Иудейские древности. Иудейская война (сборник)

Со смерти этого человека прошло почти две тысячи лет, однако споры о том, насколько он был беспристрастен в своих оценках и насколько заслуживает доверия как свидетель эпохи, продолжаются по сей день. Одни называют его величайшим иудейским историком древности, патриотом, борцом за независимость Иудеи и даже спасителем отчизны, сохранившим ее великое прошлое в своих сочинениях; другие объявляют его предателем, который предпочел плен героической смерти за свободу, а в своих работах, написанных на чужбине, всячески старался обелить завоевателей и унизить соотечественников. Как историка одни причисляют этого человека к когорте наиболее авторитетных «летописцев» древности – наряду с Фукидидом, Титом Ливием, Аррианом, Тацитом; другие, не отказывая его произведениям в познавательной ценности, заявляют, что достоверности в них почти столько же, сколько ее, к примеру, в сообщениях древнегреческого путешественника Ктесия об Индии (то есть что авторский вымысел зачастую подменяет собой реальную историю). При этом его труды с первых веков нашей эры пользовались неизменной популярностью – и как занимательное чтение, и как источник сведений о бурном прошлом Ближнего Востока; их изучали отцы Церкви, а в XX столетии они, в частности, вдохновили Лиона Фейхтвангера, создавшего на их основе цикл исторических романов – «Иудейская война», «Сыновья», «И настанет день». Как бы ни относиться к роли, сыгранной этим человеком в завоевании и усмирении римлянами Иудеи, тот факт, что именно ему мы обязаны нашим знанием о событиях, потрясавших «колыбель христианства» на рубеже нашей эры, не подлежит сомнению. Имя этого человека – Иосиф Флавий.

Иудей по рождению, Иосиф принадлежал по материнской линии к царскому роду Хасмонеев-Маккавеев, а по отцу – к роду священников (когенов). На родине его называли Иосеф бен Маттитьяху, то есть Иосиф, сын Маттафии. Родился он в Иерусалиме в 37 или 38 году нашей эры, получил блестящее образование (владел не только древнееврейским, но и арамейским, греческим, набатейским и арабским, а позднее выучил латынь), в молодые годы посвятил себя духовным исканиям – сначала ушел в пустыню к некоему отшельнику Бану, который проповедовал учение ессеев, затем примкнул к фарисеям, провозглашавшим «священство народа» (в отличие от саддукеев, признававших святость исключительно за знатью и священниками); как полагалось образованному иудею, Иосиф тщательно штудировал Тору (в трактате «Против Апиона» он писал: «Свое сочинение о древностях я составил на основании наших священных книг, так как сам принадлежу к священническому роду и основательно изучил философию, заключающуюся в тех книгах»). Достаточно быстро он выдвинулся среди сверстников, в 26 лет его направили в Рим – защищать перед императором Нероном нескольких иудейских священников, обвиненных в нарушении законов империи (Иудея с 6 г. н. э. входила в состав римской провинции Сирия). Вечный город произвел на Иосифа (по большому счету, провинциала) колоссальное впечатление, которое впоследствии, несомненно, повлияло на его решение остаться среди римлян.

В 66 году в Иудее вспыхнуло восстание против римлян, позднее получившее известность как Иудейская война. Хотя фарисеи были противниками всяких войн, Иосиф примкнул к восставшим, которые сумели овладеть Иерусалимом и фактически освободить всю территорию Иудеи. Каждый из вождей восстания получил в управление ту или иную область страны; Иосифу досталась Галилея, которую он постарался укрепить, сознавая, что римляне обязательно вернутся. Ему удалось собрать ополчение численностью свыше 60 000 человек, причем он воспользовался опытом, приобретенным за время пребывания в Риме, и организовал это ополчение по образу и подобию римской армии. Разумеется, профессиональными солдатами ополченцы не стали, однако строгая дисциплина и наличие ряда крепостей позволяли рассчитывать если не на успех, то на упорное сопротивление неприятелю. Но все расчеты опрокинули распри среди вождей восстания, итогом которых стало раздробление страны на «уделы», сражавшиеся с римлянами самостоятельно – и сдававшиеся один за другим. Та же участь постигла и Галилею. Отступая под натиском армии Веспасиана, Иосиф потерял несколько укреплений и наконец укрылся в крепости Иотапата.

