Убить Гертруду

Мелодия летела впереди, как эхолокация, и очищала путь от нестерпимых загрязнений атмосферы перекрестными звуковыми волнами, мешавшими сосредоточиться на сигналах от многочисленных адептов Сюаньлуна. Собственно, его полет не был утомительным, но территория русского севера всё-таки требовала дополнительного внимания. Такого засилья военной электроники в этом регионе Черный дракон от русских не ожидал и очень волновался за судьбу своей белой супруги Байюны, пожелавшей по старинке отложить заветное яйцо в подземный тайник Кольского полуострова. Сюаньлун один знал подводный вход со стороны Баренцева моря, и он бережно сопровождал несравненную роженицу. Байюну. А ее то и дело тянуло танцевать: она набирала высоту, раскидывала крылья и начинала вращаться, как балерина, наращивая скорость. Сюаньлун трепетно ее подхватывал, подставлял свои крылья, и она ложилась на них отдохнуть, а он взмывал так высоко, что снега сливались с облаками. Наконец, глубокой осенней ночью состоялось событие драконова века: яйцо будущего легло на древний магический трон. Байюна осталась в пещере, а Сюаньлун решил вернуться к берегам Китая, чтобы начать готовить свою империю к свершениям драконова года. Но, пролетая над Россией, он то и дело улавливал многочисленные призывы обратить внимание на русских, всячески запускавших в эфир желания получить в 2012 году заботу и помощь Сюаньлуна. Ему даже удалось услышать одно из лучших посвящений своей персоне, написанное неким Василием Смелянским:

Глава первая.

На ровном месте

Дождавшись выходного дня, наш герой отправился в одно широко известное место, в котором, впрочем, сам он никогда и не был. В подмосковный городок устремлялись паломники со всего белого света, настолько притягивал их монастырь, возведенный в раскольничьи времена как обитель покаяния и спасения. Антон постарался заранее собрать информацию: родители, педагоги, даже и друзья по очереди рассказывали ему, какой красоты там подземная церковь и хоровая ротонда в главном храме. Сокурсники вспоминали, как ездили туда петь, и уверяли, что никогда прежде не слышали такого чистого классического звучания. Городок находился в часе езды от Москвы на электричке по Nn-ой дороге. Утренняя дремота побуждала соскальзывать в сон, но не мешала замечать за окном живые, стройно заполнявшие это направление леса, манившие безлюдной глубиной.

Пристанционная вокзальная площадь была усеяна разноцветными утюжками такси, и парень быстро сговорил машину. Благо цены были вполне демократичные, а таксисты, в большинстве своем местные жители этого же самого городка, на первый взгляд проворны и скоры. К подходу электропоезда они уже дежурили на выходе с платформы, крутили ключами и зазывали клиентов.

– Эй, дембелек, тебе куда? – окликнул Антона крепкий парень в песочном прикиде защитной куртки, которую обычно надевают в деревнях на рыбалку, и таких же штанах, позаметней истрепанных, со вздутыми коленками, но все-таки годными для извоза.

– Мне… Да тут недалеко… В Дом культуры местный, он где-то в километре от станции, как мне объяснили. – Антон не хотел, чтобы ему накрутили двойной тариф.

– Садись, – приветливо кивнул ему парень и двинул к машине. – Он у нас один в городе, а если надо в какой-то другой Дом культуры, то за тридцать верст найдешь поселковый рассадник ночных дискотек. Так тебе какой? – Он с пол-оборота раскусил пассажира, догадался, что тот прибыл первый раз в их городок и что можно слупить теперь втрое. «Нехорошо», – подумалось Антону, но он покорно поплелся к зеленой шестерке. Водила уже щелкал ключами зажигания, вдетыми в брелок, рубиновую капельку сердечком. Открыл водительскую дверь, сел в салон авто и воткнул ключи в замок зажигания. Парень еще раз взглянул на этот брелок, раздумывая, ехать ли с этим местным героем гонок за хорошей жизнью. И подивился манящей странности брелока, что его даже слегка развеселило: в набегавшей на него нерешительности капелька сердца все сомнения устранила и уговорила. Человек, можно сказать, доверился магии сердечного огонька в новой обстановке и новых обстоятельствах с новыми людьми.

