Розарий

Он стоял, глядя на неё снизу и ожидая обещания; в его глазах сияло такое обожание, что Джейн поразилась и не на шутку встревожилась. Потом ей вдруг показалось, что ключ найден, и она поспешила объяснить всё и себе, и ему.

— Ах, милый мальчик! — сказала она. — Какой вы художник! И как трудно нам, обыкновенным, трезво мыслящим людям, понимать артистическую натуру. Вот вы чуть не кружите мне мою степенную старую голову своим восторгом перед тем, что показалось вам совершенством звука и достигло вас через слух, — точно так же, как снова и снова поклоняетесь совершенству формы, которое достигает вас через зрение. Я начинаю понимать, как вам удаётся кружить головы женщинам, когда вы их пишете. Впрочем, вы очень милы в своём восхищении, а мне хочется пойти спать. Поэтому обещаю завтра спеть всё, что вы захотите, и столько, сколько пожелаете. Теперь сдержите своё обещание и больше не беспокойте меня сегодня. Не проводите в парке всю ночь и постарайтесь не пугать оленей. Нет, со свечой мне помогать не надо, а подниматься по лестнице одна я вполне привыкла, благодарю вас. Разве вы не слышите, какие личные и подходящие к случаю замечания делает там внизу Томми? Ну, бегите же, мастер Гарти, перебирать свои жемчужины. А если вдруг наткнётесь на крест — помните: его, по всей вероятности, можно уговорить вернуться в Чикаго!

Джейн всё ещё улыбалась, когда вошла в комнату и поставила подсвечник на туалетный столик. Оверден освещался исключительно лампами и свечами. Герцогиня отказывалась осовременивать его электрическим светом. Зато свечей было в изобилии, и Джейн, любившая яркое освещение, принялась зажигать обе свечи в рожках по сторонам зеркала на туалетном столике, свечи в настенных подсвечниках возле камина и в высоких серебряных подсвечниках на письменном столе.

Потом она устроилась в удобном кресле, потянулась за письменной папкой, достала дневник и авторучку и приготовилась закончить запись за день. Написала: «Пела „Розарий“ на концерте тётушки Джины вместо Вельмы, которая не смогла приехать (ларингит)» — и на этом остановилась.

Почему-то сцену с Гартом трудно было записать, а чувства, оставшиеся после неё, и вовсе не поддавались описанию. Джейн сидела и обдумывала случившееся, не возражая против того, чтобы страница осталась пустой.

Прежде чем встать, запереть дневник и приготовиться ко сну, она сумела объяснить себе всё так, что осталась вполне довольна. В основу рассуждения легла артистическая натура Гарта; а артистическая натура, увы, не слишком прочное основание — ни для теории, ни для построения судьбы. Однако, за неимением лучшего, Джейн пришлось принять её за главный фактор и привести свои мысли в порядок следующим образом.

Это трепетное волнение Гарта, так странно нарушавшее её собственный основательный покой, нисколько не относилось лично к ней — разве лишь к её голосу и музыкальным дарованиям. Как вид красоты, которую можно запечатлеть на холсте, доводил его до исступлённого восторга, заставлял метаться между надеждой и отчаянием, пока он не добивался желаемого и не располагал холст и модель по своему вкусу, так и теперь его страсть к прекрасному была пробуждена — на этот раз не зрением, а звуком. Когда она даст ему вдоволь насладиться пением и позволит сыграть несколько аккомпанементов, он будет удовлетворён, и тревожное выражение обожания исчезнет из этих прекрасных карих глаз.

Пока же приятно было думать о завтрашнем дне, хотя следовало помнить: во всём этом восхищении нет ничего относящегося к ней лично. Перед мадам Бланш, например, он пришёл бы в ещё больший восторг: у той был тот же тембр голоса и та же школа пения, а вдобавок красота, радовавшая глаз, пока голос очаровывал слух. Гарт непременно должен увидеть и услышать её, раз музыка так много для него значит.

Джейн начала строить планы, как это устроить, а потом её мысли обратились к Полин Листер, прекрасной американке, чьё имя весь сезон связывали с именем Гарта Далмейна. Джейн была уверена: ему нужна именно такая жена. Её красота удовлетворит его, её проницательный здравый смысл и прямые, практичные манеры уравновесят его несколько непостоянный нрав, а умение приспосабливаться позволит ей вписаться в его окружение — и в северном доме, и среди многочисленных друзей на юге.