Осада Иотапаты продолжалась около двух месяцев. Первые два штурма осажденные отразили, но третьего, решающего, гарнизон крепости не выдержал, и римляне ворвались в Иотапату. В плен они захватили всего тысячу сто человек; остальные либо погибли, либо предпочли покончить с собой. Среди пленных был и Иосиф.

Существует легенда (изложенная самим Флавием), согласно которой Иосиф укрылся в пещере с 40 товарищами. Веспасиан призывал их сдаться, но все иудеи, кроме Иосифа, не соглашались и даже пригрозили убить своего командира за измену. В конце концов они решили по жребию умерщвлять друг друга, чтобы не попасть живыми в руки врага. Когда же иудеев осталось всего двое – Иосиф и еще один воин, – Иосиф уговорил своего товарища сдаться. Веспасиан, к которому привели пленных, первоначально намеревался их казнить, но Иосиф предсказал ему и его сыну Титу[1] императорскую власть. Пленников пощадили, а когда предсказание исполнилось (69 г.), Веспасиан лично даровал Иосифу римское гражданство; с той поры Иосиф, по обычаю вольноотпущенников, сменил имя на родовое имя своего господина и стал зваться Иосифом Флавием. По замечанию современного израильского историка, «этому акту предательства еврейский народ обязан односторонними, но точными сведениями об этом периоде».

Уже как римский гражданин, Флавий участвовал в переговорах с восставшими, а в 70 году, когда пал Иерусалим, убедил Тита пощадить почти 200 иудеев, укрывшихся в Храме, и передать ему на хранение священные книги. После усмирения Иудеи Иосиф перебрался в Рим, где и жил до самой смерти при дворе трех императоров – Веспасиана, затем Тита и Домициана, которые поочередно ему покровительствовали; по свидетельству церковного историка Евсевия, в Риме была установлена его статуя[2]. В Вечном городе он приступил к написанию книг, прославивших его имя в веках, – «Иудейской войны» и «Иудейских древностей».

Год смерти Флавия неизвестен; предполагают, что он скончался около 100 года. Помимо упомянутых выше работ, его перу принадлежат «Автобиография» и трактат «Против Апиона, или О древности иудейского народа» – опровержение клеветы на иудеев, возведенной александрийским ритором Апионом.

«Иудейская война» написана, что называется, «по горячим следам» – вскоре после переселения Флавия в Рим. Флавий описывал восстание в Иудее не только как очевидец, но и как непосредственный участник событий, что не могло не наложить отпечаток на стилистику и сам дух этого произведения. Более того, этот иудей и один из бывших вождей восстания рассказывал об Иудейской войне, превознося римлян и осуждая недавних соратников; в итоге книга получилась не столько исторической – хотя и этого у нее не отнять, – сколько полемической[3]. Чего стоят, например, речи, которые Флавий, следуя античной традиции, вкладывает в уста как друзей, так и врагов! Эти речи заставляют вспомнить Фукидида и Тита Ливия, однако Флавий не просто копирует своих великих предшественников. По замечанию английской исследовательницы Т. Раджак, «даже писатель такого строгого стиля, как Фукидид… использовал речи… ради анализа различных политических позиций и общих рассуждений о делах людей. У Иосифа речи также становятся средством передачи его мыслей. А мысли его, однако, совершенно другие: в них есть и чувство, и предрассудки, и самое удивительное то, что подавляющая часть высказанного в речах, – концентрированное выражение одного и того же чувства, порожденного занимаемой автором позицией. Иосиф выделяется среди древних историков, чьи сочинения дошли до нас, тем, что приписывает самому себе целых три публичных выступления… Показательно и то, что из восьми основных речей в книге, помимо двух Иосифовых, три принадлежат его политическим союзникам – первосященникам Иешуа и Ханану и царю Агриппе, а еще две – римлянину Титу; все эти лица могут вполне закономерно рассматриваться как выразители той или иной части взглядов автора. Две внушительные речи приписаны знаменитому вождю восставших Елеазару, но даже он выражает взгляды Иосифа! Давая ему слово, Иосиф, возможно, следует традиции античных авторов, ярким примером которой является Тацит, вкладывать мятежные и даже антиримские речи в уста поверженных врагов». Во многом «Иудейская война» стремится к фактологическому идеалу, заданному «Историей» Полибия, но нередко субъективный подход и полемический задор автора одерживают верх над фактами. У того же Тацита, которого сложно заподозрить в симпатиях к восставшим, события восстания изложены хоть и короче, но куда более объективно. Тем не менее «Иудейская война», при всей несомненной пристрастности, если угодно – ангажированности, ее автора, остается ценным историческим документом, в некоторых отношениях уникальным: в частности, лишь благодаря этой работе до нас дошли римские военные донесения той поры и сообщения перебежчиков. Неудивительно поэтому, что «Иудейскую войну» называли «наиболее полной картиной междузаветного периода» (Дж. Теккерей), а отец Александр Мень определял ее как «ценнейший исторический комментарий к Новому Завету».