В зеленой шестерке замок зажигания, в отличие от всех современных машин, находился слева. Это так удивило и поразило Антона, что он помялся еще с какое-то время возле водительской двери, взирая непонимающим взглядом на водителя, вальяжно выжидавшего в защитном камуфляже, он придерживал добротным полевым ботинком нараспашку открытую дверь, так что она выгибалась даже немного к левому крылу машины. Петли двери были обильно смазаны родным дедовским способом – пушсалом, с застывшими в веках клочьями черно-мутной мазутной смеси.

– Тебя как зовут, братан?

– Антон.

– Ты что, вчера слез с бронепоезда? Ну и тормозной. А меня Серега зови. Мы же не банк едем грабить. Садись!

– Да в электричке, видно, укачало… – И Антон скорехонько вместил себя в сиденье рядом с Серегой.

За пять минут крутых виражей по разбитой дороге Серега успел рассказать о жарких разборках местных Монтекки и Капулетти, – но не подумай чего! – до первой крови. О своем заветном слогане «эй, прокачу!», лишившем не одну подросшую блондинку девичьей скромности, о коварстве соперников-таксистов, так что пассажир не успел зевнуть, как таксист развернулся возле широких ступеней искомого Дома культуры.

Архаичный махровый купеческий стиль начала прошлого века, прилизанный бело-розовой известью, предъявлял претензии на дворянское гнездо, призванное облагораживать здешнее население. Возле ступенек расчерченная стоянка для подъезжающих машин, как в аэропорту, более-менее дисциплинировала господ владельцев автомобильных кредитов. Серега в два счета высадил Антона и мгновенно вильнул задком своего жигуленка. А наш герой, задрав голову на монументальные колонны, так и казалось, готовые обрушиться на доверчивого искателя культурных ценностей, пытался разобрать на фронтоне надпись, по которой можно было определить, что это все-таки тот самый Дом культуры. Взглянул на часы: запаса времени до назначенной встречи оказалось еще около часа. Куда деваться? Посчитал ступени парадной лестницы и открыл тяжелую дубовую дверь ДК. Просторное холодное фойе подмигнуло тусклым софитом. Огляделся и заметил вахтершу, сидевшую за внушительным столом эпохи пленумов и съездов. Просверлившая вошедшего насквозь взором профессиональной гадалки, она жеманно произнесла:

– Новенький что ли? В оркестр? Тебе назначено?

Антон поспешно с поклоном ответил:

– Да, – с какой-то ни с того, ни с сего всплывшей на поверхность бронхитной хрипотцой. Самозваная гадалка дружелюбно взмахом руки очертила направо:

– Поднимайся, там уже один из ваших сидит, беспрерывно занимается, один!

Он решился подняться по лестнице, схожей с подъездной, не спеша, считая ступени, прошел первый пролет, увидел перед вторым пролетом площадку, откуда просматривался скромный зал с зеркалами для юных танцовщиц. Не заглядывая, поднялся выше и через пару схожих пролетов уже входил на самый верхний этаж, кстати, темный и тревожный, без признаков освещения. Почему в таких заведениях на самом верху повсеместно не горит свет, это никому непонятно. На площадке прорисована одна дверца, будто из сказки Буратино, и ведет она в кабинет администратора, а дальше уже идет деревянная лесенка, мансардная, на дополнительный этаж, похоже, достроенный для персонажей Карабаса Барабаса. Деревянная лесенка одним шажком упирается в дверь, за которой упрятан настоящий зал для репетиций духового оркестра. Репетиторий! Антон остановился возле этой двери и невольно стал прислушиваться к звукам, которые доносились сквозь ее тщедушную фанеру Собственно, дальше нужно было бы войти, но некоторое время он пребывал в странном оцепенении, будто следующий решительный шаг выкинет его в некое неведомое и опасное инобытие.

«Стою… Почему стою? Что мне мешает войти? – спрашивал Антона его неуверенный ум и сам отвечал: – Слушаю звуки… – Не прибегай к отговорке. – А ты не толкайся, успеем!» – и беседа с самим собой вызывала у него облегченную улыбку.

