Коты Воители Ледяной Шёпот Пустыни

В пещере вновь воцарилась тишина. Только озеро продолжало мерцать в глубине грота, равнодушно освещая безлюдный берег, где двое котов остались наедине со своими невеселыми мыслями о соплеменнике, который медленно терял связь с миром живых. Когда Горькошерст вошел в свою пещеру, его словно накрыло невидимым, тяжелым куполом. Это было не просто физическое пространство, ограниченное серыми, безжизненными камнями — это было хранилище его изоляции, где каждый выступ скалы казался застывшим немым укором. Здесь воздух был неподвижен и тяжел, пропитан запахом старого камня, застоявшейся влаги и той самой специфической безысходности, которая въелась в его шерсть сильнее, чем дорожная пыль. Голод, терзавший его на протяжении многих лун, притупился, превратившись в ноющую, привычную слабость, которая уже не требовала борьбы, а лишь требовала смирения.

Желудок сводило спазмами, но само упоминание о еде вызывало у Горькошерста лишь приступ глухого отвращения. Его состояние, балансирующее на грани болезненного транса и глубокой депрессии, напрочь отбивало инстинкты. Казалось, если он съест хоть кусочек, этот мир — такой хрупкий и призрачный — окончательно разрушится, оставив его один на один с реальностью. Он обессиленно опустился на холодный каменный пол в самом дальнем, укромном уголке пещеры. Здесь было чуть темнее, чем в остальных местах, и именно этот полумрак давал ему иллюзию безопасности. Горькошерст свернулся в тугой клубок, поджав под себя лапы, и закрыл глаза.

Единственным способом сохранить остатки рассудка было ментальное путешествие. Он начал перебирать в памяти все травы, которые когда-либо знал, все целебные коренья и листья, которые когда-то в изобилии росли на залитых солнцем лугах, до того, как горы стали их единственным пристанищем. Мать-и-мачеха... — мысленно шептал он, представляя, как мягкие, теплые листья разминаются под лапами.

— Хорошо помогает от кашля, смягчает горло... Листья огуречника... приносят силу и бодрость после тяжелой болезни Он вспоминал их текстуру, их горьковатый или пряный аромат, то, как они отзывались на прикосновение языка. В его воображении пещера наполнялась ароматами лета, перебивая запах сырой плесени. Это занятие было его единственной нитью, связывающей его с прошлым, с его предназначением целителя. В этом ментальном каталоге не было места для голода, холода или пророчеств о конце племени. Там, в мире его знаний, всё еще существовал порядок, всё еще была логика: болезнь требовала лечения, а растение — своего места в мире. Но стоило ему открыть глаза, как видения рассеивались, разбиваясь о суровую серую действительность. Перед ним снова был голый камень, а в ушах звенела лишь тишина, которую не нарушало ни шелестение листвы, ни чье-то дыхание. Горькошерст понимал, что этот бесконечный мысленный список — лишь способ отсрочить неизбежное, способ заставить себя не чувствовать, как медленно и неотвратимо жизнь покидает его собственные жилы.

Но другого пути у него не было. Пока он помнил названия всех трав, он оставался целителем. Пока он был целителем, у него оставалась хотя бы призрачная причина продолжать дышать в этом каменном склепе. Горькошерст позволил векам сомкнуться, хотя сон был для него лишь тонкой пленкой, наброшенной на бездну усталости. Он не искал забвения, лишь пытался сбросить с плеч ту невыносимую тяжесть, что копилась в нем лунами — груз невыполненных пророчеств, тяжесть непроизнесенных слов и холод, пропитавший до самых костей. В этом полузабытьи грани реальности истончались; камни пещеры казались мягкими, а воздух — чуть менее спертым.

Именно в этот зыбкий момент, когда сознание уже начало дрейфовать в сторону туманных образов прошлого, он услышал это. Звук прорезал тишину, как трещина на тонком льду — резкий, лишенный всякой торжественности, почти механический. Голос был грубым, надтреснутым, словно кто-то перетирал сухие кости, и в то же время в нем сквозила пронзительная, тонкая нотка, свойственная только котятам, чье детство было украдено этим ледяным миром. Горькошерст дернулся, его тело мгновенно напряглось, готовое к прыжку, но старость и истощение не позволили ему двигаться быстро.

