Грибники 1,5. Вложенное пространство

Глава 4. Threaderis segmani

– А это откуда? – герцог указал на два браслета, звякнувшие на правой руке Джафара, когда он натягивал на себя футболку с черепами.

– Собрал из твоих железок. Сначала они в цепи собираются, потом в браслеты. Интересное оружие. Раза два порезался, прежде чем научился с ними обращаться.

– Потрясающе! – вдохновился Эйзен, рассматривая блестящие шлифованные ромбы, в которые превратились правильно скомпонованные ножи. – Никогда не думал, что в этом месте могут найтись настолько сложные вещи!

– Я не силен в истории древних цивилизаций, – скромно прокомментировал свои успехи Джафар, расправляя на себе пылающие черепа, уже немного облезлые на чёрном фоне футболки, – но знаю сопромат. И догадался, что такие штуки сделаны тонкими для того, чтобы еще складываться поперек себя. Это очень оригинальное оружие. И мне еще предстоит понять, как его использовать.

– Против сторнов, – с несколько ошалелым видом поделился озарением Эйзен.

– Против кого? – Джафар посмотрел на него искоса, чуть приподняв бровь.

Эйзен поднялся и начал медленно ходить по комнате, проговаривая вслух имеющиеся у него воспоминания.

– В 1777 году молодой английский исследователь Аллан Сегман, путешествуя по этим землям в составе русской экспедиции, сделал описание гриба, имеющего вид шарика, висящего на длинных белых нитях. Гриб назвали Threaderis segmani, или «чёрный висельник». Тридерис также ещё называют: нитевик, а еще «триадный гриб», потому что его плодовое тело, созревая, проходит три стадии разного цвета – белую, оранжевую и черную.

Гриб назвали Threaderis segmani, или «чёрный висельник».

Черную стадию Аллан Сегман высушил и привез домой. Гриб походил на комочек вечно горячей вулканической лавы – черно-фиолетовый с красными прожилками. Один такой гриб, то бишь плодовое тело, Сегман подарил дочери своего садовника, которую звали Дженни. Дженни умирала от чахотки. Красивый грибочек, приятный на ощупь – высохший, он как пенопласт – стал ее любимой игрушкой, а позже она проколола в нем дырочку и стала носить на шее. Через три недели врачи заметили явное улучшение в состоянии Дженни, а еще через какое-то время Аллан дал ей второй гриб, затем третий. Через год Дженни была здорова. Аллан неоднократно пробовал эффект собранных им грибов на больных людях, пока грибы не кончились. Он сделал доклад в научном сообществе, но его подняли на смех. Тогда он опубликовал свои исследования о грибе, книга называлась «О необыкновенных целебных свойствах гриба Threaderis segmani». Она тут же стала библиографической редкостью. По завершении работы над книгой Аллан пропал где-то в России. Говорили, что его ликвидировали английские или наши спецслужбы, но есть и другие сведения о его судьбе.

Далее, в 1977 году некто Валентин Клемански, богатый коллекционер, нашел книгу о тридерисе в букинистической лавке в Турции. У него было достаточно денег, чтобы сначала снарядить сюда экспедицию, затем провести самостоятельные исследования, а после прикупить перспективную долину с ее бывшей зоной и заброшенной военной частью, чтобы собирать тридерисы и торговать ими. На его внучке Августине я, собственно, был женат.

Эйзен набрал воздуха, посмотрел себе под ноги и продолжил:

– В том лесу, где растут тридерисы Сегмана, водятся некие белые существа грибной же природы, которых называют сторнами. В них не верил сам Аллан Сегман, но, по некоторым данным, он либо погиб из-за них, либо сам стал одним из них. Они убивают людей, растворяя их ферментами и поглощая. Августина исследовала их и делала фотографии. Скорее всего, сторны ее и убили, потому что как-то раз она пошла в лес, осталась там на ночь и не вернулась. Я в это время был в Москве и не видел ее почти месяц, поэтому подробностей не знаю. Вот, собственно, все, – Эйзен развел руками. – Мы защищаемся от сторнов металлическими клетками или длинными клинками. Многие рейдеры – грибники – ходят со шпагами или длинными хлыстами из металлических тросов. Правда, убить таким образом сторна еще никому не удавалось, а вот люди гибли. Каждый год мы теряем двух-трех человек. В контракте это оговаривается.