– На чем, на чем там играют, за дверью, гобое или английском рожке? У них тембр очень похожий…

– Да что со мной?.. – Всего лишь потянуть дверь за ручку и войти.

Неужели я не отгадаю? Нет, надо приложить ухо к двери, надо еще раз хорошенько прислушаться.

Предчувствие, томящее своим немеряным колодцем, куда улетали, слабея, и возвращались навстречу мысли и звуки, зацепило где-то в области диафрагмы. Антон не раз мысленно нырял в этот колодец, заведомо зная, что нет у него ни конца, ни начала, нет чистого защитного пространства, подсказки, с которой можно и нужно было продвигаться вперед. Вот и здесь он стоит и судорожно ищет причины, которые могли бы его оправдать за робость на ровном месте…

Он так бы и держался один в полутьме коридора, сгорбившись на деревянной лесенке с низким потолком для марионеток. Но всё-таки попытался чуть продвинуться вперед и еще сильней согнулся. Зато удалось приложить ухо к двери, послужившей наушником, и напряженно вслушаться.

Долетал звук неровный, не в меру колеблющийся. Низкие ноты постоянно срывались, было понятно, что музыкант не дотягивает длинную ноту и рассыпает звучание. Выдох обрывался придавленным визгом, а он берет и берет инструмент в зубы и продолжает играть, уже в другой октаве, повыше, в надежде исправить положение, но и там звук долго не тянется, нота срывается в более высоком тембре. Слышно, как воздух колеблет звуковой невроз, кто-то одиноко закипает от неудач. Если бы еще кто там находился рядом, то исполнитель вел бы себя сдержанней, спокойней, а теперь просто распыляет себя по пустяшным своим оплошностям!

Прошел уже десяток минут, а Антон всё так же стоял и слушал, слушал, слушал, пытаясь мысленно подсказать и исправить звук…

– Эй, – вдруг неожиданно полушепотом донеслось из-за спины, в него вонзился молниеносный вопрос. – Кто там, кто это?

От неожиданности и страха он резко обернулся:

– Ой…

– Ай, больно!

Столкнулись нос к носу. Она вздрогнула, всмотревшись в визави тем неподготовленным взглядом, какой вылетает в редкие минуты откровения наедине с собой.

Но они тут же отстранились, отпрянули друг от друга, каждый быстро нащупав свое личное защитное поле.

У Антона влетело в извилины: я где-то уже видел это лицо, эти глаза… Глаза очень знакомы…. Откуда они мне знакомы? Видимся первый раз в жизни, а кажется, будто только что вынырнули из прошлой забытой судьбы. «Такое бывает», – последние два слова он проговаривает вслух…

– Что, простите? – Она услышала фразу, вернее, прочитала по губам. – Я к вам на… пару репетиций. Буду участвовать в концерте.

«Запинаюсь? Я? Откуда такой неуверенный тон?»

– Новогодний? – она спрашивает с легкой улыбкой.

– Да… откуда узнала?.. – Черт, черт, черт, как всегда невпопад!

Смеется…

Очарование ее улыбки и желание удержать этот смех подбодрили его в этот миг. Рассказать бы всё-всё про себя и даже больше: что играет на кларнете; что приехал в их Дом культуры из Москвы на электричке; что только летом пришел из армии, а теперь ищет работу; что всё ему в этой встрече по нраву!

Тут он услышал шорох барабанных палочек. Знакомство прервали с десяток башмаков, россыпью стирающих по ступенькам пыль с подошв.

Антон стоял спиной к двери и первым увидел, как толпа музыкантов поднималась по детской лесенке. Бойко и весело на ходу они приветствовали девушку, и он успел пожалеть, что ему не хватило пяти минут закрепить знакомство, притопали так не вовремя. А она отвлеклась и больше его не слушала. Он неловко посторонился, вжался в перильца и пропустил всех, склонявших головы перед низкой дверью.

Наконец, пришел и его черед поклониться перед входом в зал. Первое, что хотелось рассмотреть, – инструмент, который звучал за дверью.

Гобоист – первое, что пришло на ум. Точно! Усердно занимается… На разложенном металлическом пульте стоит стеклянный пузырек, наполненный водой и тростями, он то и дело касается раструбом края пульта, и от покачиваний пузырек должен вот-вот упасть, разбиться; но этого не происходит, а на его колебания неприятно смотреть.

