Капитан Книжного моря

Капитан книжного моря

Лина Фог

Три дня дождя – отпускай

R. Ricardo – Делить с тобой

Свят – по дороге домой

Тhomas Mraz – пророчество

Miyagi – Minor

Goartur – иностранец

Xcho – дай мне огня

Tritia – Уже не я

Вера Брежнева – Девочка моя

HammAli & Navai – Мама

Вера и Влад – Я выбираю мираж

Посвящается моей маме. Спасибо, что позволила пройти этот путь. Знай, ты не обязана быть такой, какой я хочу тебя видеть, чтобы занимать отдельное большое место в моём сердце. Теперь и твоя дочь научилась позволять другим выбирать свой путь. Знай, что я всегда рядом.

И Моему братику. Надеюсь, ты сможешь меня простить, как Эрика простила Лилит.

И Моим друзьям. Всем, кого я потеряла, кому сделала больно. Я тогда не умела по-другому. Я вас люблю. Пусть эта история согреет ваше сердце.

“Капитана Книжного моря” я написала, чтобы читатель мог глубже посмотреть на своё прошлое. На моменты, когда перекладывал ожидания на других, не умел брать ответственность или просто жил тем, что давно стоило отпустить. Наши ошибки важно не забывать, а благодарить. Только благодарность превращает их в опыт и силу.

Надеюсь, эта история поможет вам обнять себя маленьких, чтобы услышать внутреннего взрослого. А мои стихи, вплетённые в повествование, скрасят этот путь.

Пролог

– Лиля! Что ты творишь?! – голос мамы настигал, добирался до ушей, как Лилит ни пыталась заглушить его грохотом вещей, которые закидывала в чемодан. – Так нельзя!

– Этот придурок на меня замахнулся, – Лилит швырнула чёрный свитер поверх красок и альбома. – Мне правда жаль, что тебе плевать, или что у тебя отсохли глаза… Ты даже не видишь, как он к тебе относится… какой уж тут «защищать дочь, когда ей делают больно»!

– Неблагодарная! Что ты такое говоришь?! Опять будешь вспоминать тот бред, что несла два года назад? И вообще, он на тебя всего лишь замахнулся! Ты сама с каменным лицом стояла…

– Не мешай, пожалуйста, собирать вещи. – Лилит, сама не понимая почему, удержалась от более обидных слов. – И не пытайся меня вернуть. Я остаюсь у бабушки, а дальше… дальше посмотрю.

– Юлиана, – послышался грубый мужской голос. Его обладатель пыхтел в попытках показать, насколько его не волновало происходящее, – Пусть уходит. Нашей семье не нужны предатели.

– Вот и славно, – Лилит захлопнула чемодан и направилась к мраморной лестнице.

– Лиля, прошу тебя! Не разбивай отцу сердце…

– Лилит. Меня зовут Лилит. И этот ублюдок мне не отец.

– Если что… – мама перестала за ней бежать, остановившись наверху лестницы. Лилит обернулась. Мама стояла на фоне мраморных стен в домашнем платье красного цвета и походила на сердце бьющееся, трепещущее, но оставленное на белом снегу, – звони.

Этот урод помешался на мраморе. Лилит от него тошнило. И от мрамора, и от урода. А ещё от французских песен. Она уже не могла спокойно распевать их на очередном приеме хором с Артуром и изображать любящую семью. Никакой семьи не было изначально, была лишь игра на публику.

И от кома, мешавшего дышать, тоже делалось дурно. Разве что чуть-чуть.

Лилит промолчала. Было понятно: даже если она «позвонит», мама выберет его. Потому в следующую секунду Лилит пронеслась мимо Ариадны, домработницы, одарив женщину виноватой улыбкой. Хотелось, конечно, с ней попрощаться, но нужно было бежать. Иначе от прошлого не укрыться.

