Коты Воители Ледяной Шёпот Пустыни

ПРОРОЧЕСТВО

Ледяной шёпот пустыни

Когда Черная Звезда взойдет над песками, а Темно-Серая Звездочка разобьется в пыль, наступит час Перелома. Лишь в их лапах — дыхание рассвета, лишь в их когтях — судьба племени. Спасут — и обретут жизнь, но цена будет выжжена на их телах навеки. Не спасут — и сами станут жертвами на алтаре пустыни, где от них не останется даже тени.

ПРОЛОГ

Черепаховатая кошка, чья шерсть переливалась лоскутным узором из белого, коричневого, бежевого и черного, замерла у самого края входа в укрытие. Её огромные голубые глаза, обычно полные любопытства, сейчас казались двумя бездонными ледяными озерами, в которых отражался только хаос.

Она смотрела, как бушующая за пределами их песчаной колыбели буря — этот вечный, всепожирающий змей из снега и ветра — терзает остатки их некогда великого дома.

— Нас осталось меньше девяти — чей то голос прозвучал так тихо, что его почти поглотил вой метели, но в тесной пещере, наполненной запахом застоявшегося песка и холода, эти слова отозвались тяжелым эхом. — Возможно, это наши последние дни, — раздался другой голос, сухой, надтреснутый, словно хруст мерзлой земли под лапами, голос старейшины ещё мог держаться в этом холодном мире.

— Наше племя стало лишь разбитыми остатками, горсткой пыли, которую ветер разносит по ледяной пустыне. — Это маловероятно, Скалолом, — произнесла вскоре Черепаховатая кошка, стараясь придать своему голосу уверенность, которую сама уже давно не ощущала.

— Это возможно обойдется. Мы должны просто переждать этот пик безумия. Скалолом издал звук, похожий на горький смешок, переходящий в надрывный кашель. — Всё в этом мире возможно, Фэйсинь, — выдохнул он, медленно приподнимая тяжелую голову.

— Но Звездное племя они не просто покинули нас. Они расторгли связь, они разрушили всё, что мы строили столетиями. Как двуногие, что приручают котят, кормят их, а потом выбрасывают умирать на мороз, когда те становятся не нужны.

Мы для них — лишь мусор, заметаемый вечной зимой. Скалолом, когда-то могучий, мускулистый воин, чья сила в молодости была легендой среди всех окрестных племен, теперь выглядел как изможденная тень самого себя. Он лежал, свернувшись в глубине песчаного убежища, внимательно наблюдая за каждым движением своих соплеменников.

Его некогда грозные глаза, подернутые мутной пеленой старости, следили за тем, как последние искры жизни угасают в этом месте. Фэйсинь медленно обернулась. Она чувствовала, как холод пробирается сквозь её густую шерсть, напоминая о том, что оазис, который они так долго оберегали, окончательно промерз до самого дна. В пещере повисла тяжелая, гнетущая тишина.

Где-то снаружи буря на мгновение стихла, словно прислушиваясь к их обреченности, а затем обрушилась на вход с новой, яростной силой, засыпая песок снегом — предвестником конца их истории

ГЛАВА 1

Темно-серый кот, чья шерсть, густая и почти графитового оттенка, лишь изредка поблескивала редкими белыми волосками, замер на крошечном, почти плоском камне, выступающем из ниоткуда, словно обломок забытого мира. Ночь снаружи не несла привычной тьмы; она приносила лишь всепоглощающий ледяной холод и кружащиеся в бесконечном танце остатки снега, которые казались ошметками чьих-то разбитых надежд.

Перед ним пролегла узкая, обманчиво ровная тропа, уходящая в пустоту — скользкая, коварная нить, где одно неосторожное движение сулило неминуемое падение в бездну, где не было ни дна, ни конца. Кот попытался сделать шаг, стараясь максимально распределить вес, чтобы сохранить равновесие, но лапы, привыкшие чувствовать опору, предательски соскользнули. В первое мгновение показалось, что он покатился по ледяной глади, однако реальность оказалась куда страшнее: он даже не сдвинулся с места, словно само пространство решило удержать его в плену.

