Круиз. Только для нас
- -
- 100%
- +
Вынуждена откланяться. Стас
Миша, едва дождавшись подключения сети, оформил доставку нового ноутбука из магазина. Для переговоров купили классическую черную модель. А потом решили похулиганить и заказали коврик для мыши в виде куска сыра для Киры.
Катю в перерыве подозвали к себе турки. Альтан, косясь в сторону поросячьего ноутбука, поинтересовался на английском:
– Каталина, мы бы хотели уточнить, что значат цвета в русской культуре?
– О! У нас богатая палитра цветов и значений. Например, белый символизирует чистоту помыслов, свет, надежду. Красный – красоту, богатство, огонь, кровь. Иногда даже силу. Его часто можно встретить на предметах традиционного промысла: игрушках, одежде, украшениях.
Альтан с Османом переглянулись.
– А вот такой розовый, он что означает в вашей культуре?
Мы все притихли, стараясь услышать, как же будет выкручиваться Прохорова. Она же и бровью не повела. Кивнула, словно и сама всё это время размышляла над этим вопросом. А, главное, знала на него ответ с рождения.
– Россия – огромная страна. Во многих уголках значения цветов отличаются. К тому же, они меняются со временем и тем, какой уклад и вероисповедание преобладают именно на этой территории.
– Каталина, и всё же, – не сдавался Альтан. – Мы видим пример активного использования цвета. В каком смысле он употреблён?
Катя снова кивнула.
– В данном случае, символизм основан на примере Городецкой живописи. Она особенно успешно развивалась на территории Нижнего Новгорода. Там розовый цвет использовался для росписи шкатулок и предметов обихода. Он чаще всего символизировал девичью красоту, радость, юность, свежесть, утреннюю зарю. Он добавлял орнаменту лёгкость, свежесть и воздушность. Но для мужчин этот цвет обозначал совершенно другое.
Турки придвинулись ближе. Они склонились, словно боясь пропустить важные слова. А мне хотелось напомнить им, что надо соблюдать правила приличия и бизнес этикет. И отодвинуть подальше.
– И что розовый значит для мужчин? – тихо поинтересовался Осман.
– Этот цвет говорит о долге. О силе, которая способна защитить девичью нежность. И поэтому, удачу в делах. И это только для сильных и смелых мужчин, – закончила Прохорова с торжественным видом.
Турки закивали с серьёзным видом, и, было ощущение, что еще больше нас зауважали. Братья пошли переодеваться. Миша рванул к семье. А мы с Прохоровой приводили комнату для совещаний в порядок.
– Это уже становится плохой традицией извиняться за форс мажор и благодарить вас за помощь, – начал я внезапно даже для самого себя. – Екатерина, вы снова нас выручили. Как вы это делаете? И никаких недовольств при э том не высказываете.
– Моя истерика вам вряд ли помогла бы. На работе всегда так. В теории теория не отличается от практики. А на практике – очень даже.
– Откуда такая мудрость у студентки?
– Думаю, что от родителей. Они у меня необыкновенные. Да и работаю я с 12 лет.
– Так рано? Кем же вы начинали?
– Офис менеджером у папы. Потом в бухгалтерии. Потом в тренинговом центре. Ну и на Чемпионате Мира по футболу в общепите. А вы кем работали до коммерческого в Альф-Флоте?
– В строительстве, логистике, производстве. Отец – прирожденный стартапер. У него каждые пару лет новый проект.
– И вы за ним, как жена декабриста?
– Можно и так сказать.
– И нигде не хотелось задержаться подольше?
– Не знаю даже. Не думал об этом.
– А я очень привязчивая. В бухгалтерии отработала все каникулы 4 года. Хотя терпеть не могу цифры. Папа говорит, что я куда устроюсь, оттуда и на пенсию пойду.
– Повезло нам. Вы теперь в Альф-Флоте. Значит будем работать вместе. Кстати, вы сегодня отлично выполняли работу секретаря. А он нам, оказывается нужен на переговорах. Можете и дальше взять на себя этот функционал? Мы за него доплатим.
Прохорова нахмурилась и наморщила носик.
– Станислав Владимирович, вынуждена отказаться. Я весь день с турками с 8 до 20 часов. К тому же с техникой я полный ноль. Да и родители меня почти не видят. Так что точно откажусь.
– Я об этом не подумал.
