Компиляция. Введение в патологическую антропологию

Джон До

Из всех неопознанных трупов, когда-либо поступавших на попечение полицейских коронеров и дежурных прозекторов, этот, пожалуй, был самым непознаваемым. Если прочие добропорядочные безымянные покойники располагали хоть чем-нибудь, за что можно было бы зацепиться, устанавливая личность, то этот мертвец являл из себя абсолютный информационный ноль. На одежде, в которой его находили, не было никаких бирок. Материал, из которого она была пошита, выглядел вполне обычным, однако его волокна категорически отказывались признаваться, естественного или же синтетического они происхождения. Одежда явно была ношеной, но совершенно невозможно было определить, как долго ее носили.

Особых примет этот труп так же не имел. Средний рост, средний возраст, лишенное всякой индивидуальности усредненное лицо. Один лишь пол не вызывал сомнений. Мужской.

Причиной смерти каждый раз являлись несовместимые с жизнью травмы и увечья, однако ни малейших более ранних прижизненных повреждений не наблюдалось. Ни шрамов, ни сросшихся переломов, ни следов вмешательства дантиста в ротовой полости. Дактилограмма, если бы она была снята, то же немало бы расстроила. Ни спиралей, ни завитков, только гладкая кожа – не мягкая, не грубая. Очень скучный труп. Трупы вообще народ не очень-то веселый и разговорчивый, но не до такой же степени…

Сонни-хохмач свою работу не любил. Ясное дело, должность ночного сторожа в морге – вовсе не предел мечтаний для выпускника престижного университета.

Когда-то Сонни подавал большие надежды. С отличием окончил медицинский факультет. Блестяще прошел интернатуру. Получил место ведущего хирурга в неплохой клинике. Планировал когда-нибудь заняться частной практикой. И занялся бы, когда б не его оригинальное чувство юмора, благодаря которому он и был прозван Хохмачем.

Руки у Сонни были чуткими и точными. Очень чуткими и очень точными. Но, такая беда, столь же шаловливыми и беспокойными. Они постоянно находились в творческом поиске. В поиске каких-нибудь сторонних действий, разнообразящих рутинную, в общем то, хирургическую работу.

Если нужно было оперировать в брюшной полости, Сонни, не считаясь с клинической необходимостью, производил обширное вскрытие. Его верный скальпель обрисовывал размашистую параболу от левого подреберья к правому. Сонни иссекал в нескольких местах мышцы пресса, раздвигал их, фиксировал зажимами и извлекал наружу кишечник. Сонни запускал руки в хитросплетения кишок и начинал представление.

Вы, должно быть, видели, как уличные шуты удивляют детишек, скручивая из длинных воздушных шаров различную лабуду: собачек, птичек, кошечек – кто во что горазд. То же самое вытворял и Сонни. Его руки с изумительной ловкостью и даже каким-то нездоровым изяществом копошились в человеческой требухе, выуживая из нее на белый свет самых невероятных тварей. Куда там собачкам и кошечкам! Ассистировавшая Сонни медицинская бригада восхищенно хохотала и аплодировала.

Но однажды случилось несчастье. То ли Сонни что-то там перепутал, то ли узелок какой слишком туго завязал. Короче, кишечник лопнул. Просто взял вот так – и взорвался. Разметав вокруг бурые вонючие брызги. Его остаточное содержимое мгновенно оказалось в брюшной полости. Сонни тотчас приступил к чистке, но впопыхах умудрился задеть артерию. Сочетания этих двух маленьких неприятностей вполне хватило для того, чтобы больной отдал Богу душу прямо на операционном столе. Стоит воздать Сонни должное – перепачканный с ног до головы смесью крови и дерьма, он до конца боролся за жизнь пациента. Тщетно.

Тюрьмы ему удалось избежать. Бывший однокашник Сонни, ныне судебный антрополог, состряпал нужное заключение. Однако от запрета на медицинскую практику отвертеться не вышло. Но и уходить далеко от медицины Сонни не желал. Надеялся, что рано или поздно запрет снимут. Сукин сын.

Так он стал ночным сторожем при морге. Вшивая работа… Для кого угодно. И для Сонни в том числе. Но Сонни умел мириться с жизненными неурядицами. Поэтому он вскоре обвыкся со своим новым занятием. И даже изыскал область приложения для своего юмористического таланта.