Антон отвел от него взгляд, нашел глазами свое рабочее место и поспешно к нему прошмыгнул как опоздавший школьник, положил пока что зачехленный инструмент на стульчик, рядом с которым стоял пульт, где уже ждала его папка первого кларнета.

Повесил куртку на крючок самодельной вешалки и уже смело стал осматривать репетиторий.

Это была не такая уж большая комнатка, тем не менее вмещавшая тридцать человек духового оркестра. По периметру громоздились распахнутые шкафы, как в армейской казарме, но висела в них сценическая форма. Сверху, над каждым из комплектов форм, лежала фуражка, с синей ленточкой и с бронзового цвета кокардой. Еще выше над формой висели шкафчики с плохо закрученными петлями, дверки не держались, были расшатаны, а кое-где их и вовсе не было. Все нижние полки были забиты нотами.

Никакого особого знакомства с музыкантами и тем более с девушкой-гобоисткой не произошло, первая мимолетная встреча на лестничной клетке была скомкана. Волнение улеглось, спряталось куда-то вглубь запомнившихся впечатлений. Музыканты кивнули друг другу формально, как принято в начале занятий.

Репетиция длилась два часа, разделенная двадцатиминутным перерывом, воспринималась вполне себе плодотворной. Молодой, но, сразу видно, амбициозный дирижер уверенными взмахами обеих рук направлял за собой оркестр.

Сидя в первом ряду напротив дирижерского пульта, вгрызаясь в нотный текст, краснея за допущенные ошибки, Антон играл на кларнете, таком родном и до боли знакомом ему инструменте. Но в этот раз что-то мешало: не давал сосредоточиться неизъяснимый подъем в груди, рожденный непривычным смущением, поднимавшимся из глубин позвоночных нервов, он обрастал и вырывался наружу неровным звуком.

Дирижер посмотрел на новичка еще раз, не останавливая оркестр; это помогло, Антон овладел собой.

– В чем причина?.. – Со школьных уроков сложившаяся привычка задавать себе вопросы подбрасывала Антону камней. Может быть, из-за классической посадки оркестра? Нет, это вздор!

Впереди по правилам сидели кларнеты, по левую руку валторны, по правую флейта и многострадальный гобой. Ну а за спиной, в самом последнем ряду, бас, ударные и трубы. А кто в середочке смотрит сквозь первый ряд на дирижера и сигналит новичку? Как бы с намеком подводил он сам себя к ответу. Конечно же, это могла быть только она – на саксофоне.

Воображение обжигало! «Я уже на что-то рассчитываю? Я уже начал играть в свои фантазии? Приехал в оркестр всего на две репетиции, чтобы сыграть единственный концерт, а уже нацелился на некое интимное знакомство с той, к которой, похоже все липнут. Может быть, поэтому она так поспешно складывает саксофон и убегает вниз?»

«Наплевать и забыть; отыграть один концерт, уехать, убежать без оглядки», – думал Антон, стараясь не оборачиваться в ее сторону.

«Уеду обратно, постараюсь не вспоминать, забуду! Но почему, почему так маниакально восстает перед глазами ее улыбчивое лицо? А если она так же взволнованно думает о том же, что и я? Влечение в плену моих иллюзий занимает меня настолько, что почти непобедимо, я не могу с ним бороться. Случай, известный всем, ищущим свои половинки. Нечаянный испытующий взгляд, обращенный к тебе, как островок сердечной надежды, записывает в память полунамеки: что вот она, она непременно!

Взгляд ее синеющих глаз – образ, прорвавшийся наружу из далекого детства, я его помнил в реальной жизни, в движении детских полузабытых ласковых впечатлений. Взгляд, думающий и побуждающий думать.

Боюсь его и вожделею. Ощутимо пережитая мечта, которую оставляю потаенной, загадочной, кроткой, интимной…»

Антон уехал, отказавшись от банкета в честь уходящего года, которому по традиции был посвящен отчетный концерт. Быстренько сложил инструмент, переоделся и, получив у дирижера причитавшийся за две репетиции и один концерт гонорар, благополучно сбежал. Сбежал со всех ног, унося с собой легкое сожаление от одержанной над собой победы. Чтобы потом себя не раз упрекать за это.

