Семья специального назначения

Аннотация:

Как вы представляете трудную жизнь? Моя – это голод, пьяные разборки родителей и страх за младшего брата. В моём мире пахнет презрением и безнадёжностью.

Никто не мечтает со мной дружить. Никто не зовёт встречаться. А куда зовут, я не хожу сама, потому что там ещё хуже.

Так было каждый день, пока не вернулся Антон. Умный, сильный, честный. Сосед старше на пять лет, и в его глазах я та, которой могла бы стать, родившись в другой семье.

Весь мир против нас: родители, друзья, соседи. Но он за меня.

Он сказал: «Ты моя». И я хочу верить!

Но не могу бросить брата с родителями. А что, если Антон – единственный, кто способен помочь нам обоим? Если наши сердца сильнее рук?

Я ждал этого пять лет

Дембель встретил меня громким смехом, сигаретным дымом и шипением джин-тоника на лестничной клетке родной хрущёвки. Вот она, гражданка! Дождался! Друзья детства и вся жизнь спереди!

Меня распирало от весны, встречи с родными, дома. Своего места. Где тебя ждут, хлопают по плечу, смеются, вспоминают старые истории. Любят и говорят:

– Отдыхай, солдатик, ты заслужил.

И ты вяло, немного снисходительно отвечаешь:

– Офицер, между прочим. Ничё ты не понимаешь.

Данила и Стас ждали. Подливали. По плечу хлопали. Хохотали на весь подъезд.

– Гуляем, дембель! – Данила сиял, и его новая кожанка скрипела, как парадный ремень. – Отрываемся по полной! Для тебя всё, что хочешь: лучшие бары, клубы, девочек самых сочных найдём!

– Только не врывайся сразу, – Стас усмехнулся. От него пахло деньгами и уверенностью, которой у меня сейчас было ноль. – Тут всё поменялось, братан. Пока ты там учился да в армейку ходил, жизнь чуть подровнялась. Расслабься пока, осмотрись.

Я кивнул, затягиваясь. Радовался? Не то слово! Где-то под рёбрами сидела тягучая зависть. Друзья стали другими. Успели освоиться в жизни. Пристроиться.

А я остался пацаном с третьего этажа, только в армейских ботинках. Их успех был жирным пятном на моём дембельском счастье. Но я и не думал унывать.

– Да ему сейчас тёлку – и неделю из кровати не вылезать. Остальное потом! Кого вызвать? Лерчика или Кристину? Лерчик веселее и без тормозов. Крис шикарная, – вклинился Данил.

– Никого не надо. С девушкой я сам разберусь, – пробурчал я. Просто чтобы что-то сказать. Чтобы не чувствовать себя приложением к их устроенной жизни.

Они засмеялись, снова хлопая меня по плечам и чокаясь джин-тоником. Мы не сдерживали веселья. Но стук входной двери я услышал чётко.

Потом шаги. Медленные, тихие.

Я обернулся. И всё.

Весь этот хвалёный отрыв по полной, с клубами и сочными девчонками смело моментально одним взглядом. За секунду.

Она поднималась по лестнице, прямо держа спину и не сгибаясь под тяжестью двух огромных пакетов. Высокая. Тонкая, как прутик. Лицо – бледное пятно в полумраке. Волосы тёмной волной по плечам.

Соседка. Настя? Ей, блин, когда я уезжал, двенадцать, что ли, было. Вечно испуганная тень. Прошмыгнёт мимо с крысиными косичками, и всё. А сейчас выросла.

Она ступала тихо. Старалась стать незаметной и не привлекать внимание. Хотела проскользнуть мимо, но качнулась под тяжестью пакета в шаге от меня и едва не упала.

Я бросил окурок, даже не думая. Просто тело среагировало раньше мозга. Сделал шаг. Протянул руку.

– Дай сюда.

Потянул пакет. Он был чудовищно тяжёлым. Что она там тащила, кирпичи? Она вздрогнула, подняла глаза. Зелёные, огромные. Недетские. В них – не испуг даже. Боль.

