Хромированные сердца

Песни вечного города мертвых

Ольга

Тонущий в океане кисок

Обратная петля

Чуть-чуть

Карма вечера четверга

Лисья пастурель

Парад скелетов

Бархатная удавка похоти

Клавиши из красного мяса

И я бежал дальше

Кафка из слива

Ночь колоссов

На крыльях слез и ветра

След стального стрижа

Весна в концлагере души

И тут все меняется

День, когда старик умер

Новогодняя рапсодия

Французский завтра

Капли дождя по крыше святости

Ветер в твоих волосах

Осень сжигала город

И лампа погасла в ночи

Снегирь, которого ты задушил в руке

Остервенелая октава

Только молодые умирают молодыми

То, что происходит между нами, похоже на любовь из кинофильмов

Песни вечного города мертвых

Когда темнота станет прозрачной и морской туман упадет на город – я возьму бутерброды и пойду на пристань. Город тихо спит в темной истоме прохладного утра. Пустые улочки шепчут каплями тумана на стенах домов. Пар вырывается изо рта, унося с собой часть моего тепла. Портовые собаки, завидев меня издалека, радостно бросятся ко мне и будут ласкаться, боязливо поджав хвосты и заглядывая в глаза. Я поглажу каждую и отдам им бутерброды, как и каждое утро, что я ухожу в море. Собаки, чувствуя разлуку, немного поскулят, тыкаясь головами в ладонь и облизывая руку. Когда я пойду дальше – одна, как всегда, все чувствуя, несильно схватит меня за штанину, не пуская. Я сяду в лодку и буду грести, пока линия моря не скроется из видимости, пока я не достигну места с предупредительным буем. Я достану консервную банку и исполосую себе руки. Опустив их в морскую воду я буду ждать, пока море заполнит меня и я усну. Когда я открою глаза – я увижу тебя на берегу вечного города мертвых, ждущей меня с кроткой улыбкой. На том же месте, что и всегда.

Ее груди качнулись в последний раз и она тяжело дыша опустилась на мою грудь. Я прижал ее и поцеловал. Волосы пахли пылью и полынью.

– Не нюхай мои волосы. – Она подняла голову.

– Я так скучаю по тебе.

Она посмотрела на мои запястья.

– Больно каждый раз?

– Как в первый.

Она поцеловала незаживающую россыпь шрамов на моих руках, несколько соленых холодных слезинок упали в свежие раны и я сжал зубы от боли. Дождь шумит за окном, ручьи воды текут по боковым желобам каменной мостовой. Мы идем на угол к Зандеру и я смотрю как она ест еду мертвых, серую и твердую как камень. Я посматриваю на небо, в ожидании знака. Уже скоро. Зандер привык ко мне, но все еще смотрит с некоторой неприязнью. Мертвые быстро забывают свою прошлую жизнь. Я смотрю как она ест. Когда-нибудь она тоже забудет, забудет кем была и забудет меня.

В отсветах городских факелов Зандер поднял палец. Ночной воздух наполнялся звоном колокола.

– Слышишь?

Я кивнул и посмотрел на небо. Холмы над городом уже начали вспыхивать пурпурными всполохами. Небо начало светать.

– Мне пора.

Она сжала мои руки. Как всегда, она спрашивает один и тот же вопрос.

– Ты же вернешься?

"Каждый день, пока ты меня не забудешь"

Я поцеловал ее руки, такие холодные.

– Конечно.

– Икхаа. – Сказал Зандер, будто я мог забыть про него.

Я слышал как пес-хранитель города мертвых спускается с холмов. Я больше не мог находиться здесь, скоро все мосты будут в огне. Мы вышли к пристани и я сел в лодку. Она смотрела на меня так, что сердце рвалось на куски. Я доплыл до места перехода в мир живых. Перед тем, как порезать себе руки, я посмотрел на нее на пристани. Икхаа, огромный как гора, сидел рядом и скалился мне.

Я пришел в себя в лучах заката. Голова пульсировала уколами боли, руки выли от едкой соленой воды. Я налег на весла и поплыл к пристани. Город переливался вечерними огнями, в нем кипела жизнь.

Недалеко от пристани стоит маяк, где мы устраивали с ней пикники. Она плакала каждый раз, когда солнце опускалось в море и дымка падала на горы позади нас. Она была красива только когда плакала.