Короткая лекция вызвала у самого Эйзена столько переживаний, что он охрип.

Джафар же лежал на кровати, закинув руки за голову, и думал.

– Тридерисы пробовали выращивать в культуре? – спросил он.

– Не растут, – вздохнул Эйзен. – И в других лесах не растут. Только здесь, в радиусе примерно 30 км от долины. Возможно, от Ворот.

Джафар перевернулся.

– Если я возьму клетку и пойду ночью в лес, я увижу сторнов?

Эйзен посмотрел на него с таким страданием во взгляде, что Джафар устыдился своего троллинга.

– Бери хорошую клетку. Думаю, это больно, – сказал герцог. – Когда тебя растворяют.

Джафар сел обратно на кровать, слегка жалея герцога.

– А как передвигаются сторны? – спросил он, подумав.

– Мы не знаем. Ни один для изучения нам еще не попадался.

Кто видел их, говорит, что как будто прыгают или телепортируются. Убежать трудно. И еще они действуют на человеческую психику. И слышат ее. Чувствуют.

Джафар еще раз посмотрел на Эйзена и увидел, что тот аккуратно вытирает глаза.

– Леш, не расстраивайся, – попросил он. – Я опять что-то не то сказал? Да никуда мне этот ваш лес не упал…

– Это я сказал не то, – буркнул Эйзен. – Нельзя будить воспоминания.

Джафар задумался, вспоминая свои разговоры с мозгоправами.

– Чтобы они не просыпались, их рекомендуют пережить до конца, – осторожно сказал он. – Полностью. Можно сделать из них произведение искусства или подобрать чужое подходящее. А потом… нужны новые впечатления. Новые радости и огорчения. Я, наверно, радость тебе доставить не смогу… не имею возможности… могу огорчить, хочешь?

– Чем? – не оценил шутки Эйзен.

Джафар кивнул в сторону балкона.

– Дебил ты, – всхлипнул герцог.

*

Джафар понял, что на этой ноте разговор заканчивать нельзя.

– Как ты познакомился с Августиной? – спросил он.

Эйзен вытер глаза, высморкался в салфетку и начал рассказывать.

– Как-то раз по окончании рабочего дня вахтёрша заперла меня в подвале, в лаборатории, – сказал он, отвернувшись к своему книжному шкафу. Джафар, чья усталость перешла в фазу третьего дыхания, снова вытянулся на своей половине кровати и пытался расслабиться. Его футболка с облезлыми черепами была старой и застиранной, словно негласный манифест его верности людям и вещам – это был один из немногих его собственных предметов одежды, переживших Африку, тундру и заключение. Джафар это осознавал. И если раньше ему был безразличен его внешний вид в присутствии Эйзена, то теперь он старался выглядеть как можно чище и нейтральнее. Иное герцога иногда сбивало с мысли смущало, а Джафар этого не хотел. Отдавая себе отчёт в том, что Эйзен, в сущности, прекрасно функционирует в абсолютно прагматичном режиме, когда ведёт бизнес, он замечал и другого Эйзена – утонченного идеалиста, романтика, совершенно ангельский образ, в который Джафару хотелось верить, и который не хотелось осквернять ничем, особенно своим непотребным внешним видом. Или наоборот, слишком ярким, потому что он вызывал желание соперничать, а соперничать с этим человеком Джафару не хотелось.

– У нас в институте часть лабораторий размещалась в подвале. Без внешнего света чувство времени выключается. И вот я отвлёкся, смотрю на часы, а на них, стало быть, полночь. Но я точно знаю, что за стенкой кто-то есть… Зашёл, вижу – девица… я смотрел, как парализованный. Но потом нашёл какие-то слова, мы пошли к выходу и выяснили, что нас заперли в блоке. Связи в подвале нет… ну, разговаривали до утра. Я потом отправился домой спать, днём просыпаюсь, а мои обычные мысли ко мне не приходят. Все предметы кругом напоминают только о ней, все, что не о ней, выглядит безысходно. Стало ясно, что тяжело инвазирован чужим образом.