– А я прямо сразу поняла, во что это выльется. Но чем могла помогла, а теперь пойду готовиться к экскурсиям. Думаете откуда я про городецкую живопись так бодро выдумывала? Это я путеводитель с утра листала. И пойду продолжу подготовку, а то не хочется вас подводить.
Она закрыла ноутбук, попрощалась и вышла за дверь. А я стоял и думал, что зачем–то хотел взять её за руку. И просто держать. И не только держать.
Я вынул телефон, задумчиво повертел в руках. Вывел на экран контакт «Вероника» и слистнул. Не сейчас. Когда перестану чувствовать Катин запах.
Риск. Стас
День был таким насыщенным, что я чувствовал каждую клеточку своего тела. Напряжение отзывалось болью в плечах, мышцах спины и даже ногах. Чтобы не копить усталость, я переоделся в спортивный костюм и вышел на пробежку.
В окнах турок свет не горел. А у Миши ещё было светло. За занавесками качались тени. Медведевы укладывались спать. Баюкали Роберта и отбирали телефон у Владаны.
Почему-то эта вечная семейная суета Миши, которая раздражала и вызывала у меня снисходительную улыбку, сейчас манила. Мне хотелось оказаться среди родных людей. Почувствовать их тепло.
Не именно этих, но с такими же бытовыми заботами. Чем накормить малыша? Как сохранить зрение ершистому подростку? Куда разместить беременную жену, чтобы ей было комфортно?
Жену? Это что-то новенькое. И, главное, совершенно не вовремя. У меня переговоры. Вероника далеко. Но меня удивило совершенно не это. Первым образом, который встал перед глазами, был силуэт Прохоровой.
Вот гадство!
В спортзале было мало места, и я начал пробежку на корме шлюпочной палубы. Круг за кругом отмерял расстояние от напряжения для к ночи отдыха. Но мышцы и через 40 минут не сдавались. Держали напряжение зубами.
Чтобы увеличить нагрузку, я, не сбавляя темпа, двинулся к внешним лестницам. Людей в поздний час на палубах почти совсем не было. Помешать я никому не мог, а подъёмы и спуски утяжеляли тренировку.
Прямая по палубе, лестница. Круг по палубе, снова вниз. Темп был приличным. Поворачивая на корме, я едва не снёс Прохорову в спортивном трико и топике.
Она ойкнула и начала заваливаться на спину. Я рванулся вперёд и успел удержать Катю от падения. Но при этом наступил на ногу. Теперь она зашипела от боли.
– Откуда вы взялись! – вырвалось у меня.
– Ни откуда! Я тут тихонечко занималась, а вы налетели без предупреждения!
– Я не налетел! – упорствовал я, хотя понимал, что Прохорова не виновата.
– Ну, набежали!
Катя высвободила руку. Присела на шезлонг у стены и промяла ступню.
– А зачем вы сюда забрались? Есть же спортзал. Дорожки беговые. Места для йоги. Почему вы тут приткнулись?
Прохорова посмотрела на меня с удивлением.
– А как вы себе это представляете? Вдруг турки пришли бы заниматься, а я в этом. Вот и спряталась под лестницу на палубе ниже. Сюда их занести не должно было. Да и поздно уже.
– Сильно? – спросил я.
– Нет. Поболит и перестанет. У мамы есть обезболивающий гель. До свадьбы заживёт.
В душе шевельнулась болезненная ревность.
– Вы собираетесь замуж?
Прохорова пожала плечами.
– Когда-нибудь обязательно выйду. Но это просто присказка. У меня ни фаты, ни жениха. Диплом только на носу.
На душе стало легче. Я присел рядом с Катей на шезлонг. А когда она сняла кроссовок, ощупал ступню. Прохорова не стонала, только в одном месте сморщила носик.
Странная она. Можно было бы такую женскую истерику закатить. Вытребовать извинения и преференции. А она пожала плечами, отстранилась и… просто начала надевать кроссовок обратно.
– А вы? – спросила она.
– Что я?
– Когда планируете жениться? – Она хмыкнула. – Вы же всё планируете. Вот и спрашиваю – когда свадьба?
Мне стало тепло от этого вопроса. Я касался ногой Катиного бедра. Вдыхал её цветочный аромат, который ловил и на совещаниях, и в ресторане. Смотрел на собранные в высокий растрёпанный пучок волосы. И заговорил, размышляя вслух:
– Не знаю. У меня всегда были договорные отношения. Это проще и безопаснее. Все понимали, на что подписывались. На другое времени не было. И свадьбы в планах не было.