Сонни не на шутку увлекся рефлексологией. Сонни изучил акупунктуру. Сонни перечитал все научные труды, посвященные влиянию электрических импульсов на мышечную ткань. Как на живую, так и на мертвую. Сонни обзавелся целым арсеналом электрогенераторов. Сонни соединил их в замысловатую систему с центральным пультом управления.

В каждое ночное дежурство Сонни устраивал концерт. Из числа своих бессловесных подопечных Сонни выбирал наиболее одаренного и усаживал его за свой дежурный стол. Сонни клал перед ним портативный синтезатор и располагал пальцы покойника на клавиатуре. Сонни брал тонкие щупы-электроды, длинными проводами соединенные с системой генераторов и втыкал их в определенные акупунктурные точки на теле мертвеца. Ни дать, ни взять, – безнадежный больной на приеме у китайского шарлатана-иглоукалывателя. Не хватало лишь дымящихся ароматических палочек.

Сонни вставал за пульт управления. Сонни жал на кнопки и крутил верньеры. Электрические импульсы заставляли мышцы и сухожилия мертвеца сокращаться. Сокращения мышц порождали движения. Пальцы мертвеца бегали по клавиатуре, извлекая из синтезатора звуки. Звуки сплетались в мелодию.

В начале дело шло туго. Но Сонни не отчаивался. Ночь за ночью он продолжал свои эксперименты. И так далеко в них продвинулся, что наловчился руками мертвеца исполнять на синтезаторе довольно сложные вещи. Из классики, в основном.

Сейчас Сонни стоял перед холодильным шкафом трупохранилища, намереваясь открыть одну из выкатных секций. Фронтальную панель секции украшал желтый стикер. На стикере было написано: «Джон До».

– Вылезай, Пеннарио! Слабаем Вагнера! – сказал Сонни и потянул секцию на себя.

Джона До внутри секции не оказалось.

Рабочий дневник

Очарование чисел. Тайна чисел. Символизм чисел. Магия чисел. Древнейшая дешевая спекуляция изощренного разума на бесхитростной очевидности. По большому счету, никакой магии в числах нет. Нет в них и никакого самобытного, не зависящего от человеческой прихоти сакрального смысла.

Цифровая тайнопись. Шифровки. Шпионские переговоры. Законспирированный агент шлет в Центр депешу из аравийской пустыни. Семьсот строк кодированной числовой информации. Шифровальщик Центра прогоняет их через свои мудреные вычислительные машины. На выходе – восемь слов. «Пришлите новый холодильник, гандоны! Как же здесь жарко!!!»

Да уж, не самый лучший способ утаить в мешке шило. С одной стороны, бесконечность и поликомбинаторность числового ряда позволяют столь же бесконечно усложнять как коды, так и ключи к ним. А с другой – очень быстро наступает момент, когда конечный результат перестает окупать затраченные усилия. Хлопотно и дорого, мать его.

Гораздо эффективней принцип «китайской грамоты». Той или иной пиктограмме соответствует то или иное число. Пиктограмма меняет свое значение по определенной формуле. Есть также алгоритм, согласно которому изменяются пиктограмно-числовые соответствия. В рамках одного и того же сообщения одна и та же цифра – пиктограмма может повторяться множество раз и иметь множество смыслов. Взломать такой шифр можно лишь изловив хранителя ключей к нему. По изловлении, подвесить чувака за яйца на высоком суку и мудохать до тех пор, пока не расколется. Если расколется. Разумеется, можно долго и не без удовольствия беседовать о методиках развязывания языков, благо, человечество продвинулось в изобретении пыток и орудий к ним куда дальше, чем в прочих инженерно-гуманитарных науках. Но суть сегодняшнего допущения – числа. Торквемада, дружище, не в обиду.

Безымянный первокаббалист в утлой лачуге при тусклом свете лампады с горящим в ней верблюжьим салом постигает высшую мудрость папирусного свитка. Этот свиток он давеча стырил у подвыпившего жреца бога Тота, при котором состоит в рабах.

«1 – Венец, Корона, Основа» – читает он. «О-о-о!» – произносит первокаббалист, воздев к потолку указательный палец и покачивая головой с выпуклыми бараньими глазами.

«2 – Постижение, Знание» – «И как же я раньше жил, не ведая ничего этого?!» – думает он ошеломленно.