Хлопнула тяжёлая дверь, и в следующую секунду Лилит неслась по садовому гравию к калитке. Чемодан подбадривал громыханием о мелкие камешки. Она до последнего надеялась, что мама выбежит, выгонит этого ублюдка драной тряпкой, заберёт их с Эрикой, и они уедут… Но этого не произошло.

Эрика.

Ее оставлять было больнее всего.

Деревья, окружавшие элитный посёлок, словно пытались подбодрить Лилит ласковым шуршанием, а звёзды – тёплым мерцанием. Но она ничего не видела и не слышала. Даже её сиреневая прядь словно поблекла, а цепи и звёздочки на кожаной куртке превратились в пушинки и перестали звенеть. Словно всё вокруг слилось с её чёрными волосами и одеждой.

«Первое предательство… Наверное, это всегда так больно… – подумала Лилит. – Ничего, зато второе будет полегче…»

И разрыдалась. Только сейчас она дала волю чувствам. Подумала остановиться, чтобы перевести сбившееся дыхание, но не хотела. Прошлое нагоняло. Поэтому она ускорила шаг, не замечая, как чемодан больно бил по пяткам.

«Интересно, Эрика меня однажды простит? – думала Лилит, смотря на ночной город сквозь большое окно пустого автобуса. Стекло приятно холодило разгоряченный от бега и мыслей лоб. – В любом случае, сейчас я не могу поступить иначе. Этот мудак Артур запретил мне к ней приближаться. А значит, видеться мы сможем лишь когда ей будет хотя бы шестнадцать… Даже если сейчас я тайком её увижу, она снова меня вспомнит, будет плакать, говорить маме, будет скучать. Тем, что припрусь, только сделаю ей больно. Черт, ей уже больно. Какая же я тварь…»

Лилит представляла, что автобус увозит ее дальше от боли, тоски, страха. Что все они выпадают из окна и разбиваются о шоссе, налетают на машины и фуры. Бабушке их везти не хотелось.

Бабушка Рина была папиной мамой, потому этого урода тоже не жаловала. За это Лилит была ей особенно благодарна. А ещё за то, что бабушка пока была рядом, вовремя напоминая о папе и о том, что он ее защищает. Лилит улыбнулась. Вот он бы точно спустил Артура с лестницы.

Это была первая ночь без папы. Он нашёл хорошую работу в большом городе, в котором удачно жил и его близкий друг, у которого папа и поселился. Для Тензи места, во-первых, не было, а во-вторых она отказалась уезжать без лучшей подруги Лилит. Папа посчитал разумным не тревожить дочь переездом и сосредоточиться на работе. К тому же, ей предстояла учеба на первом курсе филфака. Лишний стресс и большой город будут сбивать её с ритма.

Тензи снилось, что она смотрела в окно. За ним приветливо улыбался первый июньский закат. А закаты она любила, и потому они часто появлялись в её снах, из которых рождались сказки, картины и иллюстрации. Когда обращаешь к нему взгляд, создается впечатление, что он тоже смотрит на тебя мечтательными, добрыми глазами, и поневоле начинаешь говорить с ним. Он слушает, не перебивая и всё понимает. С ним спокойно, хорошо и интересно… Он точно не причинит боль…

Тензи продолжала смотреть в окно. В Домишке грех этого не делать: всего лишь три пятиэтажки возле станции не закрывали небо. Снаружи сгущался туман. Вдруг прямо к ее подоконнику спустилось небольшое облако.

– Привет, – она повернулась к нему.

– Привет, – ответило облако. Голос его был весёлым, но мудрым… такое сочетание встречалось редко, – Закат сказал, ты долго и сильно грустишь… Совсем утратила веру в лучшее. А мы не можем оставить таких людей плакать в одиночестве. Тем более если это такая милая девочка.

Тензи стало тепло после слов облака. В душе затрепетала надежда. И она решила задать вопрос, который мучал ее уже многие годы:

– Скажи, почему все, кто меня любит, так далеко? Мамы нет уже восьмой год, папа один в большом городе, – спросила она дрожащим, едва слышным голосом.