Разум лихорадочно заработал, выискивая знакомые интонации в этом скрежете. Чей это голос? Неужели Звездное племя решило заговорить через этот шум? Нет, это слишком земное, слишком испуганное На мгновение ему показалось, что это Пепелинолапая, чьи вечно задорные интонации могли бы пробиться даже сквозь толщу скал. Он распахнул глаза. Зрачки сузились, пытаясь сфокусироваться в полумраке пещеры. Сначала ему померещилось, что в воздухе пляшет лишь заблудшая пылинка, подсвеченная тусклым лучом, пробившимся сквозь расщелину в потолке. Всего лишь пыль... мой рассудок окончательно сдает позиции — пронеслось в голове целителя. Но пятно пыли внезапно обрело форму, плотность и характер. Прямо перед ним, дрожа, сидела кошечка.

Её шерсть была всклокочена, а вид настолько отчаянный, что Горькошерсту на миг стало больно смотреть на неё — в её облике читалась та же печать безнадежности, которую он видел у Скриполапа, только умноженная на беззащитность ребенка. — Горькошерст! — голос котенка сорвался на хрип. — Там мама... Я не знаю, что с ней! В одно мгновение весь *ментольный каталог* трав, который он только что выстраивал в уме, рассыпался в прах. Холод, голод, усталость — всё отошло на второй план. Профессиональный инстинкт, тот самый, что долгие сезоны удерживал его от полного безумия, ударил в голову, как электрический разряд. Мышцы целителя напряглись до предела.

— Говори! — почти выдохнул Горькошерст, его голос звучал пугающе сухо. — Где она? Что произошло? Он уже поднимался на лапы, чувствуя, как когти царапают камень, и лихорадочно соображая, есть ли у него хоть какие-то запасы — жалкие ошметки коры или засохшие стебли, способные хоть на каплю облегчить то, что могло скрываться за словами: я не знаю, что с ней. В глубине души он уже знал, что в их племени такие слова — это зачастую приговор, но как целитель он не имел права сдаваться раньше, чем увидит пациента. Каждое мгновение сейчас стоило чьей-то жизни, и этот будто *ледяной шепот* пустыни, казалось, насмешливо затихал, ожидая, сможет ли старый лекарь спасти хотя бы одну искру в их угасающем мире. Пылинка не стала тратить время на объяснения, которые всё равно не смогли бы передать глубину её страха. Она лишь коротко бросила через плечо: Быстрее!, и этот отчаянный зов, пропитанный детской беспомощностью, отозвался в груди Горькошерста глухим, болезненным ударом. Котенок метнулся в темноту коридора, едва успевая перебирать короткими лапками по неровному, скользкому камню.

Горькошерст в одно мгновение забыл о своей апатии, о недавнем оцепенении и даже о боли в суставах. Его мозг, привыкший к анализу трав и симптомов, превратился в лихорадочно работающий механизм. Варианты проносились перед глазами, как сменяющиеся кадры кошмара: смертельная лихорадка проклятая ледяная болезнь внутренние повреждения после обвала или — что было совсем не редкостью в последние луны — фатальное истощение, когда организм королевы отдавал последние капли жизни своим котятам, сам превращаясь в иссохшую оболочку.

Он бежал, вдвое быстрее Пылинки, и, чтобы не потерять её в лабиринте туннелей, ловко подхватил малышку за шкирку. Она была пугающе легкой, почти невесомой — еще одно свидетельство того, как голод высасывал жизнь из их племени. С Пылинкой в зубах, чувствуя её испуганное, частое сердцебиение, Горькошерст рванулся к Яслям. Когда они ввалились в пещеру, служившую материнским гнездом, целитель замер. Картина, открывшаяся ему, была пропитана той самой тишиной, которая страшнее любого крика. Королева, темно-серая кошка, чье имя отозвалось в памяти Горькошерста с привкусом горечи, лежала на холодном каменном полу, вытянувшись во весь рост. Она не шевелилась, и в первый миг целитель похолодел, решив, что опоздал, что дыхание покинуло это тело еще до их прихода.

Он аккуратно опустил Пылинку на выступающий камень, не сводя глаз с матери, и бросился к ней. Во имя Звездного племени взмолился про себя Горькошерст, хотя сам не верил, что предки слышат этот безмолвный вопль из ледяной преисподней. Его лапы, еще недавно дрожавшие, теперь действовали с механической точностью. Он приложил ухо к боку королевы, стараясь уловить хоть какое-то движение легких. Она была жива Но едва ли это приносило облегчение.