Его бледно-голубые, подернутые мутной пеленой глаза расширились, отражая панику, которая медленно, но верно сковывала всё его естество. Взор кота, словно натянутая тетива, устремился вдаль, где в густом мареве проступал призрачный контур парящего острова. *Осталось только дойти, что тут сложного?* — пронеслась отчаянная, почти безумная мысль, но стоило ему попытаться снова перенести центр тяжести или хотя бы просто оттолкнуться, как он понял: здесь, в этом черном, искаженном мире, само понятие трения перестало существовать, будто его стерли из мироздания.

Темно-серый кот беспомощно распластался на ледяной дорожке, всем телом ощущая мерзкое прикосновение пустоты — неприятное, пронизывающее до костей холодное нечто, которое смешивалось с разъедающим чувством голода. Он судорожно вцепился кончиками когтей и подушечками лап в края своей ледяной тюрьмы, отчаянно пытаясь найти хоть какую-то опору, но лапы, словно чужие, отказывались слушаться хозяина.

Он был заперт в этом бездонном мире, лишенный возможности упасть, подняться или сделать хотя бы шаг навстречу спасительной тверди. Это была не просто ловушка, это была сама суть безысходности. Остров, суливший жизнь и избавление от ледяного проклятия, находился всего в нескольких хвостах от него, но с каждой секундой расстояние казалось всё более непреодолимым.

Темно-серый кот замер, глядя на призрачную цель, и в его затуманенном разуме возник единственный мучительный вопрос: какова же цена этого последнего шага?. Темно-серый кот предпринял последнюю, отчаянную попытку подняться, напрягая мышцы до предела, но тело словно превратилось в чужеродную, непослушную материю, абсолютно лишенную воли к жизни. Холод, просачивающийся из самого сердца пустоты, сковывал его конечности, а всепоглощающее чувство безнадежности давило тяжелее, чем толща ледяных скал.

В этот момент тишину, царившую в бесконечном пространстве, разорвал странный, едва уловимый гул; это был звук текущей воды, но в нем слышалась мощь стихийного бедствия, словно где-то неподалеку бушевало неудержимое наводнение, готовое поглотить всё сущее. Озадаченный и напуганный, кот начал лихорадочно осматриваться по сторонам, однако вокруг него простиралась лишь абсолютная, мертвенная пустота.

Казалось, здесь никогда не было и не могло быть никакой воды, и всё, что он слышал, было лишь порождением его собственного разума, жестоким фантомом, издевающимся над его сознанием. В порыве паники темно-серый кот прижал лапы к ушам, пытаясь отгородиться от назойливого гула, но этот жест принес лишь обратный эффект: звук стал невыносимо громким, пульсирующим прямо внутри его головы.

Вместе с нарастающим шумом его тело пронзил новый виток ледяного оцепенения, превращая кровь в жилах в застывший иней. Внезапно мир вокруг него начал искажаться: он почувствовал, как воздух, доселе доступный, перестал наполнять легкие, и он начал стремительно задыхаться. Несмотря на то, что физически он был абсолютно свободен и ничто не преграждало ему путь, его собственная плоть восстала против него, вызывая мучительные судороги. Каждое сокращение мышц было пропитано агонией, и темно-серый кот, оставшись один на один со своей беззвучной смертью, продолжал хватать ртом пустоту, понимая, что его жизненные силы иссякают с каждым тяжелым вздохом.

Темно-серый кот, чей разум всё ещё блуждал в ледяных лабиринтах страшного видения, сделал отчаянный, судорожный рывок, пытаясь вырваться из цепких лап удушья. *Стук* Глухой, болезненный звук эхом разнесся по пещере, когда Горькошерст, чьи глаза, подёрнутые мутной пеленой слепоты, не смогли вовремя распознать край опоры, рухнул с камня на твердый, немилосердный ледяной пол. Тело целителя содрогнулось от резкой, пронзительной боли, которая моментально вытеснила остатки иллюзорного холода, и из его горла вырвался тихий, надрывный стон, отразившийся от стен убежища.

— Ты в порядке, Горькошерст? — раздался настороженный голос со стороны входа в пещеру, где в полумраке сгущались тени, принесенные бурей. Горькошерст, всё ещё тяжело дыша, с трудом поднялся на дрожащие лапы. Он часто и прерывисто заморгал, пытаясь сбросить остатки липкого сна, который всё ещё цеплялся за его сознание, словно ночной кошмар, не желающий отпускать свою жертву. Его некогда аккуратная шерсть сейчас выглядела ужасно: она свалялась в тусклые колтуны, покрылась слоем серой пыли и грязи, накопившейся за долгие дни вынужденного заточения в горах — с того самого момента, как они оказались здесь, целитель совершенно перестал следить за собой, забыв о самом простом кошачьем инстинкте — вылизывании.

