливую жалость. Он окинул меня взглядом с головы до ног: мои стоптанные тапочки, мешковатые домашние брюки, лицо без макияжа с темными кругами под глазами.
— Валя, ты меня не слушала? — в его голосе зазвенели металлические нотки, те самые, которыми он отчитывал подчиненных. — Я же говорил еще во вторник. Формат закрытый. Корпоративный. Только сотрудники и ключевые партнеры. Жены не предусмотрены протоколом.
— Но Петр Ильич всегда берет свою супругу...
— Петр Ильич — учредитель, ему можно хоть с собакой прийти, — перебил он, раздраженно поправляя идеально сидящий воротник. — А я наемный директор, пусть и региональный. Мне нужно работать лицом, налаживать связи, а не следить, чтобы тебе подливали шампанское. Да и посмотри на себя, Валя.
— Что не так? — голос предательски дрогнул.
— Ты устала. У тебя вид, будто ты неделю вагоны разгружала. Мешки под глазами, кожа серая. Тебе нужно выспаться, а не торчать под софитами до полуночи. Ты же у меня домоседка. Вот и отдыхай. Закажи пиццу, включи свой сериал турецкий.
Он похлопал меня по щеке. Жест был похож на то, как хозяин треплет за холку старую, преданную дворнягу.
— Не дуйся. Я привезу тебе десерт, если останется. Все, убежал!
Дверь хлопнула. Щелкнул замок.
Я осталась стоять в прихожей, где все еще витал аромат его сандалового парфюма. В тишине квартиры этот запах казался чужим, агрессивным.
«Не предусмотрены протоколом».
Я медленно поплелась на кухню. На столе стояла его чашка с недопитым кофе. На ободке остался след — он пил жадно, торопливо. Я машинально взяла чашку, чтобы помыть, и увидела свое отражение в темном оконном стекле.
Серая. Уставшая. Старая.
Двадцать пять лет назад я была самой яркой на курсе. У меня были огненные волосы и смех, от которого, как говорил Веня, у него кружилась голова. Я подарила ему свою молодость, свой талант, свои амбиции. Я стала фундаментом, на котором он построил свой пьедестал. А фундамент, как известно, должен быть под землей. Невидимым.
***
День тянулся, как густая патока. Я пыталась занять себя делами, но все валилось из рук.
Убрала в мастерской. Собрала обрезки бархата, черные нитки, смахнула пыль с манекена. Манекен теперь казался голым и сиротливым без того великолепного пиджака. Я поймала себя на мысли, что ревную вещь. Я вложила в этот кусок ткани столько любви, сколько, наверное, не получал сам Вениамин за все годы брака.
Пообедала пустым бульоном. Кусок в горло не лез.
Включила телевизор, но яркие картинки раздражали. Выключила.
К семи вечера тишина в квартире стала невыносимой. Она давила на уши, звенела. Я знала, что сейчас, в эту самую минуту, в банкетном зале «Плаза» гремит музыка, звенят бокалы, и мой муж стоит на сцене, купаясь в аплодисментах. В моем смокинге.
Интересно, заметил ли кто-нибудь крой? Оценил ли кто-то из «московских кураторов» идеальную линию плеча? Или они видят только его харизму?
Рука сама потянулась к телефону.
Я редко заходила в соцсети. Веня говорил, что это для бездельников. У меня был старый аккаунт, который я завела еще сто лет назад, чтобы следить за трендами моды, но давно забросила. Пароль вспомнился на автомате.
Я просто хотела посмотреть. Одним глазком. Наверняка в официальном аккаунте их холдинга уже выложили отчет.
Я ввела в поиске название компании. Лента пестрела фотографиями: фуршет, улыбающиеся лица, логотипы спонсоров. Скучно, официально.
Вот и Веня. Общее фото сотрудников. Он стоит в центре, выше всех, статнее всех. Смокинг сидит безупречно. Я невольно улыбнулась, профессиональным взглядом отмечая, что рукав не морщит. Моя работа. Моя гордость.
Я листала дальше, надеясь найти кадры вручения награды. И вдруг палец замер.
Алгоритм предложил «Похожие публикации». Геотег того самого ресторана.
Фото было не официальным. Оно было живым, снятым на телефон с хорошей камерой, возможно, с фильтрами, добавляющими блеска.
На снимке был Вениамин. Он сидел за столиком, расслабленно откинувшись на спинку стула. В одной руке бокал с янтарной жидкостью, другая рука...
Другая рука покоилась на талии девушки.
Я приблизила фото. Девушку я знала. София Быстрова. Его новая помощница по связям с общественностью. Веня говорил про нее: «Толковая девчонка, хваткая, правда, в голове ветер».
На фото ветра в голове не наблюдалось. На фото была хищница.