Женившись, он перестанет восторгаться Флауэр и Майрой и целовать людям руки этим… Джейн хотела сказать «нелепым образом», но неизменно была правдива даже в мыслях и заменила определение более точным: «необыкновенным» — этим необыкновенным образом.

Она наклонилась вперёд, упёрлась локтями в колени и протянула перед собой большие руки ладонями вверх, снова ощутив пережитое в ту минуту. Потом резко одёрнула себя.

«Джейн Чемпион, не будь дурой! Ты поступила бы несправедливо с этим милым мальчиком, влюблённым в красоту, ещё больше, чем с самой собой, если бы хоть на мгновение приняла его всерьёз. Сегодняшнее его поклонение относилось к тебе лично не больше, чем удовольствие от превосходного обеда — лично к повару тётушки Джорджины. В наслаждение творением входил и его создатель — только и всего. Радуйся успеху своего искусства и не порти его нелепой сентиментальностью. А теперь вымой свои весьма нескладные руки и ложись спать».

Так говорила себе Джейн.

А под дубами, на мягкой траве, стоял Гарт Далмейн. Вокруг спали пугливые олени, не замечая его присутствия; над ним в тёмно-лиловом небе висели, словно светильники, планеты. И он тоже говорил с собой.

— Я нашёл её, — произнёс он тихо, с восторгом. — Идеальную женщину, венец женственности, совершенную спутницу для духа, души и тела мужчины, который сумеет её завоевать. Джейн! Джейн! Ах, как я был слеп! Знать её столько лет — и не понимать, кто она. Но она подняла завесу, и я вошёл внутрь. Ах, великое, благородное сердце! Теперь ей уже не удастся вновь опустить завесу между её душой и моей. И у неё нет розария. Благодарю Бога за это. Ни один другой мужчина не обладает и никогда не обладал тем, чего я желаю сильнее, чем когда-либо желал чего-нибудь на земле: любовью Джейн, нежностью Джейн. Ах, что это будет значить? «Я каждый порознь перебираю». Когда-нибудь она будет перебирать их — свои жемчужины и мои. Боже, избавь нас от креста. Неужели у каждого настоящего розария должен быть крест? Тогда дай мне, Боже, тяжёлый его конец, и пусть совместное несение свяжет нас воедино. Ах, эти дорогие руки! Ах, эти верные, неизменные глаза!.. Джейн! Джейн! Наверное, это всегда была Джейн, хотя я и не знал — слепой глупец! Но одно знаю: я был слеп, а теперь вижу. И с этой ночи всегда будет Джейн — во времени и, даст Бог, в вечности.

Ночной ветерок шевелил его густые тёмные волосы; когда он поднял глаза, они сияли в звёздном свете.

А Джейн, уже почти уснувшая, проснулась от стука оконной шторы о раму и пробормотала:

— Всё, чего ты хочешь, Гарт. Только скажи, и я сделаю.

Затем, внезапно осознав сказанное, она села в темноте и яростно принялась бранить себя:

— Ах ты, немолодая ослица! Называешь себя степенной и рассудительной, а немного лести от мальчика, к которому привязана, совершенно вскружило тебе голову. Сейчас же приди в себя — или уезжай из Овердена первым утренним поездом.

Глава VIII. Новые жемчужины

Последовавшие дни были для Джейн золотыми. Ничто не омрачало наслаждения совершенно новым, странно-сладостным переживанием. Наутро в поведении Гарта не осталось ни возбуждения, ни внешних проявлений чувств, которые озадачили и встревожили её накануне вечером. Он был очень тих и казался Джейн старше, чем когда-либо прежде. Он редко впадал в своё семилетнее настроение, даже с герцогиней; и когда кто-то шутливо спросил, не упражняется ли он в подобающем поведении человека, которому скоро предстоит жениться, Гарт спокойно ответил:

— Да, упражняюсь.

— Она будет в Шенстоне? — спросил Рональд: несколько гостей герцогини должны были провести конец следующей недели у леди Инглби.

— Да, будет, — сказал Гарт.

— О Господи! — театрально воскликнул Билли. — Молю тебя, Бенедикт, неужели нам принять это всерьёз?