– Совсем? – удивилась ещё больше Катя.
– Совсем. Я не думал про семью. Это вы как-то друг за друга держитесь. Мы все на отдалении. Каждый сам по себе. Хочешь внимания? Докажи, что ты его достоин. Построй, выиграй, заключи. Другого в этой задачке не дано.
– А как же чувства? – тихо спросила Катя, опустив взгляд.
– Не знаю. Чувства – это слабость. Я себе не позволяю быть слабым. Это слишком рискованно. И слишком больно, если ты остаёшься один. В договорных отношениях нет места чувствам. Можно выбрать красивую, умную, интересную. Ходить с ней в кино и в рестораны, в гости к друзьям. Даже жить можно вместе.
На этой фразе Прохорова качнула головой и обхватила себя руками. Света от фонариков было мало, но я был уверен, что она покраснела.
– И это всё без чувств?
Она медленно подняла на меня глаза. Посмотрела недоверчиво, словно не предполагала, что на земле есть человек, который не верит в любовь. Потом сморщила нос и, вскинув голову спросила:
– Может быть это у вас нет чувств. А у другого человека они есть. Только он не решается вам сказать. Знаете, как это бывает? Один говорит, что ему нужны отношения без обязательств, а у другого нет выбора.
Мне хотелось ответить ей, что всё это не так. Но я вспомнил какими бывали глаза Вероники, когда она говорила с кем-то о семье, и думала, что я не вижу. Тоска в них была и нежность. Нежность и тоска.
Прохорова не стала дожидаться ответа. Собрала вещи, накинула длинный банный халат и двинулась по лестнице вверх. Она щадила ногу, но не хромала и не предъявляла претензий.
На секунду она замерла. Повернулась ко мне, словно хотела что-то сказать или услышать. Но не дождалась. Кивнула и снова пошла вверх по ступеням. Нежный силуэт в свете тусклых фонарей.
А мне хотелось подхватить её на руки и нести. Сказать, что я не хочу договорных отношений. Только её. Всю без остатка. Себе. Навсегда, а не два дня в неделю.
Но вместо этого я шёл следом и думал, что она права. А ещё о том, что я хотел бы рискнуть.
С Прохоровой.
Катя попрощалась и свернула к своей каюте. А я посмотрел на звёзды и понял, что я уже рискнул. Только это было секретом и для меня, и для окружающих.
Улыбнитесь незнакомцу. Катя
Братья были совсем разными. Альтану лет 35. Чуть ниже Стаса, но смуглее. Он ходил с гордой осанкой принца. Смотрел с достоинством. Говорил мало. Но каждое его слово нужно было отрабатывать. В нём или скрытый смысл или требование немедленного ответа.
Сразу понятно, что он играл первую скрипку. В его руках были деньги и право вето. Он держал себя в руках и ситуацию под контролем. Смотрел так, словно видел насквозь. У меня там ничего не спрятано, но напрягало сильно.
Они предпочитали говорить со мной на французском. Всячески подчеркивали, что европейцы. Но брезгливость, с которой они смотрели на девчонок в коротких юбках явно говорили о восточном менталитете.
С турками работать было сложно. Приходилось всё время слушать французскую речь в наушниках, чтобы подтянуть словарный запас. Я училась в школе с французским уклоном первые 9 лет. Произношение было хорошее, а слова начала забывать.
Казалось, что Альтана и Османа это совершенно не заботило. Они с удовольствием со мной говорили, подсказывали и объясняли выражения. При этом Альтан был серьёзным, величественным.
А вот Осман часто улыбался. Активно жестикулировал и объяснял на английском так же просто, как и на испанском. Его подвижная мимика больше напоминала итальянцев. И его комплименты тоже.
Я вела себя сдержанно. Рассказывала им историю нашей страны. Показывала достопримечательности. Помогала разобраться с обычаями. Хотя, честно говоря, и сама их не очень хорошо знала. Читала и готовилась к беседам за столом, как к семинарам по культурологии.
Турки предложили, чтобы ужины проходили за общим столом. Кроме Станислава, семьи Медведева и меня они настояли на присутствии моих родителей. Договорились об этом с Ильиным. Меня даже не поставили в известность. Я узнала новость о совместных ужинах от папы.