– Ну, они далеко, потому что ты к ним сейчас подойти не можешь, это да, – облако посмотрело так, будто она спросила, круглая ли Земля, – но если закроешь глаза, ты же можешь почувствовать их руки у себя на плечах. Ты разве не знаешь, что они всегда рядом?

– Тогда почему я не могу к ним подойти? Зачем кому-то – Богу, Вселенной, не знаю, кто там сидит – помещать нас так далеко? Почему вокруг одно одиночество? Бывает, искренне делаешь что-то для человека, а ему все равно! Даже просто начнешь делать то, что тебе нравится, вкладываешь в это душу, а тебя только раскритикуют! Или когда тебе плохо, нужна помощь – никто не откликнется и не поддержит! И прийти с этим не к кому, берёшь и одна продираешься, будто бы сквозь шипы! – По лицу Тензи побежали слёзы.

Облако нежно коснулось её руки:

– К сожалению, в мире много лицемерия и ненависти, но любви, искренности и доброты все равно больше! Я не раз летал над миром и видел немало искренних, бескорыстных людей. Да и потом, знаешь… по-моему, не совсем справедливо с твоей стороны так говорить, ведь у тебя есть Лилит. Закат порой жалуется, что сиять не может без перебоев: небо от вашего смеха так и трясёт.

– Да, конечно, я очень люблю Лилит… Но она же только одна!

– Просто другие, как и ты, не показываются. Они сидят и разговаривают с Закатом. Вы ищете друг друга, и вы обязательно встретитесь.

– Но как? Я даже не знаю их имен.

– А это не важно. Таким сильным чувствам, какими наполнены ваши сердца, не помешают никакие расстояния. Возможно, некоторые из них совсем рядом… Просто стоит поискать получше. Возможно, кого-то ты встретишь во сне, а однажды поймёшь, что этот человек искал тебя и наяву.

– Но как же я узнаю, что встретила своего человека?

– Просто дари миру светлые чувства и ищи тех, кто поможет тебе в этом. И тогда вы обязательно встретитесь. Закат вам поможет!

Тензи нежно погладила облако. Такое прохладное и пушистое, но в то же время тёплое и… родное. Сердце расправило крылья. Стало светло и радостно.

– Спасибо тебе, – сказала она. – Я и вправду порой скатываюсь в уныние и не замечаю, сколько всего у меня уже есть. А сколько будет!

…

Добрая, искренняя улыбка не покидала лица Заката. Он смотрел на Тензи и Облако глубокими, сияющими глазами и искренне радовался. Ещё один человек вернулся к себе. Разве это не счастье?

Засыпая, Тензи увидела на столе раскрытую книгу. Ну конечно, ее она читала до того, как загрустила. Буквы словно затанцевали под красивый музыкальный гудок, образуя хоровод из слов:

Твой дом – внутри.

А не у моря,

Не там, где песни смеху вторят.

Твой дом – внутри.

Жизнь Эдгара вместилась в один чемодан, и так продолжалось не первый год. А если быть точным – с момента окончания педагогического училища. Общежитие, по сути, было единственным «домом», в котором он прожил больше полугода. Хотелось забыть Линду. Она должна была остаться цветком на дороге до нового пристанища.

Эдгар дошёл до станции. Небо ноябрьского утра подернулось свинцовыми тучами, резкий ветер трепал волосы и хлестал лицо, подгоняя вперед. Эдгар и так бежал со всех ног, о которые бил кожаный чемодан на колесиках. Забывать больное и дорогое он привык, эти два слова давно стали для него синонимами.

Они с Линдой были коллегами, он – учителем литературного чтения, она – преподавателем физкультуры. Заводная и яркая, со светлыми волосами и голубыми смеющимися глазами, Линда была цветком счастья. Который он пытался пересадить в пустыню.