Темно-серая кошка лежала, словно поверженная воительница, не способная даже поднять голову. Спустя бесконечно долгий миг, наполненный хриплым, рваным шумом, её веки дрогнули. Она медленно открыла темно-зеленые глаза, но в них не было того привычного материнского огня — только мутная пелена нестерпимой боли и слабости. Она попыталась вдохнуть, но из груди вырвался лишь сухой, надсадный хрип, похожий на шелест осыпающейся горной породы. Горькошерст ощупал её живот и лапы, стараясь не причинить лишней боли. Тело королевы было неестественно холодным, а шерсть сбилась в комки, такие же, как когда-то у него самого.

Но он был целителем, и сейчас, глядя в эти угасающие зеленые глаза, он понимал: если он позволит ей сейчас закрыть глаза, эта пещера станет для неё последним приютом. Он сжал зубы, подавляя вспышку отчаяния, и начал лихорадочно вспоминать, есть ли в его скудных запасах хоть что-то, способное удержать её дух в этом истощенном теле. Диагноз ускользал, как ускользает в пальцах рассыпающийся песок. Сначала Горькошерст заподозрил обморожение — бич их племени, верный спутник каждого, кто осмеливался провести хоть час в коридорах Горного хребта без движения. Но стоило ему, следуя древнему инстинкту, коснуться своим холодным носом её носа, как истина ударила его в самое сердце. Кожа королевы горела. Это был не просто жар — это был пожар, пожирающий её изнутри. Лихорадка вгрызалась в обессиленное тело, заставляя мышцы подрагивать в конвульсиях, а дыхание — превращаться в свистящий, прерывистый гул.

— Пылинка, немедленно зови предводителя! — выдохнул Горькошерст, его голос прозвучал резче, чем он намеревался. — Сейчас же! Котёнок застыл у края камня, его огромные, полные слез глаза впились в лицо целителя. В этом взгляде читалось недоверие, смешанное с ужасом, который дети испытывают, когда осознают, что взрослые — те, кто должен был быть опорой — сами стоят на краю пропасти. — А ты? — голос Пылинки дрогнул, превратившись в тонкий, надрывный писк. — Ты... ты же целитель! Неужели ты бросишь её? Горькошерста будто ударили наотмашь. Этот вопрос, простой и беспощадный, обнажил всю его наготу перед лицом судьбы. В его памяти всплыли образы прошлых лун: как он, Горькошерст, с гордостью сортировал запасы целебных листьев, как сушил коренья, как знал, какая трава спасет от легкого недомогания, а какая — вырвет из когтей Звездного племени при серьезной ране. Но где это всё сейчас? Пустые, пыльные ниши в его пещере. Истертые в порошок остатки былого могущества.

Вокруг — лишь холодный камень и ледяная пыль. Ни целебной паутины, ни сочного огуречника, ни даже самой простой кошачьей мяты. Он был подобен воину, вышедшему на решающую битву без когтей. Осознание собственной беспомощности навалилось на него, как горный обвал, но Горькошерст знал: если он даст слабину сейчас, если в его глазах блеснет этот предательский страх, Пылинка окончательно сломается. Пойти просить другое племя? Оскорбление. Отказ. Насмешка. Они считают нас изгоями, мы — лишь тень, доживающая свои дни в проклятых туннелях. Они не поделятся даже щепоткой сухой травы, зная, что мы — ходячие мертвецы. Эти мысли пронеслись в голове за долю секунды. Он не мог допустить, чтобы этот ребенок увидел панику.

Он — целитель. Его долг — быть скалой, даже если эта скала трещит по швам. Горькошерст глубоко вдохнул, сглатывая горечь, и заставил себя выпрямиться. Он напустил на лицо маску холодного, профессионального спокойствия, хотя внутри него всё кричало от бессилия. — У меня есть план, — произнес он, и голос его прозвучал неожиданно твердо, почти властно. — Но для этого мне нужно, чтобы ты была сильной. Иди за Яркозвездом, мигом. А я... я сделаю то, что должен. Я не оставлю её, пока во мне теплится хоть искра жизни. Он перевел взгляд на больную королеву. Его лапы начали лихорадочно искать способы — может, растереть её шерсть? Может, попробовать выжать хоть каплю влаги из мха на стенах, чтобы охладить лоб? Он был обречен, он знал это, но он не имел права позволить смерти прийти в этот грот, пока он здесь. Быть целителем — это не значит всегда побеждать; иногда это значит просто стоять на страже, пока не погаснет последняя звезда.