– О-о-о! – Данилин возглас прозвучал как выстрел. – Антоха, да ты быстрый! С места в карьер!

– Брось, Малинин! – Стас заржал, и этот звук стеганул по нервам. – Эту брось. Ты что, не узнал? Это ж Настька. Сиротина. С пятого. К ним весь квартал похмеляться ходит, и не только за этим. Там всегда дверь нараспашку! Клейма негде ставить!

Воздух перестал поступать в лёгкие. К горлу подкатил ком. Я видел, как Настя замерла. Не заплакала, не убежала. Поставила второй пакет на пол. Медленно, словно готовясь к прыжку, повернула голову.

Глянула на Стаса.

Её взгляд.

Я не знал, что такие бывают у девчонок. Видел такие у солдат, загнанных в угол. Безжалостные. Готовые на всё.

– А ты заходил? Проверял? – Её голос был тихим, хрипловатым. И от этого – в тысячу раз страшнее.

Стас, здоровенный бык, попятился. Качнулся, словно от удара. Запнулся:

– Я... Да я так... Все говорят!

Во мне что-то треснуло. Не щёлкнуло, а сорвалось с цепи. Мои слова вырвались резко, как команда.

– И не заходи. Она твоя? – Ткнул пальцем в Данилу. – Или твоя? Нет. Значит, и рты закрыть. Понятно?

Тишина. На меня смотрели как на психа. Я сам на себя так смотрел. Но было уже всё равно.

Друзья растерянно кивнули. И я кивнул в ответ, словно принимая их капитуляцию.

– Веди давай, – бросил Насте.

Подхватил второй пакет и пропустил девушку вперёд. Она прошмыгнула, кутаясь в старенький застиранный пуховик. Смотрела на меня испуганно. А я на неё не смотрел. Делал вид, что не больно-то и надо.

Довёл до деревянной поцарапанной двери на пятом. Той самой, откуда тянуло тоской и безысходностью. Настя никак не могла попасть дрожащим ключом в замок. Справилась.

Дверь приоткрыла только чуть-чуть. Внутрь не пригласила. Забрала пакеты, кивнула.

– Спасибо, – не поднимая глаз, прошептала она.

– Не за что, – буркнул я, придерживая дверь.

Она шагнула за порог. Дверь начала закрываться, но я подставил ногу. Я даже не подумал. Не знаю зачем!

Инстинкт сработал.

И у неё тоже. Она замерла. Обернулась. Подняла на меня глаза, полные зарождающегося страха.

Я наклонился. И сказал. Шёпотом. Но так, чтобы запомнила.

– Ты моя. Ясно?

Разжал пальцы.

Но перед тем, как захлопнуть дверь, она качнула головой.

– Ты не понимаешь. Они...

– Просто запомни. Остальное я улажу, – ответил твёрдо, как испуганному новобранцу.

Настя поджала губы и скрылась за дверью. Спряталась.

От меня не спрячешься!

Пока спускался на третий, принял решение. Данила и Стас молчали. Веселье кончилось. Дембель, которого я так ждал, завершился, не успев начаться.

– Пацаны, я это, не поеду с вами сегодня, – сказал я, и голос прозвучал как чужой.

– Серьёзно? Из-за этой... – начал Стас.

– Давай не на эту тему? – перебил я, не давая договорить.

Взгляд у меня, наверное, был ещё тот. Стас сдался, махнул рукой.

Мы ещё немного покурили на площадке и попрощались.

Я зашёл в квартиру, прижался лбом к холодной двери. Сердце колотилось, как после марш-броска. В ушах стоял её хриплый шёпот: «А ты проверял?»

И этот её взгляд.

Я пять лет мечтал о возвращении. Пока жил в общаге универа, ещё не так тянуло обратно. А в армейке – хоть вой. Видел день, когда вернусь домой.

Дождался!

Думал об отрыве, а вошла она. Получите и распишитесь!