Я пришвартовал лодку и отправился в кафе, на улице Тюльпанов, в десяти минутах от пристани, желудок крутило в пароксизме голода. Я вошел и охранник устремился ко мне.

– Эй, не трогай, пропусти. – Крикнул ему с кассы бармен. Охранник вопросительно посмотрел на него и отошел.

Я кивнул головой бармену, он налил мне большой стакан рому, и я сразу ополовинил его. Когда еда была готова – я поел и пошел домой. Моя квартира выглядит нежилой и насквозь провоняла пылью. После ее смерти она пуста и пугающа. Я допиваю ром и ложусь спать, в ожидании завтрашнего дня с ней.

– Я умру, когда ты забудешь меня.

– Я не забуду. – Говорит она, но я уже замечаю, как воспоминания о жизни уходят от нее.

Вчера она спросила была ли у нее собака. Я сказал, что была.

– Так странно. – Ветер развевает ее волосы и она похожа на испуганную птицу. – У меня последние дни была навязчивая мысль, которую я не могла понять.

Она берет меня за руку пониже локтя, как если бы не знала о том, что у меня свежие шрамы. Я морщусь и беру ее ладонь в свои.

– А потом вечером пришел Икхаа, и я подумала: "Блин, надо покормить собаку". – Она виновато улыбается. – И имя всплыло, то ли Кивос, то ли Чавес.

– Чаус.

– Точно!

Я вижу по ее глазам, что она все понимает. Когда оттуда выкатывается слеза, я прижимаю ее к себе. Тонкий убывающий месяц луны мертвых медленно выплывает из-за гор. Он напоминание, что всему приходит конец даже после смерти. Смерть это не предел.

Сегодня на море шторм. Корабли торговцев янтарем не заходят в порт и качаются на волнах чуть поотдаль. Мы стоим на маяке, ветер развивает ее волосы, совсем так же, как в мире живых.

Сколько месяцев назад это было, пять? Я совсем потерял счет времени в этой бесконечной ночи.

– Они сказали, что мне осталось пара недель. – Сказала она тогда.

Уже тогда она жива с неотпускающей болью. Я с грустью наблюдал, как ее глаза выцветали из-за болеутоляющих. Чем ближе к концу, тем меньше она их употребляла.

– Тебе же больно.

– Я не хочу быть овощем в наши последние дни.

Она сохранила свои волосы, отказавшись от бесполезных уже попыток вылечиться.

Мертвый ветер развевает их и я не могу на нее наглядеться. Мы одни на маяке, остальные жители города мертвых слишком брезгуют и боятся приближаться к живому.

Ее рука проходится по волосам, потом ложится на кулон на груди. Она озадаченно смотрит на него, потом узнает и сжимает в руке.

Крики торговцев янтарем доносятся сквозь грохот бьющихся о скалы волн.

Она лежала в кушетке, время от времени дергаясь от боли. Все ее руки испещрены воспаленными уколами от капельницы. Она уже почти не приходит в себя, только ее палец судорожно и безостановчно продолжает жать на кнопку подачи морфия капельницы, в бесполезном пароксизме ослабить боль.

– Обещай мне это! – Она кричит.

– Прости, я не могу. – Я могу говорить только шепотом.

– Обещай мне это! – Она начинает лупить меня по лицу. – Обещай, если любишь меня!

Я закрываю лицо ладонями и больше не могу сдерживаться, слезы катятся по лицу.

– Обещаю. – Еле слышно выдавливаю я.

Она несколько секунд смотрит на меня и уходит. Я сижу до самой ночи, закрывая лицо руками. Когда я поднимаю голову, то вижу большой угасающий серп уходящей луны. Серебряная дорожка бежит по поверхности моря.

Возле ее кушетки время больше не идет, а бежит как дикий мустанг.

ТАК ТАК ТАК ТАК ТАК

Последнюю неделю я слышу как тикают часы. Я слышу этот звук отовсюду, от стучит в стенах, в небе, в моей голове, от него невозможно убежать. Я услышал его первый раз той ночью, когда пообещал ей. Ночью я проснулся от этого стука, хотя у меня дома нет часов. Звук было еле слышен, как скребущаяся под полом мышь. Теперь же, сидя у ее постели, я слышу, как он барабанным боем пульсирует в самих моих ушах. Это ее часы смерти.

Но, перебивая весь этот ужасный стук, еще громче я слышу ту ее просьбу.