В отличие от «Иудейской войны» книга «Иудейские древности» – сочинение отнюдь не полемическое, хотя и ему присуща та живость изложения, которая отличает Флавия от многих античных историков – от нарочито бесстрастного, к примеру, Полибия или от Аммиана Марцеллина. Эта книга – рассказ эллинизированного иудея о своей родине, предназначенный читателям-иноземцам, которые ничего не знают об истории Иудеи и ее культуре. Причем здесь Флавий взял за образец Геродота и его продолжателей; если «Иудейская война» есть описание локального конфликта, пусть и повлиявшего опосредованно на историю Ойкумены, то «Иудейские древности» демонстрируют всемирно-исторический подход – национальная история разворачивается на фоне мировых событий. Само название книги перекликается с «Римскими древностями» современника Флавия Дионисия Галикарнасского; Дионисий писал историю Рима «от возникновения города», Флавий изложил историю Иудеи от творения мира[4].

Разумеется, в тех разделах своего сочинения, которые посвящены древнейшей истории, Флавий следовал Торе. Однако его рассказ – не прямое воспроизведение священного текста; в изложении библейских событий он опирался на Септуагинту (греческий перевод пяти первых книг Ветхого Завета), но нередко опускал те или иные эпизоды (например, продажа Исавом права первородства Иакову) или давал им иное, нежели в Торе, толкование и даже «рационализировал» библейскую историю. В его изложении ветхозаветные патриархи и пророки зачастую оказываются своего рода первопредками, культурными героями; как в Китае конфуцианцы рационализировали древних богов и «превратили» их в первых людей и изобретателей различных умений и предметов обихода, так и у Флавия Каин оказался тем, кто ввел систему мер и весов, а Авраам – наставником египтян, научившим последних математике и астрономии. Это «пренебрежение» Флавия к библейскому тексту возмущало как ортодоксальных иудеев, так и христианских богословов, обвинявших автора «Иудейских древностей» в святотатстве. Впрочем, постепенно возобладало более взвешенное мнение – что Флавий, «искажая» Тору, всего лишь стремился подчеркнуть древность еврейского народа и его особый статус (богоизбранность[5]), о котором не догадывались «язычники». По замечанию о. А. Меня, отступления Флавия, «касающиеся ветхозаветной религии, есть род толкования Библии, написанного с целью сделать иудейство понятным для римлян и греков».

Имя Флавия не упоминается ни в Талмуде, ни в мидрашах (повествовательных комментариях к Торе, своего рода иудейских апокрифах), однако «смутные предания» о жизни Флавия и его исторических трудах породили в Средние века легенду об Иосифе бен Горионе, воине и писателе, которому приписывалось авторство анонимного произведения X века «Сефер Иосейфон» (или «Иосиппон»). Это сочинение содержит много заимствований из «Иудейских древностей» и «Иудейской войны». В общем и целом можно сказать, что труды Флавия сохранились до наших дней во многом благодаря тому противоречивому отношению к себе, какое вызывала личность их автора; кроме того, несомненна заслуга христианской церкви, радениями которой «Иудейские древности» и трактат «Против Апиона» в VI веке были полностью переведены на латынь (латинский пересказ «Иудейской войны» – «Гегесипп» – существовал с IV века). Что же так привлекало церковных иерархов в сочинениях «иудейского отступника»?