Же-е-е-есть! Жизнь!

Безнадёга

Ручки пакетов врезались в пальцы. Перехватиться было невозможно, да и смысл? В другой руке ровно столько же. Кисломолочка, хлеб, растительное масло, дешёвые крупы. То, что нельзя продать, но на чём можно жить.

Каждый шаг был с расчётом: пройти тише, не встретить никого, особенно – их. Вечером они могли быть уже пьяными, а мать в таком состоянии либо плакала, либо искала, на ком сорваться.

Но проблемы начались гораздо раньше. В подъезде. Смех, громкие голоса, запах сигарет и алкоголя. Опасность! На лестничной клетке между вторым и третьим курили парни, про которых все говорили, что они «устроились».

Данила и Стас. Они учились старше и всегда смотрели на меня как на протухшее яйцо, в которое наступили не глядя. А ещё они крутились с Рылиным. Были в его свите, хотя к нам и не заходили.

Я вжала голову в плечи. Только бы проскочить. Только бы не заметили. Ступала мягко, тихо, раскачивала пакеты так, чтобы они меня тянули вперёд. Помогали весом. Но удержать не смогла.

Пакет хрустнул. Парень, стоящий спиной, обернулся.

Крепкий, высокий, другой.

Не из их компании. Того же возраста. Высокий, с короткострижеными волосами, в тёплом свитере без куртки. Сосед? Знакомое лицо. Антон? Не может быть! Он уехал, когда мне было лет десять! Неужели вернулся? Зачем?

Я его почти не помнила. С такой разницей в возрасте Антон мне казался взрослым дядькой. Смутно помню, что проходил мимо. Буркнет «привет», и снова убегает то на учёбу, то на тренировку.

А сейчас шагнул в мою сторону, и я внутренне завопила: «Ну зачем?»

– Дай сюда, – сказал он.

Не предложил. Почти приказал. Взял пакет так легко, будто там были перья.

У меня внутри что-то дрогнуло. Почти порвалось. Я подняла глаза и утонула. Он смотрел на меня не так. Совсем не так. Будто видел не мой потрёпанный пуховик со сломанной молнией и испуг, а что-то за ними. Меня.

Жаром обдало лицо. Стыд сжал внутренности в тугой узел. Даже дышать стало больно.

А потом – с размахом по лицу. Словно кованым сапогом.

– Антоха, да ты быстрый! – заголосил Данила.

А Стас, этот бык, засмеялся таким вальяжно-презрительным смехом, от которого подкатила тошнота.

– Брось, Малинин! Эту брось. Ты что, не узнал? Это ж Настька. Сиротина. С пятого. К ним весь квартал похмеляться ходит, и не только за этим. Там всегда дверь нараспашку! Клейма негде ставить!

Моя фамилия повисла в воздухе, как облако едкого смрада от горящей покрышки. У меня свело желудок. В другое время я бы прошла мимо, но то, что Стас издевался надо мной перед Антоном, было невыносимо.

Внутри у меня рвануло все предохранители разом. Стало так пронзительно больно, что я поняла, как себя ощущают идущие до конца. Медленно, чтобы хоть немного сбить ярость, поставила второй пакет на пол.

Посмотрела в сытую морду Стаса. Увидела его самодовольную ухмылку. Презрение ко мне. Высокомерие с заносчивостью: смешать, но не взбалтывать.

Он ударил по самому больному. Унизил как девушку. И хуже всего, что это слышал Антон. Да я готова была сквозь землю провалиться, лишь бы не было этой встречи, слов, позора.

Всё внутри заледенело, превратилось в глыбу ранящих холодных осколков. И я тихо, но так, чтобы слышали все, ответила:

– А ты заходил? Проверял?

Он опешил. Отступил. Замычал что-то про «все говорят». А у меня внутри всё горело, словно растоптали мою душу. Я не могла посмотреть в глаза Антону. Сгорела бы со стыда.