Но Джейн, сидевшая неподалёку от Гарта и погружённая в утреннюю газету, выглянула из-за неё, подняла на него глаза и сказала так, чтобы слышал только он:

— О Дал, как я рада! Вы решили это вчера вечером?

— Да, — сказал Гарт, повернувшись и обращаясь уже к ней одной, — вчера вечером.

— Наш послеобеденный разговор как-то на это повлиял?

— Нет, совершенно никак.

— Это был «Розарий»?

Он помедлил, потом сказал, не глядя на неё:

— Откровение «Розария»? Да.

Теперь возбуждение Гарта было для Джейн вполне объяснено, и она могла свободно наслаждаться новой стороной их дружбы: часы, проведённые вместе за музыкой, приносили подлинную радость. Гарт оказался гораздо лучшим музыкантом, чем она знала. Ей нравилась его ясная, мужественная манера играть на рояле, не затуманенная ни смазыванием звуков, ни педалью; а там, где требовалась тонкость, его прикосновение было нежнее её собственного.

Что значил для него её голос в эти чудесные часы, он словами не выражал: после первого вечера строго сдерживал свою речь. Под дубами он решил выждать неделю, прежде чем заговорить, — и ждал.

А новым и странно-сладостным для Джейн было ощущение, что для кого-то она безусловно первая. Способами, известными лишь ему самому и ей, Гарт давал ей это почувствовать. Другим нечего было заметить; и всё же она прекрасно знала: стоит ей войти в комнату, он тотчас чувствует её присутствие; стоит выйти — тотчас замечает её отсутствие.

Его знаки внимания были столь ненавязчивы и тактичны, что никто другой их не осознавал. Они не вызывали ни шуток друзей, ни герцогининого «Вот ещё! Что такое?» И всё же его преданность, казалось, всегда окружала её. Впервые в жизни Джейн чувствовала, что занимает первое место во всех мыслях другого человека.

От этого он казался ей странным образом своим. Всё, что он говорил, делал, всё, чем был, доставляло ей радость и внушало гордость. В часы, проведённые вместе в музыкальной комнате, она училась узнавать его, понимать эту увлечённую, влюблённую в красоту, беспечную натуру так, как прежде не понимала никогда.

Дни были золотыми, и вечернее расставание было сладостно, потому что придавало особую прелесть радости утренней встречи.

И всё-таки в эти золотые дни мысль о любви в обычном смысле слова ни разу не пришла Джейн в голову. Её неведение в этом вопросе объяснялось не столько неопытностью, сколько слишком большим опытом пародии на настоящее чувство — опытом, который мешал ей узнать саму любовь теперь, когда та приближалась в своём самом совершенном облике.

За дюжину светских сезонов Джейн получила почти дюжину предложений руки и сердца. Богатой наследнице, независимой от родителей и опекунов, хорошей крови и знатного рода, несколько предложений известного сорта были неизбежны. Мужчины средних лет — начинавшие лысеть и седеть, уставшие от шумной лондонской жизни, владельцы прекрасных старых поместий, которым прискорбно недоставало средств на их содержание, — деловито предлагали брак достопочтенной Джейн Чемпион. Достопочтенная Джейн осматривала их с головы до ног, словно видя насквозь, пока они не начинали чувствовать себя весьма жалкими, а затем столь же деловито и спокойно им отказывала.

Двое-трое славных юношей, которых она выручала из неприятностей и снова ставила на ноги после безнадёжных падений, в приливе слезливой благодарности подумали, как было бы хорошо всегда иметь её под рукой: она удерживала бы человека на верном пути, говорила, что следует делать, понимаете? И… э-э… ну да… платила бы его долги и была бы чем-то вроде матери, которая не бранит. Они хватали её добрую руку и умоляли выйти за них замуж. Джейн шлёпала их, если они осмеливались к ней прикоснуться, и советовала не глупить.

Совсем недавно одно торжественное предложение она получила от холостого настоятеля прихода, соседнего с Оверденом. Он часто навязывал ей утомительные разговоры; и когда явился, намереваясь задать свой судьбоносный вопрос, Джейн, сидевшая за письменным столом в гостиной Овердена, не увидела причины отходить от него. Если настоятель станет слишком многословен, можно будет незаметно дописать несколько записок.

Он опустился в глубокое кресло возле письменного стола, положил одну несколько кривую ногу на другую, с благостной аккуратностью соединил кончики пальцев и нараспев произнёс первые фразы своего предложения.