В проеме показался Кот. Его темно-белая шерсть контрастировала с мраком пещеры, а бледно-жёлтые глаза с нескрываемым интересом, в котором сквозило легкое недоумение, изучали состояние Горькошерста. — Всё в порядке, Песчаник, — хрипло, будто после долгого молчания, ответил Горькошерст, пытаясь скрыть дрожь в голосе и вернуть себе подобие спокойствия. — А ну, я уж думал, ты тут собрался обвалы устроить, пытаясь пробить скалу головой, — Песчаник коротко усмехнулся, хотя в его взгляде всё еще читалась тень беспокойства за товарища.

— Ну смотри, чтобы не убился раньше времени. Нам еще хватит бед от этой проклятой зимы. С этими словами Песчаник развернулся и неспешно вышел из пещеры, растворяясь в сером мареве метели, оставив Горькошерста наедине с тяжелыми мыслями и эхом того пророчества, которое теперь навсегда поселилось в его сердце. Горькошерст стоял в самом центре пещеры, едва удерживая равновесие на своих ослабевших лапах.

Его тело, истощенное долгим периодом бескормицы, дрожало от каждого порыва ветра, проникавшего сквозь ледяные щели, а в желудке давно свернулось тугим узлом чувство острой, почти болезненной пустоты. Он уже не мог вспомнить, когда в последний раз ощущал вкус свежей дичи — те немногие крохи, что удавалось добыть племени, уходили молодым и сильным, а целитель привык довольствоваться остатками, которых с каждым днем становилось всё меньше. Связь со Звездным племенем, некогда бывшая для него незыблемой опорой, оборвалась пугающе давно.

В его душе поселилось тяжелое, горькое убеждение: предки покинули их, отвернулись от своих детей, обрекая племя на вымирание в этих неприветливых скалах. Но недавний сон, терзавший его разум даже после пробуждения, не давал покоя. Лёд, ставший для него настоящей тюрьмой, гнетущее чувство абсолютной безысходности и этот странный, гулкий шум волн, который не должен был доноситься из замерзших гор — что всё это могло значить? Горькошерст пытался найти ответ в темноте пещеры, но его мысли путались, становясь такими же туманными, как и окружающая его реальность.

Он медленно перевел взгляд на небольшую расщелину в стене, надеясь увидеть там хоть какой-то знак или подсказку. Однако перед ним была лишь пустота — обычная, холодная трещина в камне, не сулившая ничего, кроме еще большей глубины и холода. В этот момент перед его глазами начали плясать навязчивые, мелкие желтые звездочки, предвещающие скорый обморок от истощения. Его сознание балансировало на грани между явью и очередным провалом в бездну, где не было ни звезд, ни племен, ни спасения от наступающего конца.

Горькошерст попытался сфокусироваться, призывая на помощь остатки своей целительской воли, но голос предков молчал, оставляя его один на один с вопросом, на который у него не было ответа: неужели это и есть то самое *отражение пустоты*, о котором шептались легенды, когда мир готовился к своему финальному падению?.

Горькошерст с усилием выпрямился, вытряхивая из головы остатки оцепенения и тот липкий, холодный ужас, что еще секунду назад сковывал его конечности. Сделав глубокий вдох, он переступил порог пещеры. Свежий, морозный воздух больно резанул по легким, но помог прогнать пелену перед глазами. — О, мое Звездное племя! — раздался сбоку чей-то раздраженный, резкий возглас. Горькошерст медленно повернул голову, чувствуя, как каждая мышца шеи протестует против движения. Справа стоял темно-коричневый кот, шерсть несмотря на все тяготы жизни в горах, выглядела почти опрятной — видно, что он старался сохранять хоть какое-то подобие достоинства. Лишь въевшаяся в подшерсток серая пыль выдавала их общее бедственное положение.