А вот завтраки были только втроём. Мы разговаривали о пустяках. О том, что традиционно принято есть по утрам. Просто болтали и не заметили, как разговор перешёл ко мне. Вернее, я не заметила. А Альтан начал его намеренно. Он вообще всё делал по плану.
– Каталина, вы редко улыбаетесь. Почему?
Этот вопрос был обычным для иностранцев. Но сейчас застал меня врасплох.
– Это особенность менталитета. – Я отвела взгляд подыскивая подходящие слова. – Мы улыбаемся искренне. Только тогда, когда чувствуем радость. Улыбка в нашей стране – не дань вежливости или привычка. Это открытое проявление чувств. Если нам хорошо – мы улыбаемся.
– Но вы не улыбаетесь нам.
– Я на работе. В обычной жизни и рабочих ситуациях у нас простое выражение лица. Спокойное. Если вам некомфортно, я буду улыбаться чаще.
Рефлекторно я нашла взглядом Стаса, словно искала поддержки. И он, как будто почувствовал моё беспокойство и скосил взгляд в мою сторону. Замер, прислушиваясь. А Альтан продолжил:
– Нет, мне бы хотелось искреннего проявления чувств с вашей стороны. Улыбаться по контракту не нужно. – Его губы презрительно скривились. – В Турции есть такая пословица «Улыбнитесь прохожему, пусть помечтает». Это вас ни к чему не обяжет, а другим будет приятно.
Я чувствовала, что это очень важный для них разговор. Если его начал Альтан, нужно держаться очень внимательно. У каждой фразы есть цель. И тут, как на турецком рынке с вещами нужно быть осторожной. Иначе могут быть неприятности. Взял в руки – купил.
– Красивая пословица. Она не подходит русскому менталитету. Это тоже про искренность. Подарить такую мечту, значит напрасно обнадёжить. У нас тоже есть пословица «Надежда окрыляет, обман убивает». Я не хочу никого обманывать.
Осман вклинился в разговор, активно жестикулируя:
– Мы тоже настроены открыто и честно. И не скрываем своих намерений. Улыбка их только подтверждает. Она не напрасная надежда. Не обман!
Последнее Осман почти выкрикнул на французском. В сторону нашего стола повернулись головы других гостей ресторана. Стас теперь смотрел открыто. В его взгляде я увидела поддержку. Желание прийти на помощь прямо сейчас.
У меня внутри завибрировало тревожным гулом. Альтан успокаивающе качнул ладонями, словно пытаясь погасить пламя. А отом, снова вернувшись к своей манере наследного принца, продолжил:
– Каталина, мы вам не враги. Мы честные люди. Поэтому очень рады, что здесь присутствует ваш отец. Жаль, что Клим Александрович не говорит по-английски. Но… Это не важно. Мы найдем выход из положения.
Разговор прервал Медведев. Он уточнил пару рабочих вопросов. И после завтрака братья пошли на совещание. Стас кивнул провожая их в отведённую для переговоров каюту. А меня не отпускала уверенность, что у этого разговора будет продолжение. И что оно будет для меня неприятным.
Пляжный волейбол. Стас
Переговоры шли своим чередом, и спустя несколько дней на зеленой стоянке Альтан предложил поиграть в пляжный волейбол. Судя по взглядам, которые они бросали в сторону Прохоровой, красоваться собирались именно перед ней.
Это бесило. У братьев была уже сыгранная команда. Миша сам не игрок, но правила знал отлично. Его посадили на место судьи. Беременная Мила играть не могла. Где искать второго игрока? Среди команды корабля? Можно попробовать. Да и гостей поспрашивать. Но это долго.
Миша сам не игрок, но правила знал. Его посадили на место судьи.
Неожиданно на роль второго игрока вызвался Клим. Оказывается, его студенческие друзья периодически собирались в спортзале для выяснения, у кого самая крутая подача.
Пока размечали поле, натягивали сетку и удаляли с песка камни и ветки, мы тренировались. Пробовали связки. Но глядя на разминающихся соперников я видел, что шансов у нас нет. А братья устроили почти что шоу перед Катей. А та сидела с книгой и делала вид, что её это всё не касается.
Турок это только подстегнуло. Они сразу взвинтили темп. Играли чётко и умело. А мы с Климом совсем друг друга не понимали. При хорошей технике мы просто не были командой. Каждый тянул одеяло на себя.
Я хорошо видел, где мы ошибаемся. Предлагал варианты, но Клим упрямо гнул свою линию. Он хотел сделать по-своему. Его варианты мне не подходили, и я их не поддерживал.