Джейн, очинявшая карандаши и разбиравшая перья, по-видимому, уловила лишь общее направление его речи: когда он пропел слова «Не только из себялюбивых побуждений, дорогая мисс Чемпион, но и ради блага моего прихода, ради благоденствия моей паствы, ради преуспеяния церковного дела среди нас», она открыла ящик для бумаг и достала чековую книжку.

— С удовольствием внесу пожертвование, мистер Билберри, — сказала она. — На купель, на кафедру, на новые сборники церковных песнопений или на что-нибудь другое?

— Дорогая леди, — дрожащим голосом сказал настоятель, — вы меня неправильно поняли. Я желаю повести вас к алтарю.

— Дорогой мистер Билберри, — сказала Джейн Чемпион, — в этом нет никакой необходимости. Из любого места вашей церкви всякому посетителю совершенно ясно, что вам нужен новый покров на алтарь. С величайшим удовольствием дам вам на него чек на десять фунтов. В последнее время я довольно часто бывала в вашей церкви, потому что люблю подолгу гулять одна в тишине леса. А теперь, я уверена, вы захотите перед уходом повидаться с моей тётушкой. Она в птичнике, кормит своих заморских птиц. Если выйдете вон через то окно и пройдёте по террасе налево, найдёте и птичник, и герцогиню. Советую не упоминать тётушке об этом разговоре. Она не одобряет затейливых алтарных покровов, станет бранить нас обоих и потребует, чтобы деньги потратили на башмаки школьникам. Нет, пожалуйста, не благодарите. Я действительно рада случаю поддержать вашу прекрасную деятельность в наших краях.

Раз или два Джейн задавалась вопросом, предъявят ли чек к оплате. Ей хотелось бы получить его обратно по почте, разорванным пополам, с несколькими гневными строками мужского негодования. Но когда через положенный срок чек вернулся к ней из банка, на нём аккуратным учёным почерком было подписано «П. Билберри», без единого даже возмущённого росчерка внизу; и она выбросила его в корзину для бумаг с довольно горькой улыбкой.

Таков был опыт Джейн в получении предложений руки и сердца. Её никогда не любили ради неё самой; она никогда не чувствовала себя по-настоящему первой в сердце и жизни другого.

И теперь, когда обожающая любовь всего мужского существа начинала нежно, осторожно окружать и обнимать её, она не узнавала причины ни собственного счастья, ни его преданности. Она считала его объявленным поклонником другой женщины, с чьей молодостью и красотой ей и в голову не пришло бы соперничать; а близость между собой и Гартом воспринимала как развитие дружбы, более прекрасной, чем до сих пор полагала возможным.

Так обстояли дела, когда наступил вторник и гости Овердена разъехались. Джейн отправилась в Лондон провести пару дней у Брандов. Гарт поехал прямо в Шенстон, куда его пригласили специально ради встречи с мисс Листер и её тётушкой, миссис Паркер Бэнгс. Джейн должна была приехать в Шенстон в пятницу, на конец недели.

Глава IX. Гости леди Инглби

Когда Джейн заняла своё место и поезд отошёл от лондонского вокзала, она откинулась в угол купе с довольным вздохом. Почему-то эти дни в столице показались ей невыносимо долгими. Джейн задумчиво перебирала их в памяти, ища причину. Они были наполнены интересными занятиями и встречами; да и само пребывание в Лондоне обычно доставляло ей удовольствие. Почему же она чувствовала такое беспокойство, неудовлетворённость и одиночество?

По привычке она только что остановилась у вокзального книжного киоска и приобрела обычную стопку чтения. Друзья всегда говорили, что Джейн не может отправиться даже в самое короткое путешествие без полудюжины газет. Но теперь они лежали без внимания на сиденье напротив. Джейн обдумывала свой вторник, среду и четверг и недоумевала: почему они оказались лишь утомительными ступенями на пути к пятнице? И вот пятница наконец наступила; стоило сесть в поезд до Шенстона, как она начала чувствовать себя счастливой и оживлённой.

Что было не так в эти три дня? Флауэр была очаровательна; Дерек — по-прежнему дружелюбен и интересен; маленький Дикки — восхитителен; а малышка Блоссом — мила так, как может быть мила только малышка Блоссом. Чего же недоставало?