Всё шло хорошо: они гуляли, смеялись над проделками детей и жалобами родителей, хотели съезжаться…

Эдгар хотел бы, чтобы у него диагностировали депрессию.

Всё началось с малого: апатия, плохое настроение. Не было сил даже голову помыть, не то что пойти гулять. Линда убедила его обратиться к психотерапевту. Пусть нормального врача (первый посоветовал сходить и выгнать бесов с помощью исповеди) найти удалось не сразу, Эдгар, к его несчастью, убедился, что он в порядке. Просто нужно научиться справляться со стрессом. Конечно, что могут эти врачи? Только и сидят в своих поликлиниках за мизерную зарплату без какой-либо мотивации работать, решил Эдгар. С ним явно было что-то не так. Он просто не мог работать, достигать целей, как и все. Ему труднее. От него всегда отворачивались люди.

Даже Линда. Сначала они стали меньше видеться, потом он заметил её с другим. Тогда Эдгар снова собрал вещи, уволился из школы и сел в первый поезд, ехавший в неизвестном направлении.

Бежать.

Бежать от боли, иначе она убьёт. Сначала его бросила старшая сестра, оставив с пьющим отцом, а теперь – любовь… Нет, ему нельзя никого любить. И, тем более, требовать любви к себе. Оба варианта означают сделать этих людей несчастными.

Эдгар посмотрел на билет.

Вагон 7, место 7. Станция Вечерняя.

Хмыкнул, что забавно прозвучало в сочетании с густыми тёмными бровями и складкой у переносицы. Ну и название у нового пристанища – точно конфеты из маленького магазина у дома.

Пройдя мимо кондуктора и дотащив чемодан до места, Эдгар задремал. Ехать предстояло несколько часов, выспится.

Ему снилась сестра. Снова. Вернее, Эльвесту во сне он не видел – была только удаляющаяся тень, которую Эдгар пытался догнать.

Вокруг что-то шумело, кто-то огромный кидался стульями, вазами… а ещё пел. Какие-то ужасные песни, какие обычно поют огромные мужчины с усами в тельняшках. Этот страшный великан хотел найти Эдгара, швырнуть бутылкой, столом… Эдгар убегал, стены вокруг росли, коридор расширялся, а Эльвеста убегала все дальше. Он звал её, плакал, просил прощения, сам не помня за что. Но она не оборачивалась, не слышала, либо не хотела слышать. Коридор закрутило, Эдгар не мог подняться, мужчина со столами и бутылками нагонял. Эльвеста исчезла в световом пятне. Она хотела убежать. От него убежать.

– Молодой человек! «Вечерняя!» Приехали! Дальше – депо.

Бодрый голос пожилого кондуктора выдернул Эдгара из кошмара.

Снова снился отец. И Эльви. Так он называл её сокращённо, когда в детстве не мог запомнить данное мамой испанское имя. Почему испанское и почему он никогда не видел маму, он бы с радостью спросил у Эльви. Она ушла, когда ему было пять лет, даже не попыталась забрать Эдгара с собой. Он жил в пьянках отца, не раз попадал под горячую руку. Эдгар ждал сестру, ждал, что однажды она придет и заберет его… А Эльви так и не вернулась. Он понял, что должен забрать себя сам.

Он как-то дожил в этом аду, ходил в школу в синяках и падал на уроках в голодные обмороки. Его часто забирали органы опеки, и тогда он ночевал в детской комнате полиции или в детдомах. Но отцу каждый раз удавалось его забрать…

Единственной радостью была старшая сестра Эльвеста. У них была разница в возрасте примерно десять лет, точно Эдгар не помнил.

На столе невесть откуда взялась книга. Вроде, когда он засыпал, ее не было… Может, осталась от предыдущих пассажиров, а он, сонный, не заметил? Взгляд моментально выцепил слова:

Твой дом внутри.