А он ответил. Отбрил так резко, что я не поверила. Тихо. Но от его слов, ровных и тяжёлых, как удары, сжался не только Стас, а, кажется, весь подъезд.

Я не могла вообразить, что кто-то ради меня скажет хоть пару добрых слов, а он заступился. Защитил меня.

Наступила тишина. Они смотрели на него как на сумасшедшего. Я смотрела на него и знала: это останется со мной навсегда. Этот миг. Этот взгляд. А потом – ничего. Потому что лучше уже не будет.

Приказал:

– Веди давай.

Дальше всё было как в тумане. Он нёс пакеты, а я механически шла вверх, чувствуя его за спиной. Не помню, как мы поднялись на пятый, но руки дрожали так, что я не могла открыть квартиру.

Мне было стыдно за всё: за одежду, за то, как меня называл Стас, за старую дверь квартиры. Унижение в присутствии Антона. А ещё был страх, что сейчас кто-то услышит моё копошение и откроет дверь с той стороны.

Пожалуйста! Только не это!

Ключ нырнул в замочную скважину. Оборот, ещё один, и дверь открылась!

Я благодарила Антона за всё разом. И за то, что он не поверил друзьям и заступился. Что донёс эти проклятые пакеты. Просто была счастлива, что это может закончиться малой кровью.

Я шагнула за порог. Шагнула в своё спасительное уродливое жилище. Поставила пакет и начала закрывать дверь. А он вставил ногу в дверной проём, придержал. Выдохнул, словно выстрелил в упор:

– Ты моя. Ясно?

И у меня перед глазами встали глумящиеся Стас с Данилой, пьяные родители, Рылин. Этого не будет никогда! Антон и близко не подойдёт к моей жизни. А если и заглянет в неё на секундочку, умрёт от удушливого смрада.

Он просто не понимал, во что ввязывается!

Мои губы шепнули сами:

– Ты не понимаешь. Они...

– Просто запомни. Остальное я улажу.

Он убрал ногу. Я захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, словно старалась усилить замок. Сердце билось так, будто хотело выпрыгнуть. В ушах гудело. «Ты моя. Ясно?»

За дверью раздались шаги, потом споры. Я выглянула из-за шторы на кухне во двор, но и там Антона не увидела. Перед подъездом стояли его друзья. Стас поднял голову к моим окнам, и я едва не упала от ненависти в его взгляде.

Меня штормило. Было ощущение, что в нашу прокуренную вонючую жизнь ворвался свежий ветер. Он распахнул окна настежь и задрал моё платье до самых ушей. А потом назвал меня своей.

Я прижала ладони к лицу. От них пахло его табаком и морозом. Я вдохнула этот запах и на секунду, всего на секунду, позволила себе поверить в сказку. А потом открыла глаза от хриплого:

– Насть! Ты где шлялась? Водки принесла?

Сам разберусь

Я спускался по лестнице, пытаясь уловить Настин запах на пальцах. Они помнили ткань её рукава. Тонкую, дешёвую, застиранную. И то, как она вздрогнула, когда я коснулся.

Когда за ней захлопнулась дверь, у меня внутри что-то перевернулось и встало на место. Как будто там всё время был пустой паз. Тяжело, основательно, как магазин в автомат.

До фиксации. До щелчка.

Данила и Стас ждали внизу. Стас смотрел волком, Данила – с сожалением. Я почти не слышал их. Когда курил, говорил с друзьями, представлял её глаза. Они смотрели на меня резко, несгибаемо. Искренне!

И ещё как-то... Без надежды, что ли? С пониманием полнейшей безысходности. Что-то там было ещё. Страх? Нет. Наглость? Тоже мимо. Что-то острое и железобетонное.

Одиночество!

Тотальное, мощное и непоколебимое.

Не то, от которого лечатся алкоголем или прыгают в постель к первому встречному. Не бытовое, которого в каждом подъезде полно. А тотальное, выжженное, как после долгой осады. Я видел такие глаза у солдат, которых травили сослуживцы. У отчаявшихся, но не сломленных.