— Знаю! — сказала Джейн. — Конечно! Почему я не поняла раньше? В последние дни в Овердене было слишком много музыки — и какой музыки! Я страдала от избытка музыки, а её отсутствие и породило это пустое чувство одиночества. У Майры мы, несомненно, будем много музицировать, и Дал там будет: если Майра не предложит, он потребует.

С тихой счастливой улыбкой радостного предвкушения Джейн взяла «Спектейтор» и вскоре погрузилась в статью о южноафриканском вопросе.

Майра встретила её на станции, правя двумя пони, запряжёнными один за другим. Там же стояла лёгкая повозка для горничной и багажа; и, не теряя ни минуты, Джейн с хозяйкой бодрой рысью понеслись по сельской дороге.

Поля и леса в послеобеденном солнце зеленели с чудесной, умиротворяющей свежестью. В живых изгородях теснились цветы шиповника. С полей увозили последние возы сена. В птичьих песнях звучал восторг; всё, что виднелось и благоухало вокруг, было исполнено такой упоительной прелести, какой Джейн прежде никогда не ощущала столь живо. Она глубоко вздохнула и почти невольно воскликнула:

— Ах, как хорошо быть здесь!

— Милая моя! — сказала леди Инглби, помахивая хлыстом и любезно кивая в ответ на почтительные приветствия с сенокоса. — Как отрадно, что вы приехали! Вы для меня всегда словно бас в мелодии: что-то такое основательное, надёжное, на что можно опереться в критическую минуту. Я терпеть не могу критических минут. Они так утомительны. Как я говорю: почему бы всему не идти своим чередом? Всё есть как было, а было как будет, если только люди не станут суетиться. Во всяком случае, я уверена: ничто не может пойти уж очень плохо, если вы где-нибудь поблизости.

Майра слегка хлестнула переднего пони, склонного лениться, и они полетели между высокими изгородями, едва задевая нависшие заросли жимолости и дикого клематиса. Проезжая, Джейн сорвала веточку клематиса.

— «Радость путника», — сказала она с той же тихой улыбкой радостного ожидания и вставила белый цветок в петлицу.

— Итак, — продолжала леди Инглби, — мои гости проводят время вполне приятно. Ах да, Джейн, с Далом, кажется, сомнений уже нет. Как я буду рада, если всё устроится под моим крылышком! Американская девушка просто изумительна, такая живая и очаровательная. А Дал совсем перестал глупить — не то чтобы я когда-нибудь считала его глупым, но знаю, вы считали, — и стал очень тих и задумчив; будь это кто-нибудь другой, можно было бы почти сказать «скучен». Они бродят вдвоём самым подобающим образом. Я стараюсь, чтобы тётушка все свои замечания делала мне. Так боюсь, как бы она не отпугнула Дала. Он ведь столь взыскателен. Я обещала Билли всё, вплоть до половины моего царства, если он будет сидеть у ног миссис Паркер Бэнгс, внимать её мудрости, отвечать на вопросы и держать её подальше от Дала. Билли так рабски предан миссис Паркер Бэнгс, что я уже начинаю бояться: не собирается ли он попросить, чтобы я его поцеловала? В таком случае передам его вам для наказания. Вы так прекрасно справляетесь с этими мальчиками. Я совершенно уверена, что сегодня вечером Дал сделает Полин Листер предложение. Не понимаю, почему он не сделал этого вчера. Была такая совершенная луна, и они катались по озеру. Чего ещё мог желать Дал? Озеро, луна и эта прекрасная девушка! Билли взял миссис Паркер Бэнгс в двухместное каноэ и чуть её не опрокинул: так смеялся над её замечаниями о том, что приходится сидеть прямо на дне. Зато он отвёз её на противоположный берег, подальше от Дала и племянницы, — это всё, что нам было нужно. Потом миссис Паркер Бэнгс спросила, не вдовец ли Билли. Как вы думаете, что она имела в виду?

— Не имею ни малейшего понятия, — сказала Джейн. — Но очень рада слышать о Дале и мисс Листер. Это именно та девушка, которая ему нужна; она скоро приспособится к его привычкам и потребностям. Кроме того, Далу необходима безупречная красота — и здесь он действительно её получает.

— Ещё бы! — сказала Майра. — Вам следовало увидеть её вчера вечером: белый атлас, дикие розы в волосах. Не понимаю, почему Дал не пришёл в восторг. Но, возможно, то, что он стал спокойнее относиться к таким вещам, — хороший знак. Полагаю, он принимает решение.