И уже без всяких такси успел на последнюю московскую электричку…

Глава вторая.

Китайские фонарики

Под ярко-голубыми небесами

Огромный парк был полон голосами,

И даже эхо стало молодым…

Дорога после концерта домой продержала Антона в тревожном возбуждении, мысленно он внимательно просматривал лица тех, с кем пришлось играть, и ему нравились эти люди. Большинство были в том возрасте, когда увлечения ослабевают и замещаются каким-нибудь необременительным хобби. А эти оркестранты буквально выкладывались в деле. Всё-таки тридцать человек, добровольно играющие в духовом оркестре, – явление незаурядное, тем более что умудряются сохранять тонус творческой радости. Им вместе было хорошо, комфортно, и это привлекало к ним внимание зрителей. Но Антон среди них был чужой, пришлый. Позовут ли его еще? Это волновало, он допускал такую возможность, даже больше – позволил себе помечтать. Дома, несмотря на усталость, еще долго не мог заснуть.

Словно апрельской ночью, овеянной первым весенним теплом, в поздний час ты не спешишь вернуться домой, а сидишь подолгу на улице, вдыхая пахучий свежий воздух. Наедине со звездами не хочется никуда идти, хочется замереть в их сиянии и побыть одному… Обычно он брал велосипед и часа два катался, радуясь неведомо чему. Это чувство вернулось к нему еще на концерте, и он привез его с собой в свою маленькую холостяцкую квартирку. Антон забыл, когда радовался без видимых причин, а тут была нечаянная радость, так неожиданно нашедшая его, что он не мог ее определить, осознать и назвать. Еще день назад он думал, что основательно повзрослел, повзрослел настолько, что мог понимать и просчитывать обстоятельства своей жизни далеко вперед. Но, лежа в темной комнате с плотно зашторенными занавесками, за которыми бурлила предновогодняя суета, он очень хотел беззаботных детских впечатлений, сплошь освещенных фейерверками и бенгальскими огнями. Он тоже хотел участвовать в празднике, как все другие люди, шедшие навстречу друг другу в бесконечном потоке новогодних приготовлений. Кто-то уже возвращался с ворохом пакетов и коробок, кто-то шел из гостей через соседний двор, допустим, в двадцать пятую квартиру, на восьмой этаж, в свою огромную семью, где уже накрыт новогодний стол и сияет всеми ветками живая нарядная елка. У людей Новый год. А у Антона полумрак одинокого убежища без какого-либо намека на праздник. Само собой, он решил, что завтра непременно встанет пораньше и пойдет искать хоть какую-нибудь серпантиновую хлопушку. С этой утешительной фантазией утомленный герой и смог, наконец, уснуть.

– Неужели сегодня 31 декабря? И что делать? – Эта мысль буквально подбросила Антона из одеял. Было так рано, что он мог бы еще наверстать дремоту часа на два, но возникло ощущение, что должен куда-то бежать, например, провожать-хоронить хорошего друга. Выпив кофе и намеренно тепло одевшись, парень вышел из дому с намерением не просто пройтись, а как следует измотать себя в праздничных проводах приручившего его жизнь к самостоятельным решениям старого года. Упругие ноги уже на выходе из подъезда знали, куда повернут. «Семь верст не крюк», – подбодрил он себя и целенаправленно пошел в парк вдоль канала имени Москвы. Со всех сторон уже несся ему навстречу заливистый детский смех, сыпались шутки-прибаутки взрослых; расцветали улыбки и теснились по тротуарам нарядные санки, коляски, а смешные маски и мишура взращивали с каждым часом атмосферу праздника.

И нахлынули воспоминания детства…

Когда-то и он радовался, как эта беззаботная ребятня: зачеркивал в календаре числа, считал дни до новогоднего волшебства, бежал к елке утром первого января, там старшего и младшего братьев всегда ждали подарки.