Он не растает —

Его твоя любовь питает.

Твой дом внутри.

Эдгар хмыкнул. Глупая фраза, но было в ней что-то знакомое, манящее, утерянное… Что-то, за чем он тащился с чемоданом наперевес в новое Богом забытое место. Уже в который раз.

«Ни к чему эти сентиментальные мечтания», – подумал Эдгар, накинул тяжёлое чёрное пальто на плечи, стащил чемодан с полки и погромыхал в новую жизнь, где старых проблем точно не будет. Так он думал.

Глава 1

– Пойми меня, очень тебя прошу. Знаю, для тебя очень важно, чтобы я училась… Да я и сама понимаю, как это мне нужно. Но моё творчество требует больше сил, потому что развивается. Я не могу оставить работу в магазине, понимаешь? Она мне приносит деньги на материалы, рекламу… не учёба на дурацком филфаке. А я не могу тянуть абсолютно всё. Я хочу хоть раз принести тебе что-то, кроме проблем, папа…

– Я всё понимаю, Гортензия, – ответил папа, надеясь, что телефонные помехи скроют дрожь голоса. – Всё понимаю…

Он знал, что должен что-то ещё сказать после этого «всё понимаю», но не знал – что. Он и правда её понимал. Но он папа, а папы обычно предпочитают пониманию строгость. Тем более, если дочь живёт на отшибе маленького города, а отец из-за кучи работы не может даже проконтролировать, ездит ли она регулярно в университет!

«Он так опустошенно сказал, словно у него сердце превратилось в Землю, и началось сердцетрясение… Наверное, опустил глаза. Бедный мой папа… Я слишком много и часто его разочаровываю, а он в большом городе и никак не может помочь. Тут я ещё взяла и огорошила его тем, что устроилась на работу в магазин! Мне нужны деньги, чтобы стать художником!»

Тензи понимала, что не должна оправдывать ожидания папы, и это, как говорят современные психологи, его ответственность – расстраиваться или принять её решение. Но всё равно глубоко вздохнула и с дрожью в голосе сказала:

– Прости меня.

«Всё, она окончательно хочет меня добить. Неужели Тензи считает, что я могу её осуждать, когда сам пахал на двух работах, при этом учась, чтобы она сама так не пахала? Неужели она не знает, что я всегда в неё верю?»

– Пойду попью воды. Ты, главное, не сдавайся…

Это значило: «Пойду переварю мысли». Но Тензи услышала другое. После шестнадцати часов перекладывания продуктов по полочкам, общения с хмурыми и недовольными покупателями, а потом ещё и заполнения отчётности она могла лишь различить: «Ты меня настолько разочаровала, что даже разговаривать с тобой не хочу!». Заливаясь беззвучными слезами, Тензи поспешила положить трубку и шмыгнуть во двор. Там её ждала Лилит.

…

– Пойми меня, очень тебя прошу, – шептал Эдгар, прикрыв глаза. В трудные минуты он зачем-то смотрел в окно и говорил. Ему было жутко стыдно за эти «женские беседы», но только они давали силу. – Не могу я позволить себе оступиться снова. Мне что, было мало того, что я пережил? Благо, отделался только пожеланием от психотерапевта сходить к батюшке. И зачем я к нему пошёл? Все эту Линду слушал… А ей мало! Если начну беспечно себя вести, привязываться, бегать с высунутым языком, ничего путного точно не выйдет.

Что значит это «бегать с высунутым языком», Эдгар и сам толком не понимал. Скорее чувствовал интуитивно. Бывало, навалятся проблемы – конфликты с коллективом на работе, трудный класс, замок на двери кабинета сломается – и он себе говорил: «Не бегай с высунутым языком!»