Она прижималась к моему мужу всем телом. На ней было платье цвета фуксии, вызывающе яркое, с глубоким декольте, в котором тонул взгляд любого мужчины. Но не это заставило меня похолодеть.
Ее рука.
Ее тонкая рука с длинными острыми ногтями, покрытыми красным лаком, лежала на лацкане смокинга. На том самом бархатном лацкане, который я гладила сегодня ночью, боясь дышать. Она сжимала ткань по-хозяйски, властно, словно проверяя качество товара. Или заявляя права на владельца.
Вениамин улыбался. Не той дежурной улыбкой для партнеров, а шальной, пьяной улыбкой мужчины, который чувствует себя альфа-самцом. Он смотрел на нее так, как не смотрел на меня уже лет десять. С восхищением. С вожделением.
Воздух в комнате вдруг закончился. Я хватала ртом кислород, но легкие не раскрывались.
«Спокойно, Валя, — сказала я себе. — Это просто фото. Корпоратив. Все выпили. Она помощница, просто прилипла к шефу, чтобы попасть в кадр. Веня не такой. Он брезглив, он не любит эту дешевую вульгарность».
Я опустила взгляд ниже, чтобы прочитать подпись. Буквы расплывались, пришлось моргнуть, сгоняя пелену.
Аккаунт: Sofushka_Star.
Текст:
«Наконец-то! Награда наша! 🏆 Мой Лев стал Человеком Года, и я счастлива быть рядом в этот триумфальный момент. P.S. Все спрашивают про его нереальный образ. Да, девочки, стиль моего мужчины — это полностью моя заслуга. 💋 Мой безупречный вкус и моя любовь создали этот шедевр для него. За каждым великим Королем стоит его Муза, которая знает, как сделать из алмаза бриллиант. Люблю тебя, мой победитель! ❤️🔥 #моймужчина #стиль #любовь #победа #корпоратив2025»
Телефон выпал из рук и с глухим стуком ударился о ламинат.
Я сидела неподвижно, глядя в одну точку на стене, где висел календарь с дурацкими котятами.
«Моя заслуга».
«Мой вкус».
«Моя любовь создала этот шедевр».
Эти слова жгли сильнее, чем раскаленный утюг.
София Быстрова, девочка, которая, судя по длине ногтей, не знает, с какой стороны браться за иголку, присвоила себе мои бессонные ночи. Она украла не просто моего мужа (хотя, судя по фото, это уже свершившийся факт). Она украла мое мастерство. Мою душу, вложенную в каждый миллиметр этого чертова бархата.
Она назвала себя Музой.
А кем тогда была я? Обслугой? Техническим персоналом, который подготавливает реквизит для чужого спектакля?
Я медленно подняла левую руку. Посмотрела на указательный палец. Кожа была красной, воспаленной. Из-под ногтя сочилась крошечная капелька крови — видимо, я задела ранку, когда мыла посуду, и даже не заметила.
— Любовью? — прошептала я в пустоту кухни. Голос был чужим, скрипучим, как несмазанная петля. — Ты написала — любовью?
Я размазала капельку крови по подушечке пальца.
Этот смокинг был сшит не любовью, девочка. Он был сшит моей кровью. Моим здоровьем. Моим временем.
И, кажется, я только что спустила двадцать пять лет своей жизни в унитаз.
В замке входной двери заскрежетал ключ.
Я вздрогнула. Сердце, которое до этого словно остановилось, вдруг забилось где-то в горле, заполошно и больно.
Он вернулся.
Я слышала, как он возится в прихожей, чертыхаясь — видимо, не мог попасть в замочную скважину с первого раза. Потом тяжелые шаги. Шуршание пакета.
Я не встала его встречать. Я просто сидела на кухне в темноте, и экран лежащего на полу телефона продолжал светиться, показывая улыбающееся лицо моего мужа и красные когти на его груди.
Начиналась самая длинная ночь в моей жизни. Ночь, когда идеальный шов на семейном счастье лопнул с оглушительным треском.
Глава 2
Скрежет металла о металл в ночной тишине прозвучал как выстрел. Ключ не желал проворачиваться в замке. Я слышала, как с той стороны двери кто-то навалился на полотно плечом, тяжело дыша, затем тихо выругался, и снова попытался попасть жалом в скважину.
Я не шелохнулась. Мое тело словно окостенело, прирасло к табурету, став частью кухонного интерьера. Экран телефона на столе продолжал светиться холодным, мертвенным светом, выхватывая из темноты мои руки — бледные, с коротко остриженными ногтями, на которых не было ни лака, ни маникюра. Только следы от иглы.
Щелчок. Еще один. Дверь распахнулась, ударившись ограничителем о стену.
Вместе с потоком воздуха из подъезда в квартиру ворвался не мой муж. В квартиру ворвался Запах.