Горькошерст в отчаянии обвел взглядом пещеру — серые, равнодушные стены не предлагали ничего, кроме пустоты. Ни целебных листьев, ни даже завалявшегося корешка. Но вдруг, словно вспышка озарения, перед его глазами возникло мерцание того самого грота с подземным озером. Светящийся мох! Он видел его там, он чувствовал его странную, холодную энергию. Не теряя ни секунды, он сорвался с места. В его теле, казалось, проснулась та самая стремительность, которую он давно похоронил под грузом лет и безысходности. Ворвавшись в грот, он не раздумывая прыгнул в воду, погружаясь в ледяную купель. Пальцы, онемевшие от холода, вцепились в скользкое дно, выдирая клочья светящегося мха. — Ого... — донеслось откуда-то с берега. Горькошерст даже не обернулся, чтобы посмотреть на удивленного белого кота — в его голове пульсировала лишь одна мысль: Жизнь Он мчался обратно так, будто за ним гнались призраки всех павших соплеменников. Добравшись до Пепельнолапой, он первым делом осторожно выдавил несколько драгоценных капель влаги, пропитанной соком мха, прямо ей в пасть, надеясь, что она хоть немного проглотит. Остальное он приложил к её голове, к самым чувствительным точкам, где жар был наиболее сильным.

— Возможно, это сработает как охлаждение... — подумал он, чувствуя, как собственные лапы дрожат от перенапряжения. Снаружи послышался гул шагов. В пещеру ворвалась процессия: Яркозвезд, чья оранжевая шкура казалась неестественно яркой в этом полумраке, следом за ним — массивный Камнегрыз у которого шерсть Блестела Светло-серым цветом, и настороженный темно-коричневый кот Скриполап. Пылинка, словно маленький вихрь, проскочила мимо них, бросившись к матери с неистовым криком. Скриполап, чей взгляд был прикован к бездыханной Пепельнолапой, глухо спросил: — Она будет жить? Горькошерст поднялся, вытирая лапы о шерсть. Его вид был далек от величественного, но в глазах горела твердость. — Я сделал всё, что в моих силах. Но этого мало. Ей нужны травы, много трав, чтобы сбить этот убийственный жар. — Надо попросить у Льдиной Звезды, — тут же отозвался Скриполап. — У них в племени целительница хранит запасы, у них там скалы не такие проклятые, как у нас. Камнегрыз одобрительно кивнул: — Неплохая идея. Я могу сходить, позвать их или хотя бы попытаться договориться. Но Яркозвезд, до этого хранивший молчание, издал низкий, рычащий звук. Его шерсть на загривке встала дыбом. — Мы не можем быть слабыми перед Горным Хребтом — отрезал предводитель.

— Попрошайничество — это признание того, что мы уже мертвы. Вы хотите, чтобы нас выставили на посмешище? Скриполап сделал шаг вперед, его тускло-желтые глаза блеснули вызовом: — А если мы не попросим помощи, мы так и останемся вымирать? Что лучше: гордо погибнуть в этих пещерах или рискнуть ради того, чтобы выжить? Пепельнолапая — не просто королева, это наше будущее, Яркозвезд! Горькошерст переводил взгляд с предводителя на воина, чувствуя, как внутри него закипает конфликт, который мог стоить племени последнего остатка единства. Решение нужно было принимать сейчас, пока Пепельнолапая еще дышала. — Ладно.. Зовите Целительницу сюда — Промолвил Яркозвёзд Яркозвезд, ссутулился под тяжестью принятого решения. Его оранжевая шерсть, некогда гордость Горного хребта, теперь казалась тусклой и припорошенной каменной крошкой, а в глубине его глаз, обычно твердых и непоколебимых, промелькнула тень сомнения — мимолетная, почти незаметная, но говорящая о том, как глубоко кризис подорвал его власть.