Мы проигрывали, злились. Орали друг на друга. Турки не отставали. Их вопли разносились по всему пляжу. Возле каждой команды собрались болельщики. Братьев распирало от гордости, что они завоевали симпатии кого-то из чужаков.
Катя продолжала смотреть в книгу, не перелистывая.
На поле становилось жарко. Мы уже лучше начали справляться с быстрыми комбинациями Альтана и Османа. Отыгрывали очки, но не слышали друг друга в особенно важные моменты.
Миша объявил перерыв, и на нас налетели Мила с Катей. Они подбадривали, говорили, что мы молодцы, что это ерунда. Но было так обидно, что хотелось даже вмазать Климу за его твердолобость.
Между нами втиснулась Кира.
– Я вам форму принесла. Наденьте маечки.
Она протянула нам форменные футболки Альф-Флота. В такой я встречал турок на причале. Снимать мою любимую футболку не хотелось. Клим тоже вцепился в свою намертво. С неё на нас смотрел сильный волк. Альфа. Но Кира не сдавалась.
– Стас, я прошу вас об одолжении. Я вам нервы в поездке не мотаю, хотя та еще вредина. Сделайте милость, наденьте футболку Вашей фирмы. Покажите болельщикам, за что вы тут бьётесь.
Кира глуповато улыбалась. К ней присоединилась Катя:
– Вам она так идет. На отправлении вы были просто неотразимы. – Она протянула мне футболку. И я сдался. Не смог ей отказать.
Клим стоял, сложив руки на груди. Он сдаваться не собирался. Но и Кира не собиралась.
– Родной, надень фирменную футболку, пожалуйста. Я тебя прошу.
– А что мне за это будет? – Клим еще не остыл от игры и противостоял с напором.
– Если ты наденешь футболку, бандану и будешь играть, слушая капитана Станислава, будет тебе честь и хвала. И поцелуи жены и дочери, из-за которой мы тут отдыхаем.
Клим моргнул. Потом его глаза стали огромными от удивления. В одно мгновение его словно подменили. Клим быстро переоделся. Катя повязала ему бандану. Мне помогла Мила. Когда мы закончили, она ахнула.
– Ничего себе! Вы так похожи!
И правда. Мы были почти одинакового роста. Оба худощавые, но крепкие. Белокожие. У меня голубые глаза, а у Клима серые. И они смотрелись, наверняка, почти одинаково. Седеющая смоль волос Клима скрылась под банданой. Теперь мы смотрелись, словно отец и сын, который больше похож на мать.
И Катя смотрела на нас с нежностью и восхищением. Не только на отца, но и на меня. И во мне это отозвалось теплом. Я бы сказал, жаром.
А дальше произошло невероятное. Мы играли, как единый организм. Словно не познакомились несколько дней назад и сегодня была наша первая игра. А только и делали, что годами оттачивали совместное мастерство.
Первую партию мы проиграли 15:21. А вторую шли ноздря в ноздрю. Дрались, как звери. Но проиграли последнее очко очень обидно. И со счётом 20:21 покинули площадку разгорячённые и с ощущением, что всё впереди.
Мы так сработались с Климом в игре, что стали чуть ли не друзьями. Обнялись искренне, пожали друг другу руки. Горечь поражения не омрачила удовольствия от игры.
Потом мы жали руки туркам. Поздравляли и хлопали их по плечам. Клим их тоже поздравил по-английски. Хотя всю поездку делал вид, что не говорит на иностранных языках. Братьям так кружила голову победа, что они этого не заметили.
Кивали и принимали поздравления. Катя переводила им слова болельщиков. А когда началось награждение, капитан вручил братьям импровизированный приз: вазочку с конфетами, по типу салатницы теннисного Кубка Дэвиса.
Но вместо того, чтобы унести приз в каюту, братья переглянулись. Альтан передал вазочку Осману. А тот, с видом олигарха, дарующего содержанке бриллиантовую подвеску, протянул её Кате.
Прохорова замерла. Её напряжённые плечи говорили больше, чем могли сказать слова. Я придвинулся ближе, чтобы успеть погасить намечающийся международный конфликт. Потому что Катя не собиралась принимать подарок ни в какую.
Но вместо возмущения Прохорова обратилась к туркам, как учительница к нашкодившим первоклашкам. Она говорила по-английски о том, что спортивный приз – не просто трофей. Это знак спортивной победы.