А тут – девчонка. Восемнадцать лет.

Но какая! Роскошные волосы. Высокая, стройная, с достоинством. Я хотел бы почувствовать её запах. Поднёс к лицу пальцы, которыми держал её за рукав. Но, кроме сигаретного дыма, ничего не почувствовал.

Хотя уверен, что она пахнет морозом, чистотой и сексом!

Я раздавил окурок подошвой, крутанулся на пятках и зашёл в квартиру.

– Руки мой! – крикнула мать из кухни.

Она стояла у плиты, помешивая борщ. Спина напряжена. Я знал эту спину: сейчас начнётся.

– Чего не поехал с ними? – спросила она, не оборачиваясь. – Поссорились?

– Нет. Просто устал.

Она налила полную тарелку. Поставила передо мной, села напротив, сложила руки на столе. Смотрела, как я ем. Раньше меня это бесило. Сейчас я просто жевал и ждал.

– Ешь давай. Отощал совсем.

– Себе налей. Что ты голодная сидишь?

– Какой заботливый стал. – В голосе не было тепла. – Что дальше делать будешь?

– Высплюсь. Осмотрюсь. Работу найду.

– Какую?

– По специальности.

– Куда? Куда ты устроишься?

– Мам, да я ещё не смотрел. Попробую по специальности. На проспекте вывеска юридической конторы. Попробую туда.

– Ку-у-у-уда? – Она подалась вперёд. – Думаешь, они тебя с распростёртыми ждут?

– В полицию пойду. Без работы не останусь.

– А платят там сколько? Копейки?

Хорошо, чтоне стала про отца напоминать, и как одна тянула меня все эти годы. Пять лет прошло – ничего не изменилось. И от этого стало душно и тошно. Даже вспомнил, почему уехал учиться в другой город.

– Мам. Я сам разберусь.

Она не услышала. Или не захотела слышать.

– Ты с ребятами поговори. Со Стасом, с Данилой. Они пристроились хорошо, у известного бизнесмена. Таню встретила, маму Данилы, говорит – квартиру скоро брать будут. Пусть за тебя слово замолвят.

– Их квартира на железке уже пять лет в очереди стоит. И Таня твоя врёт.

– А ты не груби!

– Я не грублю. Я говорю: сам разберусь.

Она замолчала. Смотрела на меня в упор, и в её взгляде было всё: страх, что я повторю путь отца, обида, что я не слушаюсь, и эта вечная выматывающая надежда, что я вдруг стану «нормальным».

Я доел борщ за три минуты. Встал, унося тарелку в раковину.

– Спасибо, мам. Было вкусно.

– Антон.

Я обернулся.

– Не связывайся с этой... С пятого. – Она отвела взгляд. – Слышишь? Ничего хорошего там не будет.

У меня внутри что-то дёрнулось. Резко, горячо. Словно ударили по живому.

– Я ни с кем не связываюсь. Я просто помог донести пакеты.

– Помог он. – Мать поджала губы. – Знаю я эту помощь. Стоит такой помочь, потом не отвяжешься. А там не квартира, а притон с одной бедой на всех.

– Мам, откуда ты...

Договорить я не успел.

Сверху, с пятого этажа, донёсся глухой удар. Потом ещё один. Женский крик, визгливый, пьяный. И тяжёлый, злой мужской голос, который перекрывал всё.

– Вот, полюбуйся! Алкаши опять буянят! – мать всплеснула руками. – Надоели хуже смерти! Каждый день одно и то же, полицию вызывать бесполезно, они приедут, эти наорутся и спят.

Я уже не слушал.

Выскочил в коридор, натянул ботинки. Куртку брать не стал – некогда.

– Ты куда? – Мать встала у двери, раскинув руки. Глаза бешеные, голос срывается. – К этой пьяни? Не пущу!

Кусок позора

Я знала, что это случится.