Камнегрыз, не дожидаясь повторного приказа, сорвался с места, превратившись в темную стремительную тень, исчезающую в лабиринтах туннелей. Горькошерст не отрывал взгляда от дыхания Пепельнолапой. Его собственное сердце колотилось в такт с этим неровным, хриплым ритмом жизни. — Долго будем глазеть? — голос целителя прозвучал суше, чем он хотел, но в нем слышалась сталь. — Или, может, вы наконец займетесь делом, пока этот грот не стал для неё склепом? Скриполап, метнув на целителя острый, как осколок кремня, взгляд, коротко кивнул и бесшумно скрылся в Туннеле. Предводитель задержался. На долю мгновения в пещере воцарилась давящая тишина, нарушаемая лишь гулом ветра, просачивающегося сквозь трещины в скале.

Яркозвезд смотрел на неподвижную кошку с выражением, в котором смешались боль утраты и гнев на собственное бессилие, а затем, тяжело вздохнув, развернулся и ушел, оставив после себя лишь запах пыли и тревоги. Когда шаги стихли, Горькошерст остался в гнетущем полумраке наедине с пациенткой и котенком. Пылинка, прижавшаяся к боку матери, выглядела до обидного маленькой. Она казалась крошечным островком тепла, который вот-вот поглотит ледяной океан этого места. Целитель, чувствуя, как внутри него снова закипает профессиональная тревога, мягко, но настойчиво подхватил котенка за шкирку и отстранил от больной. — Давай, отойди немного подальше, Пылинка, — проговорил он сквозь зубы, стараясь, чтобы голос звучал по-отцовски строго, а не дрожал от страха.

— Не хватало еще, чтобы ты подхватила этот жар. Смерть здесь и так бродит слишком близко. Пылинка не стала спорить, лишь тихонько отодвинулась, свернувшись в калачик на холодном камне. И в этот момент, когда свет от мха упал на её тело под другим углом, Горькошерст заметил неладное. Маленькая передняя лапка котенка выглядела неестественно бледной, почти прозрачной. Она была покрыта тонкой коркой инея, а на ощупь — когда он осторожно проверил её подушечки — напоминала ледяной камень. Сердце целителя ухнуло вниз. Обморожение — вспыхнуло в голове. В таких условиях, без еды и тепла, это был верный путь к ампутации или омертвению тканей. Он замер, затаив дыхание, наблюдая за тем, как Пылинка едва заметно пошевелила подушечками лап, сжимая их в крошечный кулачок. Движение было медленным, неуверенным, причиняло котенку боль — она поморщилась, — но оно было. Лапка функционировала. Горькошерст с облегчением выдохнул, чувствуя, как с плеч упала хотя бы часть непосильного груза. Обошлось. Пока что обошлось. Теперь всё зависело от того, удастся ли Камнегрызу привести помощь, и захочет ли лекарь другого племени делиться тем, что могло спасти их всех. Он снова склонился над Пепельнолапой, прислушиваясь к её дыханию, которое становилось чуть ровнее благодаря прохладе светящегося мха.

В этой тишине, среди голых камней, целитель начал свою невидимую, отчаянную битву. Ожидание было мучительным, время в пещере словно загустело, превратившись в вязкую, холодную массу. Горькошерст то и дело прислушивался к эху шагов в туннелях, его собственные мышцы затекли, а сознание постоянно возвращалось к жару, исходящему от тела Пепельнолапы. Когда наконец в полумраке показались силуэты, целитель невольно напрягся, подавшись назад. Камнегрыз вернулся не один. Вслед за ним в пещеру грациозно ступила кошка, чья шерсть отливала глубоким, почти полночным синим цветом, а янтарно-золотые глаза светились в тусклом свете мха с пугающей ясностью. Это была целительница племени Горного Хребта. В её пасти виднелись лишь несколько иссушенных, почти серых листочков — жалкий урожай для столь сурового сезона, но для Горькошерста сейчас они казались ценнее чистого золота. Целительница без лишних слов подошла к Пепельнолапе. Её движения были выверенными, лишенными суеты. Она осторожно разложила свои запасы на каменном полу рядом с больной, и Горькошерст, внимательно наблюдая за ней, заметил странную деталь: на её правом ухе, словно вплетенная в густую шерсть, держалась небольшая, живая на вид лоза. Зеленый побег выглядел чужеродным в этом мертвенном мире камней и льда. Откуда она могла взять растительность, способную жить в таких условиях? Этот вопрос занозой засел в сознании целителя, но сейчас он отодвинул его на второй план.