Он был плотным, осязаемым, агрессивным. Он затопил узкий коридор, переполз через порог кухни и ударил мне в ноздри, вызывая мгновенный спазм тошноты. Это был сложный, тошнотворный букет предательства.
Верхняя нота — дорогой коньяк, резкий, дубильный, свидетельствующий о том, что банкет удался на славу. Нота сердца — табачный дым, горький и въедливый, хотя Вениамин бросил курить пять лет назад по моему настоянию и клялся здоровьем матери, что сигарета больше никогда не коснется его губ. Но база... Базовой нотой шел приторный, липкий аромат ванили, мускуса и каких-то тропических фруктов. Дешевый, но громкий парфюм, который пытался казаться дорогим.
Запах чужой женщины. Запах Софии.
Он был настолько интенсивным, что казалось, будто она сама вошла следом за ним, невидимая, но вездесущая, и теперь стояла у меня за спиной, дыша мне в затылок своим сладким ядом.
— Валька! Ты спишь? — голос мужа был слишком громким, раскатистым. В нем звенела пьяная удаль.
В коридоре вспыхнул свет. Яркая диодная полоса, которую мы выбирали вместе, чтобы «расширить пространство», теперь безжалостно резала глаза, привыкшие к полумраку. Я сощурилась, но не отвернулась.
Вениамин ввалился в дверной проем кухни.
Таким я его не видела никогда. Или, может быть, просто не хотела видеть? Двадцать пять лет я смотрела на него через фильтр своей любви, через призму заботы, которая сглаживала морщины, оправдывала грубость усталостью, а эгоизм — амбициями. Но сейчас фильтр рухнул. Треснул, как перекаленное стекло.
Передо мной стоял не «Человек года». Передо мной стоял пожилой, рыхлый, нетрезвый мужчина.
Его лицо, обычно благородно-бледное, сейчас пошло красными пятнами — давление скакнуло, сосуды не справлялись с алкоголем. Глаза, мутные и влажные, блуждали по кухне, не в силах сфокусироваться. Рот расплылся в самодовольной, глупой улыбке, обнажая зубы, которые я заставляла его лечить в лучшей клинике города, экономя на себе.
— О, сидишь? — он хохотнул, опираясь рукой о косяк, чтобы сохранить равновесие. — А чего в темноте? Экономишь? Молодец, хвалю. Копейка рубль бережет!
Он сделал шаг вперед, и его качнуло. Идеальная укладка, над которой он корпел утром, рассыпалась: седые пряди прилипли к потному лбу. Галстук-бабочка съехал набок, придавая ему вид трагикомического клоуна, сбежавшего из цирка.
— Ты не представляешь, что там было! — он начал размахивать руками, и воздух снова всколыхнулся, принеся новую волну ванильной вони. — Фуррор! Просто фуррор! Когда назвали мою фамилию... «Афанасьев Вениамин Петрович»... Зал встал! Понимаешь? Савченко из министерства лично подошел, руку жал полминуты, не отпускал. Говорит: «Вот на таких, как вы, регион и держится!».
Он прошел к столу, вытянул стул — тот противно скрипнул по плитке — и тяжело плюхнулся на него, вытянув ноги.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, разрастается ледяная пустота. Раньше, видя его таким возбужденным, я бы уже грела чайник, подкладывала подушку под спину, расспрашивала бы о деталях, ловя каждое слово. Я бы жила его триумфом.
Сейчас я препарировала его взглядом.
Белая сорочка из египетского хлопка выбилась из брюк с одной стороны, образуя неряшливый пузырь. На животе, там, где пуговицы испытывали максимальное натяжение, ткань натянулась до предела — он явно переел на банкете, забыв про диету. Но самое страшное было не это.
Мой взгляд скользнул к воротнику.
Там, на крахмальной белизне стойки воротничка, с правой стороны, расплывалось рыжевато-бежевое пятно. Тональный крем.
Это был не случайный мазок. Чтобы оставить такой след, нужно было прижаться лицом к шее, тереться о ткань, виснуть на мужчине, забыв о приличиях. След был свежим, жирным. Он кричал громче любых слов. Он перечеркивал часы моей работы с отпаривателем, когда я выводила каждую складочку, чтобы воротник не натирал ему шею.
— А Савченко... он мужик серьезный, слов на ветер не бросает, — продолжал вещать Вениамин, не замечая моего молчания. — Намекнул, что в следующем году можно и на Москву замахнуться. Представляешь? Мы с тобой... хотя нет, я в Москву, а ты тут за квартирой присмотришь пока. Там темп другой, ты не выдержишь.
Он потянул узел бабочки, наконец-то срывая ее и небрежно бросая на стол, прямо рядом с моей рукой. Черный шелк упал мертвой птицей.