Вокруг притихли, словно боялись пропустить важное. Прохорову не смущали зрители. Она говорила о том, что приз – не просто предмет. Это символ Фортуны и спортивного мастерства.
Что наградами не раскидываются, как украшениями. Их ставят на полку и любуются. Иначе, примета такая, можно растерять и удачу, и уровень спортивного мастерства.
А потом Катя сказала, что восхищена игрой братьев и резко качнулась в сторону. Мы с Мишей моментально заняли её место. Снова поздравляли и жали руки победителям.
Но я понимал, что сейчас прикрываю собой больше, чем девушку, которая согласилась помочь нам в качестве переводчика. И чувствовал, что на действия турок могу дать резкий, чрезмерный ответ. И мне это не нравилось.
Сюрприз за улыбку. Катя
Следующее недоразумение случилось перед обедом. В своём номере я обнаружила громадную коробку, перетянутую алым бантом. И такой же огромный букет розовых роз. Сколько цветов там было, не знаю, но они уместились в вазоне размером с ведро.
В номере из-за подарков было не повернуться, но я дотянулась до карточки в цветах. Каллиграфическим почерком на ней было выведено: «Самое лучшее чувство в мире – знать, что ты являешься причиной чьей-то улыбки… Улыбнитесь, Каталина. С надеждой, Осман».
Кошмар!
Мне подарили цветы, и я испугалась. Красивый жест, а мне стало отчего-то неприятно. Ну как так? Я ведь не давала повода. Вела себя очень корректно. Одевалась невероятно скромно и подчёркнуто закрыто. И теперь они меня провоцируют. Надо что-то делать.
Пойти к папе – не вариант. Во-первых, он свернёт им головы. Кроме текущей ситуации у него пунктик с восточными людьми. Маму пытался отбить араб, и ситуация там не была спокойной.
И тут надо быть очень осторожной. Папа и так каждый день смотрел, как я разговаривала с турками, и держал себя в руках. Для него это настоящее испытание. А во-вторых, его нужно оставить на самый последний случай. Что же делать?
На корабле я – переводчик от компании «Альф-Флот». Отношения с турками у меня по работе. Значит, и надо настаивать на профессионализме. Я – женщина. Мой отказ турки не воспримут. Нужен мужчина для решения вопроса. И быстро.
Я побежала на верхнюю палубу к моим руководителям. Они весело болтали и пили лимонад.
– Прошу прощения, можно мне отвлечь вас, Станислав? Михаил?
– Екатерина, всё в порядке? – во взгляде Стаса появилась озабоченность.
– Пока да. Мне нужен ваш совет и, наверное, помощь. Только это разговор не для чужих ушей.
Я кивнула в сторону прогуливающихся отдыхающих.
Мы зашли в переговорную и уселись за стол.
– Я не знаю, как начать.
Мне реально стало страшно. Как они среагируют на мою информацию?
– Начните с того, что сейчас привело вас к нам. Что именно случилось? – Стас смотрел сосредоточенно.
Я глубоко вдохнула, медленно выдохнула и положила на стол карточку из цветочной композиции.
– В моей каюте громадный букет и подарки от Османа. И вот эта записка: «Самое лучшее чувство в мире – знать, что ты являешься причиной чьей-то улыбки… Улыбнитесь, Каталина. С надеждой, Осман».
Глаза Ильина полыхнули. Медведев нахмурился. А я продолжила, душа в себе гнев и слёзы.
– Я не подавала повода. Не провоцировала его. Одежду вы видите. В общении, просто поверьте, ничего лишнего.
Ильин повертел карточку из букета в руках и резким щелчком переправил её по столу Михаилу:
– Прохорова, а зачем вы это нам говорите? Хвастаетесь что ли?
– Стас! – Михаил глянул на Ильина с укором. – Ты не с той ноги встал? Катя правильно нам рассказала. Надо подумать, как поступить и какие последствия могут быть.
Но я видела, что Стаса раздирает изнутри. Он несколько раз прикусил нижнюю губу и продолжил холодно:
– А сами вы, Прохорова, чего хотите? Подарки-то понравились? Говорят, восточные мужчины умеют ухаживать.
Теперь глаза Станислава сузились, стали злыми. Значит, считал меня виноватой. И это мне было больно. Словно он обвинил меня в предательстве. Грудь стянуло болезненным обручем, но я ответила почти спокойно: