Другая я. Рассказы

© Надежда Флайг, 2024

ISBN 978-5-0062-8679-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Другая я

Я с удовольствием листала журнал с прическами далекого нулевого года. В перерыве между назойливыми трелями телефонного звонка девушка-администратор сладко предупредила меня о том, что придется еще немного подождать.

«Опять вернусь домой с полотенцем на голове, словно не из парикмахерской, а из бани», – подумала я, вежливо улыбнувшись в ответ. Няня просила отпустить ее сегодня на час пораньше. Значит, чтобы успеть, мне придется жертвовать сушкой и укладкой после окрашивания. Я шумно вздохнула в тот самый момент, когда на ресепшен неожиданно повисла странная тишина. Администратор в растерянности смотрела на меня…

Потому что ей звонила я. Звонила из заграницы и отменяла запись. Потом «я» попросила к телефону меня.

Надеясь, что все это веселый розыгрыш моих друзей, с которыми мы когда-то играли в студенческом театре, я приехала в аэропорт. Но холод, обволакивающий желудок словно перед экзаменом, подсознательно подсказывал, что это – не шутка.

Я подошла к кафе, в котором она назначила мне встречу, и сразу увидела ее. Она жадно вглядывалась в занятых собой и своими телефонами людей. Поэтому даже вздрогнула, обнаружив меня, уже сидящую напротив нее за столиком.

«Так вот как я могла бы выглядеть в свои 35, – подумала я, вглядываясь в нее, внутренне радуясь и ужасаясь. – Что должно произойти, чтобы так запустить себя».

Она тяжело сказала: «Не испугалась, пришла… А я бы испугалась. Пришла бы, посмотрела бы из-за угла и ушла… ни с чем. Как всегда, впрочем».

Словно желая вытащить наружу мой страх, который вызывала у меня она и вся эта ситуация, испытывала своим безжизненным взглядом. И найдя его в моих глазах, вкрадчиво спросила: «Помнишь, после девятого класса ты поступила в гимназию? Первую в городе. Появившуюся еще до того, как из простых школ начали вылупляться лицеи и колледжи в каждом районе».

Не дождавшись моего утвердительного кивка или угуканья, торопливо продолжила: «Но что-то пошло не так. Ты вдруг испугалась, что не потянешь, не получится, да и надо ли тебе это. Хотя на самом деле просто скучала по друзьям, оставшимся в старой простой школе, и захотела вернуться. Ведь в 15 лет это так важно, чтобы была своя тусня, в которой ты что-то значишь. А тут надо было все начинать заново. В лидеры не выбьешься. Они уже есть среди тех, кто учился здесь всегда. И еще неизвестно, кем ты тут станешь. И станешь ли вообще.

Но тебя смогли уговорить остаться. Подумать хорошенько, что раз ты прошла конкурс 10 человек на место, значит чего-то стоишь».

Она помолчала и с сожалением продолжила: «А я испугалась. Тусня оказалась важнее. Забрала документы. Вернулась. В болото… ты же помнишь. Начало 90-х. Наш двор. Половина парней бандиты, половина – менты, половина девчонок работают в ларьках, половина – обслуживает армян на рынке. Ты тогда, в 15 лет, приняла самое правильное решение. И ушла. Вырвалась из этого круга. Осталась в гимназии. А потом даже поступила в университет на бюджетное место.

А я… пошла в техникум. Как мама сказала. Маме ведь виднее, – она зло усмехнулась. – Хотя хотела, вот как ты. В институт. На исторический факультет. Мой любимый предмет. Я ведь до сих пор все даты помню по истории России. 20 лет прошло, а я помню».

Она улыбнулась, и на мгновение в ней показалась четырнадцатилетняя я – любимая ученица нашего историка. Выглянула и тут же спряталась в этой потухшей тетке, которая рассказывала: «Потом. Аборт. Потому что парень не хотел. А я побоялась. Его потерять. Одной с ребенком остаться. Нищету плодить…»

«Эх, – горестно махнула рукой. – Парень все равно ушел».

Я не могла отвести взгляд от ее лица, такого похожего на мое и такого чужого. Моего лица из другой реальности.

А она все говорила: «Устроилась в контору одну. Попивать там начала. У тебя, кстати, тоже такой период был. Как ты из него выкарабкалась, ума не приложу. Потом наконец-то решила: „Да ну его все к черту! Не получается ничего! Ни с работой, ни с мужиками“. Забеременеть после того аборта так больше и не получилось. Видимо, одна только у меня яйцеклетка была годная. Пошла на курсы. Выучилась на маникюршу. Работаю. В салоне. „Коготки“ называется. Черт-те что, а не название. Но платят неплохо».