— О, Звездное племя... — тихо выдохнула Целительница, склоняясь над Пепельнолапой. Её взгляд, скользящий по больной, был профессионально-отстраненным, но в нем проскальзывала нотка искренней тревоги. Камнегрыз, тяжело дыша после быстрого бега, не сводил с неё глаз. — Гирляндоликая, — обратился он к ней, его голос эхом разнесся по пещере, — твои травы помогут? Ты уверена? — Конечно, — ответила кошечка, не оборачиваясь. Её уверенность подействовала на Горькошерста как холодный душ: он невольно сравнил её состояние со своим собственным — растерянным, опустошенным и безнадежным. Она была целительницей, которая всё ещё имела власть над болезнью. Она ловко пододвинула мордочкой несколько сухих травинок ближе к губам Пепельнолапы. — Съешь, — мягко, но настойчиво скомандовала она. Пепельнолапа, повинуясь инстинкту, слабо потянулась к подношению и медленно проглотила горькие фрагменты растений. Гирляндоликая на мгновение улыбнулась — это была странная, чуть печальная улыбка, вызванная едва заметным улучшением состояния королевы. Горькошерст, стоявший в стороне, чувствовал, как внутри него смешиваются благодарность и горькое чувство профессиональной зависти.

Его взгляд снова зацепился за загадочную лозу на ухе Гирляндоликой. Это было не просто украшение, это был знак — знак того, что где-то в горах жизнь всё ещё цепляется за поверхность, что есть тайные места, о которых он, запертый в своей пещере, даже не подозревал. Он не выдержал и, дождавшись, пока королева хоть немного придет в себя, обратился к Камнегрызу: — А почему, Камнегрыз, ты не мог просто попросить передать травы? Зачем нужно было тащить её сюда, в эту дыру? Это же риск для неё, и... лишние глаза, лишние вопросы. Камнегрыз замялся, переминаясь с лапы на лапу.

Он отвел взгляд, словно сам только сейчас осознал нелогичность своего поступка. — Ну... я не знаю. Просто... так было нужно, — промямлил он, явно не желая вдаваться в подробности того, что именно побудило его привезти сюда единственную надежду племени. Горькошерст прищурился, понимая, что в этой истории есть свои скрытые течения, о которых он пока не догадывается. Теперь, когда в пещере появилась Гирляндоликая со своим таинственным *зеленым грузом*, обстановка накалилась до предела. Гирляндоликая проводила взглядом удаляющегося Камнегрыза, и в её янтарных глазах на мгновение вспыхнуло нечто большее, чем просто целительская забота — некая доверительная теплота, почти нежность, которая казалась совершенно неуместной в ледяном склепе их племени. Когда она повернулась к Горькошерсту, её выражение лица стало вновь деловитым и сухим. — Травы — лишь катализатор, — произнесла она, голос её эхом отразился от стен, создавая иллюзию присутствия кого-то еще.

— Остальное сделает её организм. Но ей нужен абсолютный покой. Никаких тревог, никаких резких звуков. Она сейчас как хрупкое стекло, которое держится лишь чудом. Пепельнолапая в этот момент издала слабый звук, напоминающий вздох облегчения. Её голова дернулась, и кусочек светящегося мха, который Горькошерст так отчаянно прикладывал к её виску, соскользнул, беззвучно шлепнувшись на серый камень. Свет от него на мгновение померк, но затем вновь разлился по полу, озаряя мордочку королевы. Она дышала ровнее — лихорадочный хрип начал уступать место глубокому, пусть и тяжелому дыханию.

Пылинка, наблюдавшая за этим с затаенным дыханием, сделала робкий шаг вперед. — А мама... она точно поправится? — прошептала кошечка, в её голосе звенела надежда, болезненная и острая. Гирляндоликая обернулась к котенку, и на её лице появилась едва уловимая, печальная улыбка. — Она поправится, малышка. Звездное племя еще не готово забрать её в свои угодья. Будь спокойна. Горькошерст стоял в стороне, чувствуя, как внутри него закипает ядовитая смесь стыда и жгучей, почти животной злости. Он был целителем этого племени. Он знал каждый камень в этих проклятых туннелях, каждую травинку, которую можно было найти в радиусе трех лун, но сейчас он стоял здесь, как бесполезная тень, в то время как чужачка за пару мгновений сделала больше, чем он за весь сезон. Каждое её слово, каждый взгляд, брошенный на пациентку, были для него как удар когтем по самолюбию.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.