Как ты правильно заметил, я тогда был тощий очкастый задрот, каких одно время любили воплощать в советском кино, и понимал, что такая девушка едва ли вспомнит, с кем ее заперли… тем более, что у неё тогда был какой-то богатый жених. Я на тот момент полгода как вышел из муторных отношений и уже почти согласился на какую-то малохольную невесту, подобранную мне родителями… а тут такое. Семья у нас была бедная. Бедная, но гордая, знаешь. Обедневшие аристократы с маковой росинкой – в душе не ловлю, что это – в виде родового герба.

– А выглядишь так, словно всегда был богат, – заметил Джафар.

– Притворяюсь, – объяснил Эйзен. – Почти как в той цитате, которую любили приводить мои предки (источник не помню): «Сегодня на приеме у графини Т. лорд М. поцеловал мне руку. Врожденное чувство такта заставило меня остаток вечера притворяться женщиной»… Так что мой стартовый капитал был всего лишь брачной долей альфонса. Это уже потом я продолжил этот бизнес… из чувства приличия, наверно. Собрал сведения о грибах тридерисах, отремонтировал базу… заново наладил сбыт. Ася же просто исследовала окрестности в своё удовольствие. У неё очень много статей про этот край… ее с бабочек штырило, она знала почти всю местную фауну чешуекрылых, включая молей. Но я вообще хотел не об этом… Если надо пережить…

Эйзен вернул взятую было книгу, облокотился о шкаф и протер глаза. Потом подошел к заваленному бюро и сбросил на пол лежащие там книги.

Джафар теперь тоже сел, удивленный: под крышкой этого странного предмета интерьера оказались нормальные синтезаторные клавиши.

Придвинув ногой табуретку – это оказался такой специальный стульчик для музыкантов – Эйзен наиграл мелодию и запел «Fenesta ca lucive»1, последние два куплета.

Насколько помнил Джафар еще со школьных уроков музыки, это было окончание неаполитанской песни про окно, за которым жила девушка. Она умерла, и теперь лирический герой песни хочет воссоединения с ней на кладбище. Отпускать Эйзена на кладбище не хотелось, даже ради его личного счастья, которое в этом месте выглядело сомнительно.

Когда последняя нота отзвучала, он осторожно сказал:

– У тебя красивый голос. Я когда-то тоже занимался музыкой. Результатом недоволен. Но Эйзен, эта песня не заканчивается смертью, а с неё прямо и начинается. А у тебя все-таки сначала была жизнь, про которую ты мне рассказал. Только потом она наполнилась скорбью. Более того, – Джафар встал с кровати, подошёл к герцогу и положил ему руки на плечи, – эта жизнь… она у тебя есть и сейчас. И ещё, между прочим, есть моя…

Он помолчал и еле слышно закончил:

– …если она тебе нужна.

Заметив, что в нагрудном кармане герцога торчит платочек, Джафар вынул его оттуда, вытер Эйзену глаза, сложил и вернул обратно. Потом поднял покорного, деморализованного искусством Эйзена, развернул, уложил в кровать и накрыл одеялом.

– Так расскажи мне, – попросил он, – как вы поставили ваши семьи в известность о вашем союзе?

Тема избегания семейного сватовства виделась Джафару очень актуальной. Однако Эйзену уже расхотелось пересказывать свою историю в лицах и подробностях.

– Да просто расписались, уехали сюда, а родичей известили письмом, – слабым голосом ответил он. – Мои предки сказали: «ты всегда пытался выделиться из толпы, вспомни свои фиолетовые дреды в школе». А ее хотели выкинуть из завещания, но когда познакомились со мной, передумали.

– Потому что ты повторил опыт с фиолетовыми дредами?

Джафар попытался себе это представить; выходило не очень. Все же у любой фантазии есть предел.

– Нет, просто хорошо оделся и поговорил с ними о Боге. Они его, как выяснилось, боялись. Ну а я был весьма искушён в проповедях.

– Это я заметил.

Эйзен помолчал.

– Прости. Я не могу принять твою жизнь… и все остальное… она нужна тебе больше, чем мне.