"Пообещай, что поможешь мне уйти, когда я перестану приходить в сознание"

В городе мертвых идет дождь. Тягучие капли черной патокой падают в красную уличную пыль. В храме мертвых, на склоне горы, монотонно звонит колокол и жрецы смерти склонились над свитками в бесконечной медитации. Я стою у входа, мне не разрешается входить в святилище смерти, наблюдая за ними. Черная слизь стекает по моей голове и плечам. В каждой капле дождя плавают частицы пепла из вечно извергающегося вулкана. Он махиной сиждется за холмами, огромным черным столбом серы закрывая небо по ту сторону. Жрецы открывают отверстие в крыше, чтобы вода стекала по желобам в специальную белую чашу в середине залы. По полу тут и там бегают многоножки и скалапендры вечной жизни, переливаясь своими хитиновыми панцирями. Они сплетаются друг с другом, обвивают жрецов и пьют воду из белой чаши. Я стою у порога, слышу колокол в башне храма, но если пересечь порог, то все звуки пропадут и наступит полное безмолвие. Смерть – это тишина.

Многоножка подползает к порогу, чувствует меня и замирает, потом расправляет свои лапки и угрожающе поднимается, вытягиваясь на два метра вверх. Она медитативно качается в стороны, подрагивая своими лапками. Я неподвижно стою и через пару минут она опускается и убегает в глубину храма.

Один из жрецов падает лицом вниз. Двое других подходят к нему и оттаскивают его к чаше. Жрец голой рукой проникает в живот упавшего и извлекает его печень, после чего бросает ее в чашу и оба жреца поспешно уходят. Многоножки устремляются к телу и жадно набрасываются на него, сплетаясь в большой клубок. Через пару минут они расползаются по храму.

Из сумрака залы выступает тень и идет ко мне. Это она.

– Пойдем?

Ее глаза были как два пустых колодца, лишенные белков, полностью черные от края до края.

Время приближается к закату. Я наблюдаю, как она ест комковатую жесткую еду мертвых. Кусочек за кусочком уходит ей в рот, долгое жевание и она отрывает новый кусочек.

– У него есть вкус?

– Что такое вкус? – Ее бездонные черные глаза поднимаются на меня.

Я качаю головой. "Не обращай внимания"

После ее преобразования в храме мертвых, она почти ничего не говорит. Теперь, когда я приплываю к берегу мертвых, она больше не ждет меня на берегу, обычно она где-то гуляет или сидит на одной из скамеек храма мертвых. Когда я подхожу к ней, она молча смотрит на меня своими глазами паука, но, когда протягиваю ей руку, она всегда ее берет.

ТАК ТАК ТАК ТАК ТАК

Я сижу возле кушетки и глажу ее руку. Она не приходила в себя уже два дня. Ее тело содрогается от легких судорог. Тиканье ее часов смерти не затихает ни на секунду, не отступая от меня ни на секунду. В моих глазах не осталось больше слез, я только могу бесконечно гладить ее подрагивающуую руку. Сегодня она начала постанывать в забытье, боль начала поедать ее заживо. Мое обещание жжет меня клеймом.

"Я не могу. Не могу. Не могу"

ТАК ТАК ТАК ТАК ТАК ТАК

Часы ее смерти грохочут так, что я стискиваю зубы. Я смотрю на ее лицо, кожа начинает обтягивать череп от истощения, ее волосы выпадают на подушку.

"Обещай мне!"

ТАК ТАК ТАК ТАК ТАК

"Я не могу жить без тебя"

ТАК ТАК ТАК ТАК ТАК ТАК

"ОБЕЩАЙ МНЕ!!!"

ТАК ТАК ТАК ТАК ТАК

Я поднимаюсь, беру подушку и опускаю ей лицо. Тело содрогается и трясется, ее рука хватает меня за запястье, несильно, пальцы поглаживают кожу, а потом расжимаются, она успокаивается и затихает. Я подкладываю подушку ей под голову, целую в последний раз и ухожу.

Я первый раз слышу песни города мертвых. Они начинаются в храме и разливаются по улицам. Закат прогоняет дневную жару в море. На перекрестках улиц выстраиваются жители и начинают жечь костры. Они собираются вокруг, потом кто-то начинает петь, тщательно выводя мелодию. Через время остальные по очереди подхватывают песню и стройное пение разливается в воздухе, и вот уже соседние улицы заводят ту же самую песню. Песни мертвых немного скрипучие, но, когда они сливаются, то напоминают пение ангелов. Солнце опускается в море, тени ложатся на зеленые холмы и я слышу как оттуда спускается Икхаа. От его ярости вибрирует воздух. Он в бешенстве от того, что живой не покинул город мертвых и смог услышать его песни. Одинокий голос заводит новую песню и хор подхватывает. Я смотрю, как солнце тонет в море. Далеко от берега вода освещается белым цветом, переход в мир живых. Я жду. Слезы капают в воду.