— Да ты посмотри на себя! — Скриполап окинул целителя критическим взглядом своих тускло-желтых глаз. — Тебе бы стоило... хотя бы пригладить шерсть. Хотя, впрочем, какой там язык, тут нужна вода. Горькошерст опустил взгляд на свои лапы и бока. Шерсть, цвет которой сейчас невозможно было определить — то ли темно-серый, то ли грязный светло-серый хотя впрочем какая разница — висела безжизненными клочьями, свалявшись в плотные, неопрятные комки. Он не помнил, когда в последний раз тратил драгоценные силы на приведение себя в порядок; всё его существование свелось к попыткам выжить и понять, почему молчат предки. — Я приведу себя в порядок, Скриполап, — тихо отозвался Горькошерст, стараясь, чтобы его голос звучал твердо. Скриполап задержался еще на мгновение, его взгляд, полный невысказанного упрека, сверлил целителя. Казалось, он хотел добавить что-то язвительное, но сдержался. — Поторопись, — бросил он через плечо, уже разворачиваясь, чтобы уйти.

— Предводитель Яркозвезд не любит нерях. Ты же знаешь, он на это очень остро реагирует. Скриполап поспешно скрылся в темном зеве туннеля, его лапы тихо стучали по камню, пока он удалялся по своим делам. Горькошерст остался стоять на продуваемой ветром площадке. Слова воина отозвались в нем неприятным холодком: если даже в такое время, когда само выживание племени стоит под вопросом, Яркозвезд продолжает требовать соблюдения порядка. Горькошерст двинулся дальше по извилистому, уходящему глубоко в недра скал туннелю, чьи холодные стены, казалось, сжимались от каждого его вдоха.

Мимо него лениво прохаживались несколько воинов Горного хребта; они устроились прямо на каменном полу, разрывая когтями скудную добычу, мясо которой почти полностью промерзло и напоминало ледяные камни. Увидев неопрятного, сгорбленного целителя, воины обменялись колкими смешками, их голоса гулко отражались от сводов пещеры, но Горькошерст лишь плотнее прижал уши к голове, стараясь не замечать их высокомерного существования и продолжая путь в глубину гор.

Протиснувшись через узкий, почти непроходимый лаз, целитель внезапно оказался в просторном гроте, скрывавшем в себе подземное озеро. Здесь царила иная атмосфера: в отличие от остальной части их скудного убежища, озеро выглядело почти опрятно и даже величественно. Стены, потолок и даже сама вода были покрыты светящимся мхом, чье призрачное, мягкое мерцание создавало ощущение древнего могущества, заставляя Горькошерста на мгновение усомниться, не является ли этот потаенный уголок их единственным истинным спасением в охваченном льдом мире.

У самой кромки воды сидели двое. Светло-серая кошка, чьи голубые глаза блестели любопытством, окинула целителя насмешливым взглядом, находя его жалкое состояние чем-то по-своему забавным.

— Ты, Горькошерст, давно здесь не появлялся, — промурлыкала она, смерив его глазами. — Судя по твоему виду, ты не приводил себя в порядок уже довольно... долгое время. Рядом с ней, грациозно выпрямив спину, замер второй кот. Его черная шерсть, глубокая и блестящая, контрастировала с темно-зелеными глазами, придавая ему необычайно элегантный для этих суровых условий вид.

— Действительно, — подал он голос, — давно я не видел, чтобы ты, Горькошерст, спускался сюда. — Я знаю, Тень, — глухо ответил целитель, обращаясь прямо к черному коту и игнорируя колкость кошки. — Я-то думала, целители должны вечно торчать в своих пещерах, — хмыкнула Чешуйница, не сводя с него пристального взгляда. — Перебирать сухие травы, изучать знаки или, на худой конец, размышлять над своими вечными пророчествами думая о будущем. Горькошерст тяжело опустился на камни, в его глазах промелькнула тень усталости и нескрываемого отчаяния.

— Здесь нет никакого будущего, — отрезал он, глядя в мерцающую глубину озера. — Хватит, Чешуйница, заниматься этой чушью. — Будущее есть, — спокойно возразил Тень, подавшись вперед. — Мы совершили вылазку в самую глубь Гор. Целитель вздрогнул, его блекло-голубые глаза расширились от изумления. — Правда? Как? Что вы там увидели? И ради чего стоило так рисковать? — Там скрыты колоссальные туннели и целые сети пещер, — начал объяснять Тень, его голос звучал ровно, несмотря на серьезность слов. — Это было безумно опасно, мы едва не остались там навсегда, но сумели выбраться. Как раз благодаря тому, что Звездное пле — Звездное племя? — Горькошерст резко прервал его, не в силах скрыть дрожь в голосе.