3,4,5,6,7 – у каждого числа своя тайна. Свое сокровенное. Полунепостижимое. Грандиозное. Да ну на хуй.

Число 1 – это один апельсин, одно яблоко, одна безмозглая башка на костлявых рабских плечах и ни черта кроме.

Мифическая мировая змеюка Уроборос тяпнула себя за собственный хвост. При этом диковинно извернувшись. Без всякой задней мысли. Кто-то узрел в этом образ бесконечности.

Некий средневековый счетовод засиживался допоздна, сводя дебет с кредитом. Однажды так и заснул за бумагами. Как раз тогда, когда его перо выписывало цифру восемь. По тем временам выглядевшую совсем не так, как нынче. Или не совсем так. Что-то вроде половинки от сегодняшней. Отсеченной от нее по диагонали. Лишенная контроля рука как-то сама собой замкнула средневековый каракуль в портрет Уробороса. Поставленный раком. Учитывая исходную позицию. Вообще без всякой мысли, как вы понимаете. Но циферка прижилась.

Естественно, тут же нашелся мудень, притянувший за уши одно к другому.

«Восьмерка символизирует бесконечность!»… Ага, как же…

С равным успехом она может символизировать жопу. Поэт из Чапековского рассказа наверняка бы согласился. «О, шея лебедя, о, грудь, о, барабан и эти палочки, трагедии знаменье!» 235.

По свидетельствам современников, Пифагор был не дурак выпить. И замысловато пошутить в подпитии такожде. Одной из таких шуток, дошедших до нас сквозь тьму веков, стала пифагорейская нумерология. Собравшая изрядную армию адептов и апологетов.

Нелепая, казалось бы, затея – любую цифровую комбинацию приравнивать к элементарному числу, низводя ее к последнему путем простого сложения. И наделять это самое число таким количеством смыслов и качеств, которое оно по определению вместить в себя не способно. И, из этих данных исходя, предсказывать судьбы как отдельных простаков, так и простоватых народов. Лопоухих стран. Лоховатых империй. Миллиардоголового планетарного олуха.

Даже анализ мочи дает больше оснований судить о возможности реинкарнации пациента в центрально-азиатского тушкана.

Справедливости ради: имеет место быть любопытное транскультурное совпадение. Иной суеверный европеец может обмочить штаны, повстречавшись с чертовой дюжиной. 13. Японцы, на что народ бесстрашный, завидев цифру 4, вообще обосраться готовы. Теперь сложим 1 и 3…

Как бы там ни было, от помянутой выше армии адептов и апологетов просто так не отвертишься. Живет идейка-то…

Но какова была бы ее судьба, озвучь ее не многопочитаемый премудрый Пифагор, а какой-нибудь изнеженный кинед на содержании местечкового царька? Пережила бы столетия? Держи карман шире.

Дело в харизме. Харизма идеолога – вот определяющий фактор жизнеспособности любой идеологии. Вовсе не обязательно обладать врожденным паранормальным даром. Выделись из массы. Прыгни выше всех. Плюнь дальше всех. Пердни громче всех, в конце концов. Что бы ты не сделал не так, как все, неминуемо найдутся те, кто тобой восхитится. Восхищение – и само по себе прекрасный крючок для человечьих душ. Присовокупь к крючку наживку-любую наживку – и ты в дамках. Можешь, смеха ради, выссывать в уши восхищающихся тобой любую ересь – проканает за чистую монету. Усиливай эффект – тренируйся в прыжках и плевках. Тоннами жри бобы, дабы твой метеоризм тебя не покинул. Учи своих последователей прыгать, плеваться и пердеть. Но остерегись сам уверовать в высшее предназначение своих нечистот.

Есть харизматики-бессребренники. Есть харизматики-дельцы. Фантазия и тех и других удручающе скудна. Что бы они не намеревались выстроить изначально – получается корпорация. На знаменах дельцов значится – «Team Spirit». На хоругвях бессребренников – «Spiritus Sancti». Общее ключевое словечко. Общая цель – единство паствы. Перед лицом и во имя. Перед лицом конкурентных вызовов и во имя успеха. Перед лицом Конца Света и во имя Спасения. Общий подход к нивелировке индивидуальностей. Общие принципы построения иерархических структур.

Увы, последнего харизматика-подвижника растерзали львы на арене древнеримского цирка.

Последний Пророк проповедовал в 7-м веке.