Когда она умерла я долго не мог найти себе места, все было серым и пустым, все потеряло частицу жизни с ней. Улицы, пристани, сады и кафе города опустели без нее и стали невыносимы. Старая Рела посоветовала сходить к Канро, похожей на скелет ведьме почитатающей Санта Муэрте. В своей косой хижине она в первый раз вскрыла мне руки кривым ножом и рассказала как найти переход в мир мертвых. Первые шесть попыток попасть туда были неудачными. И тогда я опустил руки в воду и дал морю убить меня. Когда я открыл глаза я увидел со своей лодки очертания вечного города.

Прошло время и вот я сижу на этой пристани, в первый раз не уходя на закате. Икхаа черной змеей течет ко мне по улицам города, спускаясь к морю.

Сегодня я не нашел тебя. Хотя, может и нашел, но уже не узнал, среди толпы таких же мертвых черноглазых. Ты больше не помнишь меня, поэтому я сижу здесь. Я чувствую как Икхаа нависает надо мною, оборачиваюсь к нему, киваю головой и отворачиваюсь к морю.

Смерть – только начало.

Ольга

Жизнь это поиск света в тумане отчаянья

Шарить наощупь без всяких цветов

Сражаться с тварью в глубине подсознания

Что сожрёт тепло твоих потрохов.

Идти, спотыкаться, возвращаться назад

Блуждать по кругу опять и опять

Бояться теней.

Истекать кровью

И ждать.

Что, может быть, дальше станет светлей.

Электричка едет сквозь лес. Я прижимаюсь щекой к окну, дремота разлилась по всему телу, но спасительный сон никак не придёт. Слишком жарко. Вонь от бомжей и перегар разливаются по вагону. Меня тошнит, но не от бомжей, и не от того, что я чувствую как под моими грудями влага пропитывает ткань бюстгальтера, не от того, что трусики натерли мне кожу между булками, а промежность мокрая от пота, не от того, что я чувствую себя большой грязной свиньёй, а от того, что в моём плеере уже месяц играет одна и та же группа.

Меня прижали слева, очередная бабка приземляется рядом. Каждый раз, когда подобная ей кошёлка мастится, она не смотрит, куда опускает свою задницу. Она, блин, просто становится спиной к лавке и вслепую атакует пространство своим прицепом. И старпёрши постоянно куда-то прутся, утром, вечером, с пустыми тележками и сумками. Куда и какого хрена? Неужели и я буду такой кошёлкой? Неужели она была когда-то такой же молодой, как я? Так же ощущала себя грязной свиньёй в электричке, чувствуя как пот течёт по внутренней стороне бедра? Боже, как же она чувствует себя теперь во всех этих одеждах, в этой духоте? Я ближе придвинулась к окну.

Силы терпеть всё это мне даёт только то, что дома меня ждёт кое-что божественное – два больших и вкусных бургера. Я живу мечтою о них с четырёх часов дня. Я представляю как разрежу булочки, положу лист салата, лук, болгарский перец, котлету, маринованный огурец, помидор и укрою всё это квадратиком плавленого сыра, как одеялом. Положу их на тарелку и суну в духовку. Когда сыр начнёт плавиться, достану и сплющу бургеры второй половинкой булочки. И сожру! Да уж, я разорву эти бургеры как голодная львица тушу антилопы! Было бы хорошо полить их вначале майонезом, но нет, это жир. Ну, может совсем немного. Все вкусняшки уходят в ляжки.

Я вытерла пот. Глотнула воды из бутылки и тут же почувствовала, как она вышла из подмышек.

Как же я хочу есть. И в туалет. Но есть сильнее. Я опять стала мечтать о бургерах и с этими мыслями задремала.

Электричка останавливается и я выхожу в летнее пекло. Заспанная и с разрывающимся мочевым пузырём. Низ живота режет. Я быстрым шагом топаю домой.

(Отвлекись!)