Один фрагмент «Иудейских древностей» получил в библеистике название «флавианского свидетельства». Многие ученые считают его позднейшей вставкой, инициативой некоего переписчика; между тем на протяжении столетий этот фрагмент называли единственным еврейским источником сведений об историчности Иисуса Христа. Фрагмент гласит: «В то время жил Иисус, мудрый человек, если вообще можно назвать его человеком. Он совершал вещи необыкновенные и был учителем людей, которые с радостью воспринимали правду. За ним пошло много иудеев, равно как и язычников. Он и был Христом. А когда по доносам знаменитейших наших мужей Пилат приговорил его к распятию на кресте, его прежние приверженцы не отвернулись от него. Ибо на третий день он снова явился им живой, что предсказывали Божьи пророки, так же как и многие другие поразительные вещи о нем. С тех пор и по сей день существует община христиан, получивших от него свое название». Именно по причине этого свидетельства – а также сведений о царе Ироде, прокураторе Понтии Пилате, Иоанне Крестителе и святом Иакове – Флавий, несмотря на сохраненную им до конца дней приверженность иудаизму, и заслужил уважение христианской церкви.

Это свидетельство Флавия практически не подвергалось сомнению на протяжении многих столетий. Лишь в XIX веке установилось мнение, что абзац об Иисусе вставлен в текст Флавия искусственно. В качестве доказательства ссылались на Филона Александрийского, много писавшего о периоде правления Понтия Пилата, но ни словом не упомянувшего о Христе, на заклятого врага Флавия Юста Тивериадского, автора «Летописи царей иудейских», также обошедшего Христа молчанием; наконец, обращали внимание на тот факт, что фарисей Флавий, потомок иудейских царей и первосвященников и ревностный иудей по вере, не мог считать Иисуса Христом, то есть мессией, поскольку это противоречило заповедям фарисейского учения. В начале XX столетия был обнаружен труд христианского епископа X века Агапия «Всемирная история», написанный по-арабски. Согласно Агапию, Флавий в знаменитом абзаце «Иудейских древностей» не высказывал собственного мнения об Иисусе, а лишь передавал слова учеников Иисуса о своем наставнике, которого именно они считали мессией. Так или иначе, современная библеистика уже не считает свидетельство Флавия неоспоримым, однако оно сыграло свою роль в истории – и сохранило тексты произведений Флавия до наших дней.

«Еврейская энциклопедия» так характеризует Флавия: «Существуют две противоположные оценки евреями личности Иосифа. Одни считают, что Иосиф был предателем, покинувшим свой народ в беде и перешедшим в стан врага, апологетом Рима, фальсифицировавшим историческую правду и ложно описывавшим события, свидетелем которых он был. По мнению других, в основе поведения Иосифа лежала фарисейская вера в будущее еврейского народа, который выживет, только подчинившись Риму; и лишь для того, чтобы посвятить себя высшему служению своему народу, Иосиф прибег к позорному спасению». А З. Косидовский в «Сказаниях евангелистов» прибавляет: «Его личность была настолько сложна и парадоксально противоречива, что по сей день никто, в сущности, не сумел ее разгадать до конца, а мнения о нем бесчисленных поколений историков колеблются от высших похвал до безоговорочного осуждения.

Этот многоликий человек провел большую часть жизни в самой гуще бурных событий своего времени, а затем доживал свой век в Риме, в покое и довольствии, пользуясь покровительством трех сменивших друг друга императоров. Он был одним из руководителей иудейского восстания, мужественно боролся с римскими легионами, попал в плен и чудом избежал казни, к которой приговорили остальных иудейских вождей. Судьба удивительнейшим образом благоволила ему и позволяла выпутываться из самых безнадежных положений. Одни объясняют такое везение его поистине дьявольской хитростью и цинизмом, другие говорят, что он превосходил своих современников умом и проницательностью и обладал удивительным умением быстро приспосабливаться к любым обстоятельствам. Действительно, ум у него был острый, отточенный, как лезвие бритвы, но нельзя не учитывать и другую, столь же любопытную черту его характера: он с необыкновенной легкостью завоевывал сердца людей, делая их своими преданными друзьями и покровителями. Соотечественники-современники заклеймили его как изменника и ренегата, но по странной иронии судьбы впоследствии оказалось, что мало у кого есть такие заслуги перед еврейским народом, как у него, автора уникальных исторических сочинений, защитника еврейской культуры и религии».

В настоящем издании воспроизводятся переводы сочинений Иосифа Флавия, выполненные в начале XX столетия Г. Г. Генкелем («Иудейские древности») и Я. Л. Чертком («Иудейская война»). Тексты печатаются в современной орфографии. Имена и географические названия за исключением тех случаев, где автор отступал от библейских вариантов, приведены в соответствие с синодальным переводом Библии на русский язык.

И. Башкатов

Еврейская энциклопедия. http://www.eleven.co.il.

Косидовский Зенон. Сказания евангелистов. М., 1976.