– Новые санки, здорово! Идем кататься с горки! – кричали они с братом друг другу, и домашние их приглашали во двор, где сводила с ума веселая горка. А ближе к вечеру братья с родителями шли к дедушке и бабушке. Дед переодевался в Деда Мороза, и мальчик не мог понять, кто это? Спрашивал у родителей и бабушки:

– Где мой дедушка?

– А дедушку вызвали на работу, – звучал серьезный ответ.

Дед устраивал детям конкурсы, дарил подарки самые заветные, чего у них никогда не было и что оба обязательно хотели заполучить на Новый год. Как он это делал? До сих пор загадка…

И вот опять Антон в парке, сам не заметил, как его воспоминания из детства привели к открытой эстрадной сцене, разбитой средь большой поляны. На поляне развернули ярмарку. Продавали всякую всячину: леденцы, игрушки, шары, серпантины! Он, конечно, выбрал себе хлопушку, спрятал в карман. Но все-таки больше, неодолимо, без шансов продолжить свою прогулку его занимала сцена! Пять минут разгорались гирлянды, украшая световыми волнами миниатюрный занавес. Заиграла музыка из тех простецких песенок, которые неизбежно всплывают к празднику. Снег, снежок, белая метелица… Антон попал к началу представления, уже созревшим поверить в любое предновогоднее волшебство. Три человека облачились в костюм дракона, рядом сияла голубым одеянием девушка, держала в руке азиатский веер, а чуть поодаль, возле микрофонной стойки, высился на котурнах рассказчик.

– Друзья, а вы верите в новогодние чудеса? – послышался в микрофон голос ведущего. – Древняя китайская легенда гласит: наступающий год пройдет под знаком черного дракона. Дракон может быть щедрым для тебя, но может оказаться злым и даже жестоким! А самое главное, дракон очень любит, когда в посвященном его величеству году люди дарят друг другу подарки просто так, не ожидая благодарности от того, кому ты подарил, или ответного подарка, подношения… И если в его году ты дарил подарки, был честен с людьми, он обязательно увидит твою щедрость, оценит все за и против. Дракон хорошенько подумает и выполнит самое заветное желание по воле того, кто больше всех ему приглянулся! Но есть одно но: он может на тебя и рассердиться, если ты сделал что-то не то, что-то ошибочное, что ему сильно не понравится. Он грозно восстанет против тебя, обманувшего чье-либо великодушие и благородство…

Эх! Все мы неизбежно вырастаем, перестаем верить во всякие там волшебные превращения и предсказания, отметаем от себя даже саму мысль о чуде, простодушную попытку испытать судьбу. Но где-то в закоулках сознания всё же теплится наивная мечта сорвать джекпот! Выиграть сногсшибательный приз, не купив при этом лотерейного билета. Вместо лотерейного билета судьба предлагает шанс, пожалуйста, попытайся его использовать, сообрази, как действовать. А кто проморгал, не пеняй на обстоятельства, если сам пропустил, не реализовал или вовсе не заметил…

Спектакль закончился, китайский дракон и девушка с веером удалились за красочные кулисы, и тут же на площадку эффектно выбежала танцевальная группа. Всё тот же импозантный ведущий многозначительно их представил как вестниц будущего года. На два притопа, три прихлопа русской «Калинки» Антону хватило минутки, и он отправился дальше бродить по нарядному парку. Светило зимнее солнце, искрился иней в воздухе, под ногами бодряще поскрипывал снег. Он выпал еще вчера и мягко устилал непротоптанную тропинку, на которую парень свернул по привычке ходить одному куда глаза глядят. Само собой возникло желание запомнить зимнюю красоту: сама природа, откликаясь на людскую атмосферу праздника, нарядила ели пушистым убранством. Снег на ветвях переливался и играл на солнце, давая взгляду любоваться всеми цветами небесной радуги, будто за ночь по мановению волшебной палочки кто-то повесил на них новогодние гирлянды.

Тропинка уводила его всё дальше и дальше от сцены, от шоу, из этого парка в собственный мир, выдуманный и созданный в оправдание своей жизни, для примирения с ней и осмысления произошедших событий.

А нужно ли усматривать особый смысл там, где игроку случайно подфартило?.. Не естественней ли просто поддаться общему веселью, поехать к друзьям, хорошенько наддать, захмелеть до такого состояния свободы, когда и море по колено?!