Отвлечься нельзя, все крутится вокруг ноющего живота. Я озираюсь в поиске подходящего места, но всё слишком людное, всюду просматривается. В парке люди, возле мусорных баков люди. Проклятые люди! Циркулярная пила впивается в низ живота.

Мост! Впереди дорога идёт по мосту над небольшой речушкой. Я бегом кидаюсь к нему. Под него. Я скатываюсь по щебню, на ходу расстёгивая джинсы.

Она сидит в тени цементной сваи, среди песка и щебня, словно присела передохнуть жарким днём.

Я кричу и не могу остановиться.

Когда в фильме испуганный персонаж стоит на месте и просто кричит, ты всегда думаешь что это тупо и натянуто. Оказывается в жизни всё тупее.

Я кричу пока горло не начинает жечь огнём. Слёзы катятся из глаз, моча растекается по ногам.

Мертвая девушка, с бледно-зеленым лицом, сидит в тени свай. Сидит и таращит на меня пустые глаза.

Сегодня пасмурно, вот-вот пойдёт дождь. Даже настроение стало лучше. И я оправилась от встречи с мертвяком. Вчера я бежала домой как бешеная собака. Ни о каких бургерах я и думать не могла.

Электричка громыхает, я прислонилась щекой к окну и дремлю. Ночью так и не удалось уснуть, каждый раз когда я смежала веки, передо мною вставали её мёртвые глаза.

Со вчерашнего дня я не ела и снова мечтаю о бургерах, что ждут меня дома. Сегодня мертвецы не отобьют у меня аппетит. Я улыбаюсь этой мысли и мои щёки краснеют, словно я сделала что-то плохое.

Звонит телефон. Я смотрю на входящий номер – я его не знаю. Телефон всё звонит, вибрирует у меня в руке, потом умолкает и я сую его в карман. Настроение портится в один момент.

Гром рокочет в сером небе. Я думаю, что если начнётся дождь, то он может намочить труп под мостом. Вдруг я понимаю, что вообще-то должна была позвонить в полицию, вчера эта мысль даже не пришла мне в голову.

Я ловлю себя на том, что набираю экстренный вызов на телефоне.

(Что, прямо в поезде? Чтобы все эти люди пялились на тебя, пока ты будешь говорить про труп? Ты дура?)

Я сбрасываю, внутренний голос прав. Позвоню когда выйду из вагона. На горизонте небо прорезают синие вспышки.

Я выхожу на станции и достаю телефон, набираю номер полиции и опять сбрасываю. А что если тело уже забрали, а тут я такая звоню и о нём заявляю? Могут появиться вопросы.

(Но что если тело ещё там?) Боже, не буду этого проверять. Но я уже подошла к мосту и не знаю что мне делать.

(Ну ладно тебе, будь ответственным гражданином. Трупы не кусаются)

– Зато пугают до смерти. – Я медленно спускаюсь под мост.

Я только гляну, там ли она ещё, ноги будет достаточно. Только убедиться, что она ещё там. Выгляну издалека. Я стою и пытаюсь издалека рассмотреть на месте ли тело. Ничего не видно.

(Её там нет! Её нашли и можешь никуда не звонить! Иди домой и ешь свои бургеры)

В животе заурчало. А если она там? Гром прокатывается прямо над головой. Это придаёт мне решительности. Я ступаю под свод моста и медленно крадусь, всматриваясь в темноту. Там никого. Я с облегчением разворачиваюсь и мёртвый взгляд впивается в меня. Она на месте, так же отдыхает в тени моста. Только голова чуть наклонена и от этого она выглядит грустной. Сегодня она меня пугает не так сильно как вчера. Я сама была готова её найти.

Я стою напротив неё. Она сидит с опущенной головой, поза словно говорит: Не смотри на меня такую. Я мёртвая и это меня печалит.

(Так, труп на месте, теперь звони в полицию и вали отсюда. Что, если тебя увидят?)

А что если уже видели? Я сбрасываю вызов на телефоне. Что, если я окажусь главной подозреваемой? Но, я же должна заявить обо всём этом.

(А должна ли?)

Я прячу телефон в карман. Не должна. Пусть кто-нибудь другой найдёт тебя и позвонит в полицию.

(А может уже позвонил) успокаивает внутренний голос.

Я выбираюсь из-под моста и оглядываюсь. Вокруг пусто, лишь сосны шумят на ветру.

"Драконово дерево смотрит и запоминает" всплывает в моей голове. Это из какой-то дурацкой книжки.