Мень Александр. Библиологический словарь. СПб., 2002.

Раджак Тесса. Иосиф Флавий. Историк и общество. М., 1993.

Предисловие автора

1. Я нахожу у лиц, приступающих к составлению исторических сочинений, не одну и постоянно одинаковую к тому побудительную причину, но целое множество их, и в большинстве случаев поводы крайне несходные между собою. Именно, одни стремятся принять участие в научной работе с целью выказать блестящий стиль свой и приобрести себе неизбежную в таком случае славу; другие берутся за такой труд, невзирая на то, что он им не по силам, имея в виду снискать себе расположение тех лиц, о которых им приходится повествовать; существуют, далее, также историки, побуждаемые каким-то внутренним чувством необходимости запечатлеть на бумаге события, в которых они сами были участниками; многих, наконец, побудило величие дотоле скрытых и покоящихся как бы во тьме событий вывести описание последних на свет, на пользу общую. Из указанных здесь причин последние две являются решающими также для меня. Именно, с одной стороны, я, как личный участник, чувствовал необходимость описать происшедшую у нас, иудеев, с римлянами войну, все ее перипетии и конец, ввиду того что существуют лица, исказившие в своих на этот счет описаниях истину[6].

2. С другой же стороны, я взялся за настоящее сочинение, полагая, что содержание его будет достойно возбудить к себе интерес со стороны греков, так как здесь имеется в виду представить картину всех наших древностей и нашего государственного устройства, критически выведенную из еврейских сочинений. Ведь уже раньше, когда я описывал (иудейскую) войну, я подумывал, не показать ли, кто такие по своему происхождению иудеи, каким превратностям судьбы они подвергались, какой законодатель воспитал в них стремление к благочестию и побуждал их развивать в себе добродетель, какие войны вели они в продолжительный период времени своего существования и как они, против своего собственного желания, впутались в свою последнюю войну с римлянами[7]. Но так как подобная вставка была бы слишком обширна для такого рода сочинения, то я ее сделал предметом особого труда, в котором тщательно изложил от начала и до конца все сюда относящееся. С течением же времени и меня, как это обыкновенно бывает с людьми, решающимися взяться за какое-либо грандиозное предприятие, обуяли лень и сомнение в возможности довести на чужом языке и в чуждой нам форме до благополучного конца такую обширную задачу. Но нашлись люди, которые из любви к истории побуждали меня к этой работе; между ними на первом плане (стоит) Эпафродит[8], человек, серьезно любящий всякую науку и находящий особенное удовольствие в исторических исследованиях, тем более что он сам был участником великих событий и свидетелем многоразличных переворотов, причем он во всех этих случаях проявил удивительную силу характера и неизменную добропорядочность. Под влиянием его, который проявляет всегда столь великую симпатию ко всем предпринимающим какое-нибудь полезное или славное дело, и стыдясь навлечь на себя его подозрение, будто бы мне приятнее безделье, чем столь славный труд, я усерднее стал продолжать свою работу, тем более что, кроме всего вышесказанного, принял во внимание и то обстоятельство, что предки наши охотно сообщали (другим) подобные сведения и что некоторые из греков с усердием изучали наши обычаи и историю.