Дельцы молниеносно освоили пустующую нишу. Любой новоявленный «божий помазанник» преследует вполне определенную цель. Замутить свой маленький гешефт. Иногда очень даже прибыльный. Из вложений – лишь благочестивое рыло и музыкальный сфинктер. Из прибылей – все, что угодно. Нужно лишь соблюдать простые правила. Блюсти приоритет пользования мирскими благами над собственным блядословием, позволившим эти блага снискать.

Дэвид Кориш – попутал приоритеты.

Сёко Асахара – тоже.

Весь бизнес коту под хвост.

Преподобный Мун в полном порядке. Щурит маслянистые азиатские глаза в довольной усмешке. Производит машинки для счета ассигнаций. Приторговывает оружием. Устраивает многотысячные одновременные свадьбы. Чисто по приколу. И в ус не дует.

Бессребренник Иоанн, переживший визионерский опыт на острове Патмос, не смог, описывая его, устоять перед очарованием чисел. Счел число зверя. Тем самым обеспечив харизматиков-дельцов тучным полем для жатвы их.

Просторный холл на первом этаже заброшенного здания. Стены и пол когда-то были облицованы мраморной плиткой. Теперь – нет. Лишь несколько фрагментов сохранились. Серый пыльный бетон. В помещении холодно и сквозит. В центре холла – что-то вроде алтаря. Две прямоугольных каменных плиты, уложенных друг на друга. На алтаре лежит нагой человек. Бывший человек. Нынче – иссохшая мумия. По состоянию кожи можно понять, что умер он недавно. Следовательно, иссох еще при жизни. Живот мумии в прямом смысле прилип к позвоночнику. Наверное, желудок сморщился до размеров грецкого ореха. Вместо почек – два невнятных пористых образования. Вроде пемзы, что ли. Все остальное обезводилось и рассыпалось в прах, пока человек еще дышал.

Вкруг алтаря в несколько рядов сидят люди. Облаченные в бесформенные балахоны. Балахоны грязны и засалены. До такой степени, что не понять, какого цвета пошла на них ткань. Никто не обут. Глаза у всех закрыты. Губы шевелятся. Они поют. Монотонный заунывный гимн. Ближний ряд составляют существа, мало чем отличающиеся от лежащей на алтаре мумии. Такие же изможденные. Даже пространные балахоны не могут скрыть крайнюю степень истощения. Голосов у них почти не осталось. Едва различимый шелест. Каждый последующий ряд несколько упитанней предыдущего. Самый последний ряд состоит из неофитов. Среди них есть даже несколько жирдяев и голоса у всех еще крепкие и звучные.

В одной из стен холла – металлическая дверь. «Грот предварительных мистерий» – намалевано на ней. Дверь открывается. Из грота предварительных мистерий выходит процессия. Впереди идет высокий человек атлетического сложения, в развевающейся тунике серебристого цвета. Волосы у него – длинные, вьющиеся. Пепельного оттенка. Античные черты лица. Глаза скрыты маской-домино. В его руках – большой мясницкий топор. Его спутники – двое невысоких крепышей в золотых туниках. Один несет на вытянутых руках большой свиток. Второй катит тележку, в которой находится какой-то прибор. Похожий на вакуумный упаковщик.

Процессия подходит к алтарю. Крепыш с тележкой становится в ногах лежащей на алтаре мумии. Крепыш со свитком заходит слева. Античный атлет – справа. Утвердившись на своих местах, они отвешивают мумии низкий поклон.

Свитконосец разворачивает свой свиток. На открывшемся взгляду полотне изображено условное человеческое тело. Расчерченное прямыми и округлыми линиями на сектора. На множество секторов. Постойте-ка… Где-то мы подобное видали… Точно! На скотобойнях. На свитке ничто иное, как схема разделки туши.

Атлет вздымает свой топор. Хор смолкает.

– Готов ли наш брат к небесам? – вопрошает он.

– Истинно, готов! – откликаются присутствующие.

– Отпускаем ли мы брата нашего? – вновь спрашивает атлет.

– Истинно, отпускаем! – отвечают адепты.

– Свершится ли предначертанное?

– Истинно, свершится!

– Да станет так! – и атлет обрушивает топор на мумию. Вновь и вновь.

Отсекая кусок за куском в точности по схеме, которую держит перед ним крепыш. Острие топора, встречаясь с алтарным камнем, высекает из него фонтаны искр. Оно оставляет на камне глубокие следы, но само не испытывает никакого ущерба. Очень прочный металл.