Это случалось каждый вечер, когда отец приходил пьяным. Распознавала по его голосу, по тому, как он швырял ботинки в коридоре, по тяжёлой поступи и шороху прижатого к стене тела.

Знала – и ничего не могла сделать.

Теперь оставалось стоять в комнате, прижав дверь с внутренней стороны, и ждать, когда это всё закончится. Сегодня.

Сейчас отец искал, к чему доколебаться. И когда завизжала мать, я поняла, что он нашёл.

Всё всегда начиналось одинаково. Она кричала. Глупая. Его это злило ещё сильнее. Потом начинался бесплатный концерт с повреждениями разной степени тяжести.

Удар. Ещё удар. Я закрыла глаза.

Главное – сберечь Севку. Они взрослые. Они сами выбрали этот путь. А он – нет. Он ребёнок, про которого они сейчас не помнят. Только про водку.

Снова крики и звуки потасовки.

Скоро. Скоро он устанет. Скоро она замолчит. Скоро всё кончится.

– Шлюха! Урою! – ревел отец.

Я вжалась всем телом в дверь. Холодную, обшарпанную, со следами топора и скотчем поверх дыр. Зажмурилась.

Звуки драки и крики с оскорблениями переместились в коридор. Я напряглась сильнее. Если будут ломиться, надо упираться всем весом. Очередная щеколда не справится.

– А-а-а-а! Урод! Всю жизнь мне испортил, гнида! – орала мать.

А я метнула взгляд на Севку, который сжался на матрасе, и приготовилась защищать его до конца.

Осталось немного. Они должны устать и помириться. Только бы побыстрее. Только бы не стали ломиться к нам. Мне уже не было стыдно перед соседями.

Только мысль, что это слышит и Антон, не давала покоя. Я мотнула головой, прогоняя никому не нужный стыд. Не до него сейчас. Выжить. Защитить Севку. Остальное – пофиг уже!

Я молила о тишине, но сегодня всё было против меня. Крики с оскорблениями стали громче, а потом голос отца стал глухим, отдалённым.

– Настька! Помоги! – завопила мать.

Я резко навалилась на дверь, сдвинула шпингалет и выскочила в коридор. Кинулась к выходу. Матери удалось вытолкать отца на лестничную клетку, но запереть квартиру она не успела.

Он колотил по двери с той стороны руками и ногами. Мать держала оборону. Так он устанет быстрее и сядет на пол. Мы его затащим и положим спать!

Отлично! Я навалилась плечом выше замка. И, улучив момент между ударами, резко толкнула дверь. Она захлопнулась. Замок щёлкнул и отгородил нас от орущего на весь дом отца:

– Шлюхи! Шлю...

Голос отца внезапно оборвался. Наступила тишина. Мы переглянулись с матерью. Она одёрнула перекошенный фланелевый халат и пожала плечами. Я выглянула в глазок и едва не застонала от разочарования.

Закрыла глаза. Прижалась лбом к ободранной дерматиновой обивке. Стало холодно и стыдно одновременно.

Я открыла глаза.

За дверью стоял ОН.

Антон.

Без куртки, в ботинках на босу ногу, с бешеными глазами. Он держал отца за руку – просто держал, но отец не мог вырваться. Извивался, пытаясь выкрутиться из захвата, но ничего не мог сделать.

Щёлкнула замком и открыла дверь. Антон глянул на меня оценивающе и вернулся взглядом к отцу.

– Отпусти-и-и-и, – сипел мой родитель. – Больно же!

Антон и не думал выполнять его просьбу.

– Успокоишься – отпущу, – негромко, но очень чётко ответил Малинин.

Отец постарался лягнуть его ногой, двинуть свободной рукой. Но Антон усилил захват, и родитель взвыл и лягнулся, заорал, попытался ударить левой. Антон ушёл, выкрутил руку, и отец рухнул на колени.

Я смотрела и не верила.

Он был здесь.

Зачем он пришёл? Почему увидел весь этот кошмар?

Отец притих.