Она вздохнула. И как-то очень серьезно и страшно, приближая свое лицо к моему, сказала: «Я прожила худший вариант твоей жизни. Тот сценарий, которого ты боялась. Я пошла на поводу всех твоих страхов».

«У тебя, кстати, маникюра нет», – сказала она и хотела было взять меня за руку.

Но я ее отдернула… и проснулась.

В своем доме. Рядом спал муж. Было еще темно.

Пытаясь выровнять дыхание и унять нервно колотившееся сердце, села на кровати. Потом пошла на кухню, чтобы открыть кран и, как учила покойная бабушка, глядя на воду, трижды повторить: «Куда ночь – туда и сон».

Возвращаясь с кухни, заглянула в детские комнаты, успокаиваясь едва слышным сонным дыханием. Вернулась в спальню. Из-под тумбочки выглядывал листок, вызвавший смутную тревогу. Я подняла его. Это оказался рекламный флаер… маникюрного салона «Коготки».

Не помню – значит не было

В 1989 году мне было 12 лет. Мы с моей подружкой Ленкой любили ходить в летнее кафе «Прохлада» рядом с нашим универсамом. Там продавали самое вкусное мороженое. На развес. 28 копеек за 100 грамм. Такое, знаешь, цвета крем-брюле. Хотя может это и было крем-брюле с прослойками из замороженной сгущенки или карамели. Никогда и нигде, ни в детстве, ни потом, я не ела такого вкусного мороженого. Мы брали по 250 грамм в железные креманки на толстых ножках. Там всегда была очередь. Однажды в той очереди стоял мужчина. Удивительно… Я уже не помню лица своей бабушки, молодые лица своих родителей… А того мужчину вижу как сейчас.

Сначала он заинтересованно смотрит на меня. Когда я это заметила, начинает мне улыбаться и даже подмигивать. Я очень смущаюсь. Но мне приятно. Потому что рядом стоит Ленка. Но ему понравилась я. Хотя в большинстве случаев все начинают интересоваться сначала ею. И мне непонятно, почему я всегда в тени. Ведь я наконец-то сама себе нравлюсь. Мне идут джинсы, которые я подворачиваю до середины икры. Мне так идет эта прическа из двух хвостиков. Поэтому я недоумеваю, ну почему звезда в нашей паре моя подружка. Наверное, потому что она умеет смело смотреть в глаза. А если надо, нагло отвечать и постоять за себя. В ней чувствуется бунтарство. Свобода и дерзость, которые хочется покорить.

А я не умею даже защищаться. Зачем. На меня никогда не кричат дома и не обижают. Я очень послушная и приличная девочка. Мои родители страшно не одобряют моей дружбы с Ленкой. Но она – то единственное в моей жизни, за что я вступила в противостояние с ними.

Ленка даже не видит, как тот дяденька мною интересуется. Я наконец-то чувствую себя более привлекательной, чем она. Но мне как-то неудобно и страшно от того, что я пару раз улыбнулась ему в ответ. Пока мы стояли в очереди, а потом если мороженое, он не сводил с меня глаз за одним из соседних столиков.

Ленка живет ближе к «Прохладе». Мы доходим до ее пятиэтажки, и она скрывается в подъезде. А я иду дальше. В горку, к своему дому. Я уже заметила, что тот мужчина шел за нами. Теперь он догоняет меня и начинает разговор. Внутри что-то ухает вниз. Мне приятно, что он меня догнал, но я чувствую неправильность этой ситуации и неловкость от нее. И где-то в глубине скребется тревога, словно щенок пытается открыть лапой закрытую дверь. Внутренний голос все настойчивее повторяет «иди домой», «не разговаривай с ним». Но вместо этого я иду вместе с ним в сторону зарослей высоких кустарников у одной из серых панельных пятиэтажек. Когда он предлагает пойти в эти заросли, я почему-то иду снова, хотя внутри все кричит «беги». Он толкает меня на землю, я падаю. Но чей-то скрипучий крик из окна на первом этаже «ах ты шалава, проститутка, ни стыда, ни совести, развелось вас тут!» подбрасывает меня с колючей травы и веток и заставляет выбежать на дорогу, по которой люди снуют со своими сумками в универсам и обратно.