– Я уже понял, – вздохнул Джафар.

– К тому же меня это вряд ли утешит.

– Да понял я, понял, – раздраженно повторил Джафар, заворачиваясь в одеяло. – Сегодня я нечеловечески устал. Спокойной ночи, регент Эйзен.

– Я что-то не то сказал?

– Нет, это я что-то не то подумал, – пробормотал Джафар скорее себе, чем собеседнику. – Ну да не важно… Вообще ночь на дворе. Мы всё-таки спим или убиваемся о несбывшемся?

– Э… спокойной ночи… да, спим.

*

Утром, когда Эйзен проснулся, уже не было ни Джафара, ни его постели – видимо, унёс к себе в комнату. Когда Эйзен спустился к завтраку, Мария Семёновна сообщила, что он ушёл примерно час назад.

Эйзен наскоро запихнул в себя завтрак, сильно потерявший во вкусе, оделся и тоже отправился в долину.

Разумеется, они оба понимали, что скоро Джафар займет собственный дом. Это виделось логичным и понятным шагом, и даже отчасти желаемым, потому что делить жилище с такой неспокойной персоной для отшельника было тяжело. Герцог почти воочию видел разбросанные по дому кровоточащие клочья своего лишь недавно обретенного душевного покоя. Ими были помечены и те места, где вредный Джафар упрекал его в лицемерии, и те, где говорил о счастье. Эйзен чурался этих мест… и все же грустил. Он привык наблюдать Джафара где-то поблизости и разговаривать с ним о мироздании. Этот призрак схожей судьбы, неуловимый, рассыпался в его руках, как ветхая, но исполненная чуждой красоты ткань. Жаль, что в отличие от ткани, узор их бытия нельзя было зарисовать или сфотографировать. Вот разве что попытаться запомнить, заранее смирившись с неизбежными искажениями, которые память присвоит ему в будущем. Да и прорех в этом орнаменте было слишком много.

Но сейчас он понимал, что обидел Джафара. То, что другой человек счёл бы за благо – свободу – этот посчитал пренебрежением.

Ты знаешь его, упрекал себя Эйзен. Ты знаешь, как он видит мир, и что именно ему нельзя говорить. Но ты позволил себе раскиснуть, сожалея о прошлом, в котором ни он, ни ты уже не могут ничего исправить, и когда твой друг попытался вытащить тебя из омута сожалений, ты его оттолкнул. Да, он все равно не смог бы этого сделать. У него на этом свете нет ничего, кроме самого себя, и он… непонятно, зачем он это сказал. Конечно, он видел, в каком ты состоянии, и попросил… явно не вовремя. И даже довольно нагло. Но, возражал сам себе на это герцог, нельзя, наверно, требовать глубокого такта от того, чья душа которого ещё разбита, и кто знает, когда восстановится.

…Возле ангаров стояло человек десять. Эйзен старался подойти незаметно, однако Эстерхази выдал его громким воплем:

– О, а вот и наш прекрасный герцог! Привет, Лёша! Откуда ты узнал?

– Привет, – устало сказал Эйзен, пожимая ему руку. – Ниоткуда.

Внутренние терзания за время пути набили ему оскомину.

– Так слушай, – радостно сообщил Эстерхази. – Яшка сегодня доделал и решил обкатать самолёт. Я говорю – рано, но сказал, раз все работает, то без остального можно обойтись… Вон он. Ты туда?

Эйзен кивнул и направился к самолёту. Вот за что они оба, подумал он, любили Сашку – так это за то, что он не заморачивался всякой чушью типа своего места в мире, а с радостью занимал то, которое ему выделили, и старался сделать его максимально комфортным. Именно поэтому у него была семья, а у них – только экзистенциальный поиск и идеологические боестолкновения. Пора бы с этим завязывать. Но пока Эйзену это было не по силам.

Джафар действительно стоял рядом с открытой кабиной и что-то объяснял Борису Юрьевичу.