Я замираю на месте, всё-таки нужно позвонить.

(Всё, что тебе нужно, так это меньше проблем, займись своими делами. У тебя и так нет парня, семь лишних килограмм и ПМС. Только разборок с ментами тебе не хватало)

Солнце ярко освещает мою кухню. Я ем бургеры, соус на руках, на щеках и даже на шее. Как же вкусно. Я жадно ем, «поглощаю» будет самым точным словом.

На следующее утро я исследую интернет в поисках новостей о трупе в пригороде. Ничего – ни трупа, ни пропажи. Наша полиция работает паршиво. А где её родители? Друзья? Почему никто не ищет её? Были ли у неё вообще родители и друзья? Мне становится жалко её. С людьми так не должно быть.

(А тебя будут искать?)

Я была не готова к этому вопросу. Ну, вообще… Мама звонит мне раз в неделю, а иногда и реже. Я всю жизнь живу с тем, что она живёт более полной жизнью чем я: разведена, сделала себе новую грудь, вокруг неё всегда мужчины. Когда я приезжаю к ней на праздники, первое что я слышу, это: "Солнышко, у тебя под щеками уже можно лагерь разбивать" Хорошо, что праздники не часты. На мой пятнадцатый день рождения она рассказала как пользоваться противозачаточными. Я чуть диван не прожгла от стыда.

Друзей у меня нет, королевой вечеринок я никогда не была. А после Никиты парней у меня больше не было. Не то, чтобы я сильно обожглась, просто как-то не складывалось. Секса у меня не было так давно, что я думаю не отменили ли его вообще? У меня был близкий друг, близкий друг моей вагины, но давно переехал в Нидерланды и теперь только шлёт фото кексов с гашишем, которые пекут в его кофешопе. Мои сериалы меня никогда не обидят, хотя и не согреют в постели тоже.

Телефон звонит. Ещё один незнакомый номер. Я решаю ответить.

– Алло? Таня? – Говорит незнакомец на другом конце трубки.

– Она умерла. – Я сбрасываю вызов.

Офис кипит посреди летней жары. Я стою у окна и пью ледяную колу. На небе ни облачка, солнце плавит город. Я делаю слишком большой глоток и мозг пронзает холодная игла. Я хватаюсь за голову. Пора возвращаться к работе.

Работа! Меня будут искать в офисе, если я вдруг не выйду утром. Такое было уже раза три, когда я просыпала. От этой мысли мне становится лучше и я возвращаюсь к своему столу.

Поезд гладко летит по рельсам. Электричку задержали и народу в неё набилось как сардин в банку. Люди забили весь проход, нависают над сиденьями. Вагон превратился в закрытый сотейник, в которым мы тушимся. Я зажата между толстухой и бабкой. Пот течёт по спине, по бёдрам, зато дома меня ждёт вкусная карбонара. Я закатываю глаза в предвкушении и становится немного легче.

Когда я выхожу на своей станции у меня мокрые даже трусики. Скомканные, свалянные, натёршие все, что только можно. Я останавливаюсь, вокруг никого, поднимаю юбку и поправляю их. Я вижу мост неподалёку. Мертвец совсем вылетел из моей головы. Мне даже стыдно, что я так быстро забыла про неё. Лежит там одинокая.

(Мёртвая)

Мёртвая. Мир её больше не увидит. Может быть её никогда не найдут.

Мне становится интересно, там ли она. А вдруг меня увидят возле неё? Что они подумают?

(Что ты нашла труп, которому минимум три дня)

Я спускаюсь по щебню. Она там же. С опущенной головой. "Не смотрите на меня такую" Грустная.

(Мёртвая)

Мёртвая.

Я сажусь напротив неё. Сегодня она совсем меня не пугает. Теперь она смотрит в землю. "Мне стыдно, не смотри не меня такую. Мне стыдно и грустно". Волосы свешиваются на лицо. Длинные светлые колосья.

Джинсы обтягивают стройные ноги, обутые в кеды. На ней клетчатая синяя вельветовая рубашка, под которой бесформенная футболка.

Я чувствую необъяснимое желание увидеть её лицо. Ужасная жажда. Я подаюсь к ней и в нос бьёт неприятный запах. Я морщусь и аккуратно убираю её волосы с лица. Ещё красивое лицо покраснело, мутные глаза смотрят с укором. На её шее сплошь чернеют круглые синяки.