Мужчина бежит за мной. Он кричит «Оксана! Оксана!» Я останавливаюсь. Не знаю зачем. Словно покорная овца. Девочка, которая не умеет сказать «нет». Меня трясет от стыда, страха и чувства вины за что-то. И я опять не понимаю, почему остановилась. И почему дала ему адрес, который он, не торопясь, записал огрызком простого карандаша в какую-то маленькую засаленную записную книжку.

Я побежала домой. И лишь взлетев на свой третий этаж, в ужасе осознала, что не догадалась выдумать какой-нибудь адрес, а назвала ему свой настоящий…

Меня знобит. Я с тревогой смотрю на Галину. Сочувствие в ее глазах помогает мне продолжить.

– Потом я целый год вздрагивала от звонка в дверь и пугалась непонятных писем в почтовом ящике. Я начинала волноваться, когда учителя в школе, как мне казалось, как-то странно на меня смотрели. Боялась, что он напишет родителям. Или придет и расскажет, что я сама пошла с ним в те заросли. Я знала, что каждый скажет мне: «Сама виновата. Ты же могла отказаться. Но ты пошла». Я чувствовала себя грязной и недостойной ни сочувствия, ни жалости. Потому что была уверена, что не получу их. Сейчас я знаю подходящее слово тому, как тогда себя на самом деле чувствовала. Словно изнасилованной. Хотя этого не случилось. Спасибо той бабке, сидевшей у окна. Ее, неувиденную, я тоже боялась. Думала, она запомнила меня и теперь, если встретит в том же универсаме или «Прохладе», ткнет в меня пальцем и назовет шалавой. Поэтому я месяц не ходила той дорогой.

У меня начинает болеть горло, я уже устала, но хочу проговорить все, до конца.

– Я не понимаю, почему, если внутри все сопротивлялось и кричало, я все равно шла с ним? Почему почувствовав дискомфорт внутри, не могла просто сказать «нет»?! Или хотя бы убежать?!

Я жду, что Галина здесь и сейчас объяснит, что со мной было и есть не так. Ведь я и в свои почти 30 не могу говорить «нет». Пусть она даст волшебную пилюлю, которая научит меня не заискивать и не заглаживать вину за свои редкие отказы.

2005 год

Я познакомилась с Игорем в кафе нашего офисного центра. Здания, бывшего когда-то большим советским учреждением. Странно, что за целый год моей работы в нем я ни разу его не встречала.

Был вечер пятницы, и мы с коллегами шумно ввалились в уже полутемное помещение. За одним из столиков у барной стойки Игорь скучал с бутылкой пива. Я увидела его и замерла. Потому что еще никогда в обычной жизни не встречала таких мужчин. Я думала, что такие они ходят по киностудиям или подиуму. Поймала себя на мысли, что стою как дура и таращусь на него, и это может броситься в глаза. Некоторые мои коллеги поздоровались с ним. Это меня обеспокоило и успокоило одновременно. Это значит, нас могут познакомить. И что?

Мы сдвинули три белых пластиковых стола. Кто-то пригласил Игоря подсесть к нам. Я старалась не показывать свой интерес. Лишь изредка скользила взглядом по его смуглому лицу, но в основном рассматривала плечо его темно-серого пиджака напротив меня. Игорь понравился мне еще больше, когда я поняла, что он относится к тому редкому типу красивых людей, которые ведут себя так, словно не знают о своей привлекательности.

Он почти не смотрел на меня. Я ощущала смутную тревогу, но игнорировала ее и пыталась привлечь к себе его внимание. Из-за этого мой высокий голос звучал еще звонче и в какие-то моменты напоминал ведущих из почти забытой «Пионерской зорьки». Я обхватывала бокал с пивом «Балтика 7» обеими руками, чтобы никто не заметил, как они дрожат. Доесть салат «Столичный» из прозрачной коробки после того, как Игорь подсел к нам, не удалось из-за страха выронить вилку. А еще очень хотелось курить.

Когда кафе в офисном центре закрылось, мы решили продолжить отмечать наступление уикенда в парке неподалеку, в одной из избушек шашлычной. Игорь пошел с нами. Я по-прежнему пребывала в изумлении от его внешности и от того, что, видимо, у него никого нет. При мысли, что у меня могут быть шансы, внутри сжималась и разжималась какая-то пружина.