– Привет, Раунбергер, – обернулся управляющий. В глазах его была смесь ликования и беспокойства. – Вот, этот олух царя небесного лететь собрался. Я говорю, эта штука черт знает сколько не летала, но он упрямый, как ишак. Разобьешь, говорю, к чертям… не дай бог, конечно…

Эйзен сосчитал до одного, укрепился духом и повернулся к Джафару. Тот смотрел в землю.

– Ты твёрдо решил лететь? – спросил Эйзен, стараясь, чтобы градус ужаса в его голосе выглядел ниже, чем был на самом деле.

Джафар улыбнулся и приподнял бровь. А как же, мол. Все ж готово.

– Конечно, если ты мне не запретишь, – добавил он глухо. – Да даже если и запретишь…

– Хорошо, – кивнул герцог. – Тогда я полечу с тобой.

Окружающие замолчали, чтобы услышать ответ летчика.

Тот явно не ожидал такой жертвенности, удивленно поморгал. Затем, кисло усмехнувшись, пожал плечами и кивнул в сторону кабины: мол, ты первый.

Когда они оба оказались внутри, и соответствующим образом экипировались и закрепились, Джафар спросил:

– Не боишься? Ещё не поздно отказаться.

– Боюсь, – признался Эйзен. – Но это лучше, чем остаться на земле и бояться за того, кто в воздухе.

– Ерунда, – сказал Джафар, включая двигатель и осторожно выруливая на взлётную полосу, – ты бы через год про меня уже и не вспомнил… а вот если мы оба сейчас не оторвёмся и улетим в пропасть, нового тебя взять будет неоткуда.

– В этом случае мне будет уже все равно.

Джафар усмехнулся.

– Сегодня погода хорошая, – примирительно сообщил он. – Пыли нет, ветер слабый, полоса сухая… сейчас движок две двести наберёт… и мы аккуратно пройдём над верхушками.

Медленно ускоряясь, они покатились к пропасти.

То ли Джафар специально не торопился с отрывом, то ли так было положено, но разбег получился неровным и длинным, а стартовали они с самого края обрыва.

Над лесом слегка трясло, однако Эйзен, видя спокойствие пилота, не особенно нервничал. А вот когда стали поворачивать, стало не по себе.

– Сейчас круг сделаем, – сказал Джафар, – потом поднимемся выше. Тебе нравится? Может, пониже взять? А если вот так?

Он качнул крылом.

Эйзен смотрел вниз. Вся долина была видна, как в диораме, только двигалась и играла клочьями тумана. На это можно было смотреть вечно, и Эйзен, осознавая, что все это – это земля, почувствовал себя счастливым.

– О, мой драгоценный Джафар, – игриво сказал он, борясь со щекотным чувством невесомости. – Продолжай. Именно так.

Они снижались. Джафар фыркнул и что-то переключил. Похоже, подумал он, этот олух действительно зачитывался моим досье и вынес из него массу ненужной информации.

– Сейчас отработаем манёвры! – злорадно сказал бывший военный. – Держитесь, ваша светлость.

Эйзен снова покосился на пилота. Под летным шлемом было мало что видно, но эту улыбочку он знал и подозревал, что именно с ней охальника положат в гроб.

Они заложили круг, потом второй, пошире, а после этого Джафар направил самолёт резко вверх. Оттуда он плавно спикировал, потом выровнялся и спросил:

– Ну что, как насчёт «петли Нестерова»?

– Тут-то я и умру, – пообещал Эйзен, окончательно готовый расстаться с завтраком.

Джафар весело глянул на его бледное лицо.

– Ладно, это удовольствие мы отложим. Я кое в чем не уверен.

– Слава мирозданию…

После того, как Джафар аккуратно посадил самолёт и остановил его у ангаров, их встречали аплодисментами. Выбравшись первым, Джафар картинно подал руку герцогу, а потом еще и придержал его, что было совсем уж унизительно. Однако сил сопротивляться у Эйзена не было. Резвись, зараза, подумал он. Где бы ты был без меня.

А потом почувствовал, что гордится – не столько даже своим выбором, сколько Джафаром в принципе. Как существом.

Народу на взлетной площадке стало больше раза в четыре, и когда оба героя оказались на земле, их потащили сначала обедать, потом в администрацию. Настроение у всех было приподнятое.

– А что у нас с разрешением на полеты? – спрашивал кто-то.

– А договор с Росавиацией?

– Жаль, что нельзя купить воздушный коридор…

– Эйзен купит.

– Там где-то лежали маршруты…

– Но каждый раз уведомление составлять…

– А ты на что?

– Ладно-ладно…

*

Задержавшись до вечера в ратуше – раз уж ты пришел, вот пачка документов на подпись – Эйзен потерял механика, а когда стемнело, направился к гаражам, чтобы его найти.

В одном из подсобных помещений горело окно, и Эйзен осторожно, переступая через какие-то провода и горы хлама, начал искать вход.

Приоткрыв третью по счету дверь, он увидел абсолютно белую, почти пустую комнату, содержащую лишь кровать, стол со стулом и почти пустой книжный стеллаж. Под потолком горела голая лампочка.

На кровати сидел Джафар и что-то листал.

– Привет, – осторожно сказал Эйзен. – Это твой дом?

Джафар кивнул.

– Как видишь.

– Минималистично.

Джафар подвинулся.

– Садись, если не брезгуешь.

Эйзен сел рядом.

– Ты меня извини, – сказал он. – Я слишком увлекся своей скорбью. Вчера.

Джафар чуть склонил голову в его сторону.

– Да чего тут прощать… Одиночество иногда сильно искажает мир вокруг меня. Я неправильно задал вопрос и получил ненужный мне ответ. Хотя и спрашивать не стоило.

Эйзен почувствовал, что теряет нечто важное.

– Почему? – спросил он тихо.

Но Джафар уже восстановил душевное равновесие.

– Потому, – сказал он, вальяжно обнимая Эйзена за плечи, – что ты хоть и божественно прекрасен, все же не сам Господь и не можешь одарить меня смыслом существования. Но может, так и лучше: я не опасаюсь кары Всевышнего, когда говорю с тобой о должном.

Когда Эйзен повернулся, Джафар уже исчез; непонятным образом телепортировавшись, он стоял у окна.

– Вернусь через пару дней, – пообещал он. – Или чуть больше. Тут пока что нет отопления и воды; плюс ещё некоторые дела, которые нужно закончить.

– Я думал, ты вообще не вернешься, – сказал Эйзен, медленно поднимаясь. Мироздание не переставало удивлять его своей лихостью.

– Ну что ты, – сказал Джафар, оборачиваясь. – Оставлять тебя одного надолго в несколько тревожной ситуации мне не позволяет совесть и профессиональный долг.

Эйзен прикрыл пальцами уставшие глаза.

– Тревожная ситуация немного проясняется, – сказал он глухо, себе в ладони. – Заказчика мы не знаем, но тот, кто нанимал грабителей, уехал из Хоринска.

– Здесь тоже не Хоринск, – напомнил Джафар. – Он ведь мог и сюда отправиться. У тебя разве хорошее предчувствие? У меня – нет.

Эйзен кивнул и вышел. Пробираться к выходу сквозь горы мусора теперь выглядело непосильной задачей, и он ужасно боялся споткнуться и обо что-нибудь порезаться. Травмироваться ему было категорически нельзя.

– Давай, – Джафар снова неведомым образом возник слева и взял его под локоть, – я тебя отсюда выведу.

Эйзен не сопротивлялся.

Таким образом, молча, но оберегая герцога, словно хрустального, Джафар довёл его до начала тропинки у Ворот.

Эйзен остановился и обернулся.

– Ты еще не передумал идти за Ворота? – спросил он. – Смысла жизни там тоже нет, но есть одна из загадок мироздания.

– Конечно, ваша светлость, – Джафар приложил руку к сердцу. Выражение его лица было одновременно глумливым и грустным.

– Что ж, тогда до встречи.

Джафар поклонился и исчез.

*

Выполнив все свои планы и даже сверх того, механик дошёл до дома на горе только через неделю, когда исцеляющий эффект одиночества начал сказываться, и узел сомнений чуть ослабел.

– А он ещё не приходил, – сказала Мария Семёновна, хлопотавшая на кухне. – Утром ушёл в горы за насекомыми, и вот уже три часа дня… я уже тревожиться начала.