— Нет, — сказала Джейн. — Думаю, решение он принял ещё в Овердене. Но для него это много значит. Он очень серьёзно относится к браку. Кто у вас в Шенстоне?

Леди Инглби перечислила имена. Джейн знала всех.

— Прекрасно! — сказала она. — Ох, как я рада, что приехала! В Лондоне было так жарко и скучно. Никогда прежде я не находила его ни жарким, ни скучным. Чувствую себя изменницей. Ах, вот и прелестная маленькая церковь! Мне хочется услышать новый орган. Я была рада, что ваш милый священник вспомнил обо мне и позволил внести свою долю. У него два мануала или три?

— Полдюжины, кажется, — сказала леди Инглби, — и вы нажимаете на них ногами. Но однажды в воскресенье, когда я играла на детской службе, то сочла благоразумным их не трогать. Никогда не знаешь, что произойдёт, если коснуться этих механических приспособлений.

— Вы, вероятно, имеете в виду педали для смены регистров? — предположила Джейн.

— Вполне возможно, — безмятежно сказала Майра. — Эти штуки внизу, похожие на подставки для ног: ужасно пугают, если случайно пнуть.

Джейн улыбнулась, представив, как Гарт откинет голову и захохочет, если рассказать ему этот разговор. Музыкальные замечания леди Инглби всегда забавляли её друзей.

Они проехали мимо деревенской церкви на лужайке, живописно увитой плющом, а через полминуты свернули в ворота парка. Майра заметила, как Джейн покосилась на столб ворот, мимо которого они только что пронеслись вплотную, и засмеялась.

— Не задели — значит, всё равно, что за милю проехали, — сказала она, пока они мчались по длинной аллее между вязами. — Так я и сказала дорогой маме, когда на днях она гневно выговаривала мне за мою, как она выразилась, «бешеную езду». Кстати, Джейн, дорогая мама в последнее время стала прямо-таки сердечной. К тому времени, как мне исполнится семьдесят, а ей девяносто восемь, она, думаю, начнёт меня почти любить. Вот мы и приехали. Обратите внимание на Лоусона. Он у нас недавно, такой славный человек. Прекрасно поёт, немного играет на концертине, преподаёт в воскресной школе и действительно замечательно выступает на собраниях общества трезвости. Очень любит стричь газоны; а моя горничная говорит, что он изучает с ней французский. Единственное, на что он, кажется, совершенно не способен, — быть толковым дворецким; это так досадно, потому что он слишком мне нравится, чтобы я когда-нибудь с ним рассталась. Майкл говорит, у меня совершенно губительная привычка любить людей и поощрять их заниматься тем, что они умеют и что им нравится, вместо того, ради чего их наняли. Наверное, это так; но мне хочется, чтобы мои слуги были счастливы.

Они вышли из экипажа, и Майра с ленивой грацией поплыла в холл. Ничто в её движениях не выдавало того, как мастерски она только что правила пони: можно было подумать, что она встала с удобного сиденья коляски. Джейн с интересом посмотрела на слугу, который выступил вперёд и ловко им помог. Вид у него был не совсем дворецкий, но и представить его играющим на концертине или ораторствующим на собрании общества трезвости она не могла; со своими обязанностями он справился вполне достойно.

— Ах, это был не Лоусон, — объяснила Майра, ведя её наверх. — Я забыла. Сегодня после полудня ему надо было пойти в дом священника поговорить о музыкальных чтениях, которые они затевают. Это Том, но в доме мы зовём его Джефсоном. Он был одним из конюхов Майкла, но помолвлен с одной из горничных, и я заметила, что ему гораздо приятнее находиться в доме. Поэтому устроила его подменять Лоусона, и теперь он отращивает бакенбарды. Когда Майкл вернётся из Норвегии, придётся осторожно ему всё объяснить. Сюда, Джейн. Мы отвели вам комнату магнолий. Я знала, что вид на озеро вам понравится. Ах, забыла сказать: у нас идёт теннисный турнир. Надо спешить на корты. Чай подают там, под каштанами. Дал и Ронни играют финал мужского одиночного разряда. Должна быть прекрасная встреча. Её собирались начать около половины пятого. Не тратьте время на переодевание. Ваша горничная и багаж ещё не скоро доберутся.