Все семейные коллеги давно разъехались к своим женам и мужьям. Остались только те, кто не знает, куда идти, и не хочет проводить пятницу впустую. Пахло ночным холодом, чужими шашлыками и приближающимся дождем. В избушке Игорь уже сидел рядом, держал меня за руку под столом и слушал весь пьяный бред, что я несла. А я смотрела на него и сходила с ума от того момента, когда невозмутимость лица нарушала улыбка, робкая и снисходительная одновременно.

Утром мне было плохо, потому что, перебрав, я становлюсь крайне громкой и окончательной дурой. Из ямы осуждения и стыда за себя вытаскивало сладкое предвкушение романа. Потому что Игорь, кажется, взял мой номер телефона.

Так все выходные меня и мотало словно на качелях. В самую нижнюю точку – отвращения к себе за то, что напилась, а потом снова вверх – в надежду на то, что может все было не так уж и плохо и Игорь позвонит.

Он не позвонил.

Всю следующую неделю я пыталась его встретить. Как бы случайно. Поэтому без конца ходила курить. И каждый вечер, уходя с работы, заглядывала в кафе на первом этаже.

Нет, я не влюбилась. Я говорила себе, что, мол, испытываю эстетическое удовольствие, глядя на Игоря. Любуюсь, в общем.

То, что он не очень высокого роста и недостаточно фактурный для того, чтобы сделать карьеру модели, давало мне смелость представлять себя рядом с ним. Потому что с почти идеальным и успешным и вообще самым-самым я себя не вижу. Буду честной. Я даже не смотрю в сторону таких. Боюсь того, что они не заметят меня. Нет. Не так. Они замечают меня. На время. Но что с того? Все происходит по одной схеме. Замечают, а потом настолько быстро теряют интерес, что от этого становится только хуже.

В пятницу вечером мы с коллегами традиционно завернули в бар нашего центра и встретили Игоря. На этот раз он сидел и словно ждал кого-то. Внутри все радостно затрепетало, потому что я решила, что он здесь из-за меня. Ложное предчувствие взаимной влюбленности спустило тормоза самоконтроля, и я напилась. Еще сильнее, чем в прошлый раз. Не помню, как мы оказались у него. С утра я увидела, что он живет с родителями в старом доме с высокими потолками, в квартире, которой нужен был ремонт еще лет 15 назад.

Именно из-за Игоря я решилась пойти к психологу. Потому что спустя месяцы странных с ним отношений не могла понять, что держит меня рядом с алкоголиком и игроманом, в которого я даже не влюблена. Я не люблю ни эту гладкую смуглую кожу, ни эти карие до черноты глаза с длинными ресницами. Мне нравится на это смотреть и вроде как хочется, чтобы это стало моим. Но он остается мне чужим, а я чужой ему. Я почти ничего про него знаю – мы мало разговариваем друг с другом. Вернее, говорю в основном я. Он внимательно слушает. Пока мы вместе пьем. А после едем к нему домой. Иногда нет. И я не знаю, от чего мне хуже. Когда приезжаю к нему и мы стараемся, чтобы с утра я ушла, не столкнувшись с его родителями. Или когда я, сидя в одиночестве на трамвайной остановке в полночь, вызываю себе такси, а он уже пошел домой пешком. Мутный тип, странный, непонятный. Просто красивый. Но каждый раз, когда он появляется в поле видимости, я веду и чувствую себя так, словно мы можем стать парой.

Когда я пришла к Галине, то хотела для начала прекратить давать Игорю в долг. Спустя несколько сессий я перестала искать с ним встреч. Оказалось, если я не пытаюсь его найти, мы не сталкиваемся ни в коридорах, ни в кафе, ни в курилке здания, в котором работаем.

1982 год

Типичный советский Дворец спорта. Такой есть в Уфе, Барнауле, Казани и других городах. Мы с папой гуляем у Горьковского. До того, как закрытый город Горький снова станет как до революции Нижним Новгородом, меньше 10 лет. Десятилетие – временная песчинка в масштабах истории, но она сотрет всю прежнюю жизнь. Клумбы, к которым мы с папой приходим летними будними вечерами в эпоху застоя, в 90-е станут неухоженными газонами. А сейчас на них выложены цветочные узоры. Мне они кажутся невероятной красотой. Даже не верится, что это дело рук людей, а не каких-нибудь волшебников или хотя бы сказочных гномов.