3. Между прочим, я нашел, что Птолемей Второй, более всех царей заинтересовавшийся наукой и собиранием книг[9], с особенной любовью занимался нашим (религиозным) законодательством и позаботился перевести на греческий язык его постановления и данные о государственном сообразно ему устройстве; равным образом и не уступавший в добродетели никому из наших первосвященников[10] Елеазар нисколько не воспротивился тому, чтобы вышеназванный царь пользовался этим (переводом), причем он во всяком случае возбранил бы ему это, если бы нам было издревле свойственно держать в тайне что-либо хорошее. Поэтому и я считал себя вправе подражать великодушию того первосвященника и равным образом предполагать, что и теперь еще существует, наподобие того царя, много любознательных людей; тем более что последний получил перевод не всего Святого Писания, но лица, посланные для перевода в Александрию, сообщили (ему) только перевод Пятикнижия[11] (собственно, только того, что касается закона). А между тем в священных книгах записаны (кроме законов) десятки тысяч разных других фактов ввиду того, что там охватывается период пятитысячелетней исторической жизни (народа), тут сообщается о всевозможных неожиданных событиях, о случайностях войны, о доблести полководцев и о переменах в государственном устройстве. Во всяком же случае каждый, желающий подробно ознакомиться с этой историей, выведет из нее на первом плане заключение, что, с одной стороны, людям, повинующимся велению Господа Бога и не дерзающим преступать законы, все удается сверх чаяния, и наградою их от Бога является будущее (загробное) блаженство; с другой же стороны, людям, отступающим от точного исполнения этих повелений, в одинаковой мере легкое становится непреодолимым и даже обращается в неизбежную гибель все то, за что они взялись бы как за нечто несомненно хорошее. Поэтому я убеждаю тех, которым попадутся в руки эти книги, иметь в виду повеление Господа Бога и принять во внимание, что наш законодатель достойным образом понял природу Его и всегда приписывает Ему лишь деяния, соответствующие Его могуществу, сохранив повествование о Нем свободным от всяких позорных, хотя и встречающихся у других (историков), мифологических прикрас, несмотря на то что он, ввиду отдаленности времени и глубокой древности, мог бы вполне безбоязненно ввести в свой рассказ многоразличные лживые выдумки. Ведь он жил две тысячи лет тому назад, то есть в такое отдаленное время, к которому поэты не осмелились отнести не только деяния и законодательства людей, но и происхождение самих богов. Все это с должной ясностью и в соответствующем порядке покажет нижеизложенное историческое повествование; в нем я себе поставил неизменной задачей ничего (лишнего) не прибавлять, но и ничего не опускать.

4. А ввиду того что почти все это явилось у нас благодаря мудрости нашего законодателя Моисея, то мне необходимо о нем кое-что вкратце предпослать, дабы некоторые из будущих читателей не изумлялись, почему наша книга, по заглавию своему посвященная вопросу о законах и исторических деяниях, настолько подробно занимается данными естествознания. Итак, следует принять во внимание, что Моисей считал необходимым, чтобы человек, собирающийся урегулировать свой образ жизни и затем давать руководящие законы другим людям, раньше всего усвоил себе правильный взгляд на сущность Господа Бога и, постоянно имея мысленно пред глазами Его деяния, стремился бы к подражанию этому величайшему примеру и, поскольку это в его силах, старался бы приблизиться к Нему. Ибо при отсутствии такого взгляда на вещи у самого законодателя не может быть верного понимания, и равным образом он нисколько не вызовет своими сочинениями склонности к добродетели в читателях, если те раньше всего прочего не усвоят себе убеждения, что Господь Бог – Отец и Властелин всего существующего, что Он взирает на все и что Он дарует повинующимся Ему блаженство, а шествующих вне пути добродетели наказывает крупными несчастиями. И вот, так как Моисей захотел дать своим собственным сородичам наставление именно в этом, то он, в противоположность всем прочим, начал (свое сочинение) не с изложения законов и законоположений, имеющих условное среди людей значение, но, направив внимание их на Божество и на устройство мироздания и убедив их в том, что мы, люди, лучшее из творений Господа Бога на земле, уже легко мог убедить их во всем (остальном), после того как расположил их таким образом к благочестию. И в то время как остальные законодатели, придерживаясь мифов, перенесли на богов весь позор людских заблуждений и тем дали преступным людям возможность всяких отговорок, наш законодатель показал, что Господь Бог владеет добродетелью в полной ее чистоте, и считал необходимым, чтобы люди хоть несколько пытались усвоить ее; тех же, кто этого не понимал или в это не верил, Он безжалостно наказывал. И вот с этой-то точки зрения ознакомиться (с моим сочинением) приглашаю я своих читателей. Те, которые посмотрят на него с такой точки зрения, увидят, что оно не содержит в себе ничего несообразного с их собственными взглядами, равно как ничего несовместимого с величием Господа Бога и с Его любовью к роду человеческому. Это сочинение содержит в себе все расположенным в соответствующем природе вещей порядке, причем законодатель вполне разумно на одно (только) намекает, на другое указывает торжественно-аллегорически, а о том, о чем можно высказаться прямо, – об этом он говорит обстоятельно. И если бы нашлись желающие рассмотреть причины каждого явления, то пришлось бы вывести много, притом строго философских, теорий, что я, однако, теперь опускаю; если же Господь даст мне для того достаточно продолжительную жизнь, то я примусь, по окончании этого труда, и за ту тему. Теперь же я перейду к изложению своих данных, напомнив первоначально о том, что повествует Моисей о сотворении мира. Все это я нашел записанным в священных книгах, и притом в следующем виде.