— Ты, кажется, бредишь. Они покинули нас еще несколько лун назад, оставив гнить в этом ледяном аду! — Нет, Горькошерст, — мягко, но твердо перебила его Чешуйница. — Они не ушли. Они рядом. Просто... так сложились обстоятельства, что они больше не могут вмешиваться и помогать нам напрямую. — Каким образом? — воскликнул целитель, вскинув голову.

— Ровно так, как мы и сказали, — ответил Тень. — Помочь они не в силах. Но они оставили нам знание: эта луна — лишь временное явление, последнее испытание перед рассветом. Горькошерст, не веря собственным ушам, медленно подошел к воде. Он склонился, жадно похлебал немного ледяной влаги, чувствуя, как она обжигает горло, и поднял взгляд на соплеменников, в котором читался немой вопрос, полный надежды и боли: — Они действительно так сказали? — прошептал он, и в тишине грота этот вопрос прозвучал как молитва. Чешуйница утвердительно кивнула, в её глазах на мгновение мелькнул огонек, который мог означать как глубокую убежденность, так и скрытую иронию, доступную лишь ей одной.

— Да, именно так, — подтвердила она, и в её голосе прозвучало некое подобие зловещего спокойствия. — Это то, что нам передали. Тень, который до этого момента внимательно следил за каждым движением Горькошерсета, лишь тяжело вздохнул, глядя куда-то в сторону мерцающих сводов пещеры.

— Ну... в общем, что-то с чем-то, — нехотя добавил он, словно подбирая слова для описания чего-то необъятного и пугающе сложного. Горькошерст, чувствуя, что разговор зашел в тупик, решил последовать совету Скриполапа и заняться своим внешним видом, чтобы хоть немного вернуть себе достоинство целителя. Он опустил голову и провел шершавым языком по свалявшейся шерсти на плече.

Однако, как только поверхность языка коснулась грязного, пропитанного пылью подшерстка, произошло нечто странное и неприятное: язык буквально прилип к шерсти, словно на ней была какая-то липкая, неестественная субстанция, порожденная здешним холодом или специфическим мхом. Горькошерст дернулся, пытаясь высвободиться, и растянул язык, но тот, вопреки его воле, намертво застрял в колтунах, создавая ощущение полной беспомощности.

Чешуйница, наблюдавшая за этой нелепой сценой, не сдержалась и расхохоталась. Её смех, звонкий и резкий, отразился от влажных стен пещеры, превращаясь в серию неприятных эхо, которые больно били по ушам целителя. Для неё это было лишь забавным зрелищем, очередным проявлением нелепости их жалкого существования, но для Горькошерста это была еще одна капля в чашу унижения, которую он вынужден был пить каждый день в этих проклятых горах.

Тень же, в отличие от кошки, лишь сжав челюсти, продолжал пристально смотреть на целителя, словно оценивая, как долго тот еще сможет сохранять остатки здравого рассудка в условиях этой бесконечной ледяной пытки. Язык целителя, наконец освободившись из ледяного плена, оставил во рту омерзительный привкус — горькая смесь въевшейся в шерсть пыли и остатков старых, выветрившихся трав, которые он когда-то хранил в своих запасах. Но я всё равно рад, что ты нашел в себе силы выбраться из своей пещеры; последние луны ты выглядел как совершенно обезумевший — Ответил Тень.

Горькошерст пропустил эти слова мимо ушей, чувствуя, что оправдываться сейчас — значит проявлять слабость перед теми, кто всё еще сохраняет остатки былого величия.

Он принялся вручную, когтями, вычищать свалявшиеся клочья грязи из своего меха. — Я полностью согласна с Тенью, — отозвалась Чешуйница, внимательно следя за его неуклюжими попытками. — Ты так будешь чиститься до следующей жизни, такими темпами от тебя останутся одни кости. Поняв, что этот утомительный процесс не приносит желаемого результата, а лишь истощает последние силы, Горькошерст решился. Он осторожно вошел в воду. По телу пробежала резкая дрожь — несмотря на кажущуюся приветливость озера, вода была обжигающе холодной и прохладной. Сделав неуверенный шаг, он не рассчитал опору: правая лапа предательски соскользнула с влажного, скользкого камня, и целитель с глухим всплеском ударился головой о поверхность. Вынырнув, он судорожно закашлялся, пытаясь избавиться от попавшей в нос влаги. — Аккуратнее, Горькошерст! Давай помогу! — Тень мгновенно сорвался с места, бросившись к кромке воды, но целитель уже успел выбраться на берег, тяжело дыша и отряхиваясь.