Я подолгу брожу вокруг небольшой горки, обсаженной невзрачными пастельно-зеленого цвета растениями. Папа говорит, что это декоративная морская капуста. Я ему верю. Цветы и правда выглядят немного как капуста с острыми толстыми листиками, похожими на алое. Я удивляюсь про себя, что такая мерзкая на вкус морская капуста из консервных банок может быть такой красивой. А как же она растет рядом с Дворцом спорта на земле? А не в море? Но папа не мог ошибиться. Наверное, это я неправильно понимаю.

Мы часто ходим сюда весной и летом. Потому что Дворец спорта всего в паре остановок от нашего дома. Папа любит ходить пешком. И я тоже. Мама нет. Она с нами не ходит. Меня это не огорчает. Папу, наверное, тоже. Нам хорошо вдвоем. Я иду с ним за руку и чувствую себя в абсолютной безопасности. И я уверена, что так будет всегда.

Я ощущаю себя маленькой частью папы. Поэтому, когда я без него, мне плохо. И я хочу, чтобы вся моя жизнь была одним сплошным летним вечером, когда мы бродим вместе вокруг разноцветных клумб. Он приноравливается к моим маленьким шагам. Говорит на моем детском языке. Мне тепло и уютно только рядом с ним.

В кабинете психолога

Галина в очередной раз закидывает назад свои длинные, почти до пояса волосы. В первую нашу встречу я подумала, что она волнуется. И мне это очень понравилось, потому что будто бы сблизило с ней. Неужели психологи умеют волноваться?! Но потом я поняла, что это просто привычка. Никак не связанная с волнением.

Как, например, у меня есть привычка со всем соглашаться, даже если соглашаться совсем не хочется. Кипеть внутри, но продолжать делать вид, что все в порядке. Терпеть, одним словом. Я считаю это своим достоинством. Потому что умею выключить эмоции и чувства и ждать, когда наступят лучшие времена. Обнадеживая себя заученными «потерпи еще немного», «все ждут, и ты подождешь», «хочется-перехочется» и «много хочешь – мало получишь».

– Оксана, о чем ты хочешь поговорить сегодня? – спрашивает Галина и готовится внимательно слушать.

Мне отчего-то становится неудобно и даже хочется уйти. Может все-таки не стоило? Ведь мы уже решили ту проблему, с которой я изначально пришла. Я не даю больше Игорю денег в долг. Нет, он всегда отдавал, когда отыгрывался. Но самое неприятное было в том, что часто я отдавала ему последние. Сама залезала в долги, потому что не знала, когда он вернет. Не угадаешь же, когда повезет и автомат нехотя отсыплет монеты…

Ведь так хочется быть хорошей, доброй и понимающей. Порой даже неважно в чьих глазах – случайного любовника, непосредственного начальника или кондуктора в трамвае. Желание настолько отчаянное, что начинаешь действовать во вред себе.

Перестав давать Игорю в долг, я избавилась от тревоги накануне первого числа каждого месяца. Именно в этот день я расплачиваюсь с хозяйкой квартиры.

Что мне еще-то нужно? Зачем я снова в кабинете психолога?

Но все-таки правильно сказала моя приятельница Надя, которая и порекомендовала мне Галину. Психотерапия тот самый хороший наркотик, на который подсаживаешься, когда видишь результат.

Не быть хорошей во вред себе…

Я набираю в два дыхания носом воздух, и это слышно. Так всегда делает мой отец, когда волнуется.

Наконец я проговариваю то, о чем никто не знает. Да и сама я поняла это не так давно.

– Меня рвет, если я злюсь.

Галина не удивляется. Уже хорошо. Значит я не сумасшедшая.

– Раньше я списывала это на кишечные инфекции. Думала, что желудочно-кишечный тракт мое слабое место. Как у кого-то спина или зубы. Но потом заметила закономерность. И поняла это совершенно точно, когда пару раз меня вывели из себя особо нервные клиенты и я блевала в своем кабинете в цветочный горшок.

– Ты часто злишься?

– Нет, очень редко, – быстро отвечаю я, словно хочу оправдаться. – Как только я это отследила, то просто не позволяю себе. И даже решила, что может это мне такое наказание за мою злость или раздражение на кого-то. Потому что мне просто нельзя злиться. Вот меня и рвет каждый раз, если переступаю какую-то черту.

– Тебе кто-то сказал об этом? Что тебе нельзя злиться?