И все чудом налаживалось! Коллеги становились приветливыми, класс – послушным, а замок сам собой открывался, издавая звонкий щелчок. Так было… ну почти всегда. Обычно Эдгара просто увольняли, объясняя такой исход безынициативностью или безответственностью. «Ну проблем-то нет, – говорил себе Эдгар. – Значит, я их решил».

Хлопнув дверцей шкафа, Эдгар начал собираться на работу. Настала пора решать новые проблемы. Он залпом осушил стакан воды и начал перепрыгивать через сумки с вещами, щупая рукой стены. В ноябре утра уже были холодными и тёмными, но даже это не заставляло открыть плотные шторы.

– Да где этот пиджак? – Эдгар всё же включил настольную лампу в изъеденном молью цветастом абажуре. Предстояло совершить невероятное: найти серый пиджак в ворохе серых вещей, в спешке скомканных в чемодане. Эдгар не то чтобы любил переезжать… Скорее не мог по-другому. И сборы с последующим беспорядком терпеть не мог: слишком напоминало знакомые с детства погромы.

Найдя пиджак, Эдгар решил разбудить Ариадну Фёдоровну, у которой он снимал комнату, чтобы попросить утюг. К его огромному (пусть и не выраженному в крике) удивлению и негодованию, абсолютно вся одежда, включая злосчастный пиджак, оказалась мятой.

Эдгару был необходим кофе. «А то ещё засну на первом уроке прямо перед детьми», – подумал он.

Кухня у Ариадны Фёдоровны была похожа на все остальные: маленькая, с исцарапанной газовой плитой, железными кружками и чайником в цветочек, холодильником при входе и столом с разноцветной клеёнкой, издали похожей на лоскутное одеяло. Над столом опасно нависла полочка с книгами, статуэтками и фотографиями каких-то людей. Скорее всего, это были родственники Ариадны Фёдоровны. В самом центре из потолка торчала лампочка.

По правде сказать, всякие кухни, спальни и гостиные Эдгар не рассматривал. Он предпочитал снимать комнату именно у бабушек. Они назойливо лезли с расспросами, но выдуманные ответы их вполне удовлетворяли. Зато беспорядок не устраивали. Хотя бы работать и отдыхать было возможно.

«Здесь точно нужно продержаться подольше, – пообещал себе Эдгар, доедая бутерброд. – А зависит это только от того, не стану ли я болтать попусту с незнакомцами и не натворю ли чего. И не буду ли малевать рисунки как в прошлый раз! Ну и, само собой, не буду ли бегать на поводу у очередной избалованной особы…»

С таким настроем он, взгромоздив на себя пальто и не забыв портфель, отправился в тёмное осеннее утро. Идти было далеко, автобусы-то в Домишке не ходили… Только поезда, которые проносятся и проносятся, воют и воют… Надоели!

Идти предстояло мимо путей. Домишко, где довелось поселиться Эдгару, или Эдгару Львовичу, как его теперь будут чаще называть, было тремя пятиэтажками возле станции. Ближайшая школа находилась в селе, дальше по путям. Туда Эдгар Львович и пошёл, включив в проводных наушниках французский мотив. Заснуть было можно, да и хотелось окончательно оставить за спиной всё старое… Об этом нельзя вспоминать. Иначе Эдгар опять будет рисовать на полях тетради с конспектами уроков всё, что с ним происходило.

Бах!

– Ой, – взвизгнула неожиданно врезавшаяся в Эдгара девушка. Её лица он не сразу смог разглядеть из-за копны светлых волос. Она настолько резко отпрыгнула назад, что они взметнулись и закрыли собой почти всё поле зрения. – Простите!

– Гм, – Эдгар нахмурился, – вам следовало бы быть осторожнее. А если бы на моём месте была женщина преклонного возраста? Вы хоть немного думаете о безопасности окружающих, прежде чем так нестись?