— Не надо. Я справился сам, — коротко отрезал Горькошерст, стараясь сохранить остатки гордости. Он снова принялся за вылизывание шерсти, но теперь дело пошло куда быстрее. Вода размочила колтуны, и мех, освободившись от грязевой корки, начал приобретать свой истинный оттенок — темно-серый, почти графитовый, с редкими вкраплениями белых волосков, которые в тусклом свете мха поблескивали, словно настоящий иней. — Ну вот, я же говорила: стоило просто искупаться. Теперь ты выглядишь чистым, — удовлетворительно кивнула Чешуйница, подходя ближе к Тени. — Но он может простудиться! — встревоженно возразил Тень, оглядывая промокшего кота. — Здесь, в глубине туннелей, достаточно тепло, — отмахнулась Чешуйница.

— По-настоящему холодно только у выхода из пещеры, где проходы ничем не загорожены от внешних ветров. Действительно, Горькошерста пробирала мелкая, нервная дрожь, но постепенно он начал успокаиваться. Холод, царивший в гроте, был неприятным и колким ощущением, но его явно не хватало для того, чтобы серьезно заболеть или окончательно слечь. Целитель, чувствуя непривычную легкость в чистой шерсти, наконец-то почувствовал, что может сфокусироваться на чем-то, кроме собственного изнеможения. — Пойду обсохну, — глухо бросил Горькошерст, не оборачиваясь. Его голос звучал отстраненно, почти механически. Он медленно направился к выходу из грота, оставляя за собой на влажном камне цепочку мокрых следов, которые быстро поглощала темнота туннеля. Каждое движение давалось ему с трудом: намокшая шерсть отяжелела, а холод, впитавшийся в кожу, начинал проникать глубже, заставляя мышцы неприятно ныть. Когда фигура целителя растворилась в извилистых коридорах горного лабиринта, Тень долго смотрел ему вслед, прищурив свои ярко-зеленые глаза. Тишина, нарушаемая лишь мерным капаньем воды со сводов, казалась теперь особенно гнетущей. — Давно он не покидал своей пещеры, — наконец произнес Тень, и в его голосе прозвучало редкое для него сочувствие.

— Помнишь? Он заперся там с того самого момента, как мы впервые переступили порог этого места. Целая вечность прошла, а он всё так же добровольно обрекает себя на заточение. Чешуйница, которая до этого задумчиво разглядывала свои когти, медленно подняла голову. Она перевела взгляд на туннель, куда ушел целитель, и её голубые глаза на мгновение потемнели, словно в них отразилась вся тяжесть их положения. — Ему приходится нелегко, — тихо ответила она. — Он переживает слишком много моментов, которые нас уже не касаются. Подумай сам, Тень: у него даже дел толком нет. Ни свежих трав, чтобы разбирать их до рассвета, ни близких друзей, чтобы разделить молчание. Он живет словно сам по себе, запертый в клетке собственных мыслей и ответственности. Да, он по-прежнему способен врачевать раны, его лапы всё еще знают толк в травах, но он стал чужим даже среди своих. Ни с кем не говорит, никого не подпускает... он превращается в тень самого себя. Тень замер, погрузившись в тяжелые раздумья. Он вспомнил, каким Горькошерст был раньше — до того, как горы стали их тюрьмой, а небо затянуло вечной пеленой.

— Да... — медленно протянул черный кот, глядя на светящийся мох. — Может, нам стоит как-нибудь зайти к нему? Попытаться вытянуть его из этого оцепенения? Иногда даже целителям нужно, чтобы кто-то другой их выслушал. Чешуйница лишь горько усмехнулась, качнув головой. — Бесполезно, Тень. Ты же знаешь его характер. Лучше оставить его в покое и не тревожить этот покой. Если мы нагрянем к нему без причины, он только начнет ворчать, отгораживаясь колючками еще сильнее, чем сейчас. Пусть обсохнет. Пусть побудет наедине с самим собой. Иногда тишина — это единственное лекарство, которое он может себе позволить.