— Жарко тут у тебя. Духота, — пожаловался он, начиная расстегивать пиджак.
Я замерла. Внутри все сжалось в тугую пружину. «Только не это», — пронеслось в голове. «Пожалуйста, только не это».
Вениамин стянул с плеч смокинг. Тот самый бархатный смокинг, который я шила кровью. Он стянул его неаккуратно, выворачивая рукава, комкая плечевые накладки, которые я формировала вручную, чтобы они держали форму годами.
— Фух... Сбруя, а не костюм, — пробормотал он.
И швырнул его.
Просто швырнул, не глядя.
Черный бархат пролетел короткую дугу и приземлился на соседний табурет. Но не лег ровно. Тяжелая ткань сползла, рукав упал на пол, прямо в то место, где я днем просыпала немного муки и, видимо, плохо подмела. Бархатный ворс коснулся грязного пола. Пиджак лежал бесформенной кучей, похожий на сбитую на дороге собаку. Заломы на спинке, там, где ткань смялась при броске, казались мне рваными ранами.
У меня перехватило дыхание. Физическая боль пронзила грудь. Это было не просто пренебрежение к вещи. Это был плевок в душу. Он вытер ноги о мою бессонницу.
— Веня... — выдохнула я, и голос мой прозвучал сухо, ломко. — Подними.
Он не услышал. Или сделал вид. Он уже был занят другим — пытался расстегнуть верхнюю пуговицу сорочки, но пальцы не слушались, соскальзывали.
— Черт, пришила насмерть, не отдерешь, — проворчал он, дергая воротник. Ткань затрещала. — Валька! Ну чего сидишь как истукан? Голова раскалывается. Шампанское у них было... вроде французское, а по шарам бьет как наша сивуха. Сделай чаю.
Он потер виски, морщась.
— Крепкого. И лимон туда брось, только не жалей, пару долек. И аспирин посмотри в аптечке, тот, шипучий.
Он говорил это в пространство, даже не повернув головы в мою сторону. Он был абсолютно, железобетонно уверен: сейчас зашуршит чайник, звякнет ложечка, прохладная рука жены ляжет на горячий лоб. Механизм запущен. Функция «жена» активирована голосовой командой.
Я смотрела на рыжее пятно тонального крема на его шее. Теперь, когда воротник был расстегнут, его было видно еще отчетливее. Оно было как клеймо. Клеймо чужой собственности на моем муже.
— Ты оглохла? — в его голосе прорезалось раздражение. Он наконец повернул ко мне свое одутловатое, потное лицо. — Валя! Я кому говорю? Чай!
Я медленно, очень медленно, словно преодолевая сопротивление толщи воды, подняла руку. Пальцы коснулись телефона. Корпус был теплым, почти горячим от долгой работы экрана.
— Чай? — переспросила я. Мой голос был тихим, но в этой кухонной тишине, пропитанной запахом ванили и перегара, он прозвучал громче крика. — С лимоном?
— Ну а с чем еще? С коньяком не надо, коньяка мне хватило, — хохотнул он собственной шутке, но тут же скривился. — Давай быстрее, мутит меня.
Я взяла телефон. Батарейка мигала красным — осталось три процента. Три процента до полной темноты. Как символично. Три процента моей любви, моего терпения, моей жизни.
Я развернула экран к нему.
— А твоя «Муза» не научила тебя заваривать чай, Веня? — спросила я, глядя ему прямо в мутные зрачки. — Или у нее лапки заняты тем, что она шарит по ширинкам чужих мужей?
Я толкнула телефон по гладкой поверхности стола. Он проехал, тихо шурша, и остановился прямо перед его носом, рядом с брошенной бабочкой.
Вениамин моргнул. Сначала непонимающе, с тупым выражением человека, которого разбудили посреди ночи. Он скосил глаза на экран.
На ярком дисплее, в высоком разрешении, застыл момент его триумфа. Его рука на талии Софии. Ее красные когти на моем смокинге. И слова. Те самые слова, которые теперь выжигали сетчатку мне, а должны были выжечь совесть ему.
«Моя любовь создала этот шедевр».
Я видела, как меняется его лицо.
Сначала — недоумение. Он щурился, пытаясь сфокусировать взгляд на мелком тексте.
Потом — узнавание. Его брови поползли вверх, рот приоткрылся.
Затем — испуг. Короткий, животный испуг пойманного вора. Взгляд метнулся на меня, потом снова на экран, потом на дверь — словно он искал пути отхода.
Но уже через секунду испуг сменился чем-то другим. Досадой. Раздражением. Злостью на то, что ему испортили праздник.
Он не покраснел от стыда. Он не побледнел от ужаса потери семьи. Он просто скривил губы, откидываясь на спинку стула, который жалобно заскрипел под его весом.