– Успокоился? – спросил Антон.

Отец плюнул ему под ноги. Антон никак не ответил. Держал отца за вывернутую руку и ждал. На меня не смотрел. Да и зачем ему? Он всё видел. И старые треники с вытянутыми коленками, и вылинявшую футболку.

Отец с матерью были не лучше: с помятыми лицами и всклокоченными волосами.

– Теперь успокоился?

Антон повернулся в мою сторону, и внутри меня всё оборвалось. В его глазах не было ни жалости, ни брезгливости. Это был взгляд решительного человека, которому я мало что могла противопоставить.

Отец шевельнулся.

– Хорош уже! Отпусти! – просипел отец куда-то в живот.

– Драться будешь?

– Не буду!

– Смотри у меня.

Антон выпустил руку отца. Тот попытался встать, но у него не получилось. Я кинулась помочь, но отец зло оттолкнул мою руку.

– Пошла вон!

Я выпрямилась с ощущением, что меня ударили по лицу грязной тряпкой. Мать встревать не стала. Шагнула вглубь квартиры, пропуская отца. Он двинулся к ней на четвереньках.

Антон прикоснулся к моему запястью, но я отстранилась.

– Пойдём.

Я мотнула головой. Не надо всего этого.

– Настя. Пойдём, – настаивал он.

Антон протянул руку. Я смотрела на его ладонь. Большую, тёплую, с мозолями. Руку, которая только что держала моего отца, как нашкодившего щенка.

И так захотелось прикоснуться, что заломило под ложечкой.

Но я знала, что будет дальше. Он уйдёт. А отец, когда очухается, отомстит. Мне. Или матери. Или даже обеим. Потому что такие, как он, не прощают унижения. Он злопамятный. Он не простит.

– Ты не понимаешь, – выдохнула я. Голос сел совсем. – Они... он... когда уйдёшь, он ещё злее будет.

– Я не уйду.

У меня вырвался горький смешок.

– Уйдёшь. Все уходят.

Так было всегда. Все уходили. Все, кому я пыталась поверить. Учителя, которые говорили «приходи, поговорим», а потом забывали. Соседи, которые жалели, но проходили мимо. Друзья, которые перестали приглашать на дни рождения.

Он шагнул ближе. Взял меня за руку.

Я уже замёрзла на лестничной клетке. Его горячие пальцы обожгли запястье. Я вздрогнула, и по руке побежали мурашки.

– Я. Не. Уйду, – сказал он раздельно. – Слышишь? Я здесь. Рядом. И не уйду.

И в этот момент во мне что-то треснуло.

Панцирь, который я растила годами. На котором было высечено огненным тавром: «Не верь, не надейся, не жди». Он треснул, и оттуда хлынуло такое, что я не смогла сдержать.

Слеза. Всего одна. Побежала по щеке, и я даже не стёрла её. Просто стояла и смотрела на него сквозь эту дурацкую слезу.

А потом снизу донеслись грохот закрывающейся двери и голос. Женский, визгливый, страшный в своей правоте:

– Антон! Антон, ты где? Господи, я полицию вызвала!

Я закрыла глаза.

Ну вот. Началось.

Меня окатило стыдом. Я вырвала руку и ринулась к дверям. За моей спиной раздались тяжёлые мужские шаги.

Ты мне не нравишься

– Антон!

Я не успела сбежать. Малинин преградил мне путь к двери.

Его мать вылетела на площадку. Увидела нас. Замерла. И я прочитала в её взгляде всё: страх за сына, ненависть ко мне, осуждение. Брезгливость!

– Ты... – выдохнула она и перевела взгляд на сына. – Ты дрался? Они же на тебя заявление накатают! Эти маргиналы жизнь сломают и не поморщатся!

Каждое слово било наотмашь.

Я не обижалась. Я понимала, что она права. Абсолютно права. Для их я была проблемой. Грязью под ногами. Дочь алкашей. Чучело в обносках, от которого у нормальных людей одни неприятности.