– Ну… мои родители. Не знаю, говорили ли они мне об этом. Может и не говорили. Хотя… – мысленно отматываю назад пленку своей жизни. – Каждый раз, когда я начинала злиться или беситься из-за чего-то, мама высмеивала меня за это. Ее замечания раздражали еще больше, но я не могла ответить. Ведь на маму нельзя злиться. И грубить нельзя. Хотя очень хотелось оборвать ее издевки резко и обидно, чтоб она перестала. Но я давила это в себе и проглатывала. Словно ножи глотала. И свою злость, и ее насмешки.

Ненадолго задумываюсь, прежде чем погрузиться в новое воспоминание.

– Я и правда не помню ни одного раза, чтобы родители при мне ругались. При мне они только отпускали в адрес друг друга пренебрежительные колкости. Это выглядело так, словно они совсем не уважают друг друга.

Только однажды. Я уже была подростком. Случайно подслушала их ссору. Рано утром. В выходной. Проснулась от злого шепота родителей в комнате отца. Я расслышала его фразу, ядовито брошенную матери: «Да кому ты такая нужна!» Видимо, она заплакала. Потому что сдавленно сказала «оставь меня», когда выходила из его комнаты. Наверное, он пытался схватить ее за руку.

Такой эпизод похоже был не единственным. Эта его фраза… И мне кажется, – я говорю очень медленно, словно осмысляю произошедшее много лет назад лишь в этот момент, – что тогда я восприняла ее так, словно отец сказал ее не моей матери, а мне.

1982 год

Мы живем в маленькой квартире. 20 квадратных метров на втором этаже желтого домика так называемой народной стройки. Вокруг дома растут яблони и вишни. А в палисадниках кусты малины, смородины и крыжовника. Напротив дома – сараи. Наш сарай в последнем, третьем ряду. Четвертый ряд – заброшенные. Построек уже нет, только заваленные ветками и поросшие травой ямы подвалов. Родители строго-настрого запретили мне подходить к ним, потому что там можно провалиться. Но я бегаю тайком с приятелями из соседних домов. Замирая от страха, в летние сумерки, мы стоим у развалин и рассказываем про них страшные истории. Мне пять лет, я самая младшая. Мне сыкотно от страха и от своей храбрости, что я с ребятами постарше нарушаю родительский запрет.

Но мы ходим сюда не часто. Потому что здесь любят околачиваться дети из многодетной семьи алкоголиков. Они не боятся и рыскают в поисках чего-нибудь съедобного или того, что можно продать. Человек пять-шесть, худые, оборванные как беспризорники, со злыми, голодными глазами. Говорят, что они мучают бездомных животных. А по отношению к нам, детям из благополучных семей, ведут себя как свора брошенных собак. Смотрят с презрительной ненавистью и всегда готовы броситься, заметив намек на пренебрежение или страх перед ними.

Поэтому каждый раз, когда я их вижу, что-то внутри меня шепчет благодарности за то, что у меня мои мама и папа. И мы живем в чистой квартире с целыми окнами и мебелью. У нас даже есть ковролин на полу. Мама говорит, что согласилась на эту маленькую квартирку при обмене именно из-за напольного покрытия. Он какой-то иностранный, мягкий и теплый, с черно-красно-оранжевым орнаментом на белом фоне. И ни у кого такого нет, потому что непонятно, где прежние хозяева достали такой, – так мама говорит. У нас даже ванна есть на кухне. Родители сделали. Потому что в наших домах ванные не были предусмотрены планом. И все соседи ходят в общественную баню.

В комнате между моей кроватью и папиным раскладным креслом стоит громоздкий радиоприемник на тонких, готовых разъехаться в стороны ножках. А на нем магнитофон «Маяк», в котором крутятся две катушки с коричневой пленкой.

Папа включает его по праздникам. У него записаны песни АББА, Бони М, Льва Лещенко и Муслима Магомаева. А еще отрывок из фильма, когда пьяный дяденька заходит в лифт, здоровается с собакой, а потом попадает в чужую квартиру на Новый год. Не знаю, как папе удалось это записать с телевизора. Не помню. Наверное, я еще не родилась.

К родителям очень редко кто-то приходит. Но когда это случается, папа включает магнитофон, в квартире становится громко и весело. Родители вместе с друзьями ходят курить на крохотную кухню и оставляют меня в комнате. Я крадусь за ними, смотрю через пластиковое стекло двери с засохшими подтеками белой краски на то, как они оживленно болтают в клубах дыма, и решаю, что когда вырасту, тоже буду курить.