И только теперь он смог получше разглядеть незнакомку. Это была не девушка, а девочка лет семнадцати. Во всяком случае, впечатление данная взбалмошная особа производила весьма инфантильное: огромные медовые глаза, распахнутые точно широкие окна в поезде, если едешь в солнечный день. Казалось, в этих глазах-окнах можно было увидеть какой-то новый мир, если долго смотреть. Копна кудряшек с выбивающимися из высокой причёски прядями, светло-бежевое пальто и пушистые варежки. Из макияжа на ней был только розовый блеск и коричневая тушь на ресницах. Девчушка так и стояла, уставившись на Эдгара.

– Что ж, – прервал он странное молчание, – вероятно, вы, как и я, куда-то спешили. Прощайте.

– Вы не ушиблись? – девчушка будто его не услышала. Всё так же завороженно на него смотрела, словно он был не обычный угрюмый учитель в чёрном пальто, а созревший в январском морозе помидор. Нет, скорее упавшая прямо в этом захолустье комета. – Прошу прощения, я просто на работу опаздываю…

Эдгар не ответил, просто угрюмо побрёл дальше. Надо будет посмотреть в интернете, нет ли возле станции Вечерняя сумасшедшего дома.

…

Лилит стояла, расправив чёрные вьющиеся волосы навстречу ветру. Шёл дождь, и казалось, будто она – разноцветная тучка, которая спустилась на землю. Ноябрь только наступил, но холода задерживались, и Лилит сняла кожаную куртку, которую разрисовала закатом, и спряталась под ней от обстрела водяными иголками. Дождь и снег были единственными поводами, разрешающим учительнице распускать волосы и ходить в кожаной разрисованной куртке. Вернее, её коллеги хотели бы, чтобы она придерживалась таких убеждений. Но Лилит ходила в разрисованных куртках, расшитых пайетками кардиганах и в блестящих юбках каждый день.

Тензи наконец выбежала из подъезда. Без зонтика. С блестящим, словно подтаявшая льдинка, лицом и растрепанной, обычно такой аккуратной, причёской. Светлое платье с вышитым воротничком тотчас покрыли тёмные точки-капли.

– Опять плачешь, у дождя хлеб отбираешь? Хоть бы зонтиком прикрылась, а то он ещё разозлится и сильнее пойдёт. Живо под куртку!

Тензи рухнула в объятья Лилит. Ноги почти не держали, голова жутко болела, хотелось спать. Она прижалась к плечу старшей подруги:

– Он опять расстроен. Папа… Никогда себе этого не прощу, Лилит! Никогда! Он… он даже ушёл, когда я сказала «прости»! Даже не хочет со мной разговаривать!

И Тензи расплакалась ещё сильнее.

– Ну, ну, тише, – Лилит гладила растрёпанные светлые волосы, обнимая подругу теплом куртки и сердца, – клянусь своими красками, ты всё опять… приукрасила. Настоящая художница!

Лилит уставилась на замёрзший пустырь, вдоль которого проходила железная дорога. Пусть Тензи поплачет, а потом они снова поговорят.

Тензи и Лилит жили в доме около станции, словно ждали, что скоро кто-то к ним приедет. Очередной поезд грохотал сквозь дождь, люди, которые с нетерпением ждали встречи, спешили обнять друг-друга. Лилит смотрела вслед проносящимся вагонам. Она могла обнимать только Тензи, свой лучик света. И никуда не нужно ехать: счастье уже рядом!

Из окна дома Эдгара повалил дым.

– Вот же бывают родители-паровозы, честное слово! Если этот товарищ продолжит в том же духе, таким и станет. Настолько утонет в сигаретном дыму, что собственных детей со стульями будет путать! Ещё не видела новенького учителя литературного чтения у малышей? Это кошмар! Дымит как паровоз, лицо, будто пепельница под носом, потому и хмурится хуже бабки на лавочке. Те хоть детям улыбаются, а он… и с малышами работает! Прямо подошла бы и сказала: счастье не высиживают! От того, что будешь просто на попе сидеть и хмуриться, оно не появится.