Второй крепыш тем временем мечется вокруг алтаря, собирая отсеченные части тела. Одну за другой он бросает их в приемный лоток вакуумного упаковщика. Машина гудит низким басом, заглатывая их на входе и опустошенно охает, выплевывая на выходе. Безупречно запаянными в полиэтилен.

Машина выплевывает последний кусок. Атлет устало опускает топор. Первый крепыш сворачивает свиток. Второй выключает машину. Неофиты встают со своих мест, по очереди подходят к алтарю и разбирают упакованные останки. Возвращаются по местам и вновь рассаживаются. Атлет с крепышами удаляются в грот предварительных мистерий. Через некоторое время они выходят оттуда, на сей раз с раскладными картонными коробками в руках. Они раздают их неофитам. Неофиты собирают коробки, вкладывают в них каждый свою упаковку с частицей расчлененной мумии и какие-то мелко исписанные от руки листки. Сверху набивают коробки всякой ветошью, для уплотнения. Потом заклеивают их и запечатывают. Скоро эти коробки разлетятся, разъедутся и расплывутся по всему миру, принося благую весть новым незнакомым братьям. Отчего же не допустить такую возможность?…

Продолжим завтра.

Тим

Сначала была чернота. Непроглядная. Совершенная. Затем где-то на ее периферии вспыхнула едва заметная искра. Вспыхнула и погасла. Словно и не было ее. Прошло время. Неопределенное. Может, секунда, а может быть – тысячелетие. Еще одна искра сверкнула. За ней – еще одна.

И еще..

И еще…

Каждая вспышка отдавалась пульсирующей болью в затылке. Чем чаще вспыхивали искры, тем лихорадочней и судорожней становился пульс боли. В конце концов искр стало так много, что их разрозненные идиотские мельтешения слились в более или менее упорядоченные всполохи. Разноцветные размашистые полосы по всему полю зрения. С неуловимой последовательностью сменяющие друг друга. Характер боли тоже изменился. Стал волнообразным. Как будто океанская волна накатывалась на берег и, разбившись об него и растеряв запал, медленно уползала назад, подныривая под следующий вал. В промежутках между накатами можно было жить…

В какой-то момент разнузданная пляска красок сменилась статичным черно-бело-серым фоном. И тотчас откуда-то сверху посыпались ледяные глыбы. Хотя, посыпались – не то определение. Глыбы опускались медленно, величественно, словно небожители, снисходящие к земной мерзости. Глыбы с глухим звуком соприкасались с землей и разбивались на миллиарды осколков, разлетавшихся от эпицентра столь же величественно и плавно. Чертовы отмороженные фонтаны. Наследственность, на шарнире ее вертеть.

Ледяные осколки покрывали тело прохладным бодрящим слоем. Успокаивали боль.

В сердцевине черно-белой вселенной образовался размытый, тускло светящийся круг. Небольшой. Размером с дайм. Круг начал неторопливо разрастаться и обретать четкость. Сперва в кругу появился кусок потолка с горящей в пол силы люминисцентной лампой, потом ползущая по нему жирная трупная муха, затем в круг вплыло чье-то смазанное лицо. И вот границы круга доросли до границ привычного мироздания. Тим пришел в себя.

Тиму было не радостно. Болело все. Особенно свирепствовала голова. Тиму казалось, что в его затылке засело раскаленное пушечное ядро, чудом не разорвавшееся. Тим повернул голову вправо. Затем влево. Ядро оставалось неподвижным.

«Херня – подумал Тим – пройдет…»

Тим пошевелил пальцами рук и ног. Получилось. Тим попробовал согнуть ноги в коленях. И это ему удалось. Запястья и локти тоже функционировали исправно. Ныли, конечно, однако двигались. Это вселяло оптимизм.

Убедившись, что никаких серьезных повреждений у него нет, Тим наконец обратил внимание на сидящего около него человека. Человек был чрезвычайно тощ. Желтоватая кожа туго обтягивала череп. Щеки ввалились. Из-за этого глаза человека казались огромными. Почти как у контуженного инопланетянина из допотопного фильма. Человек улыбался тонкими бесцветными губами. От всего его облика веяло блаженным доброжелательным кретинизмом. Разве что нимб над головой не светился.

– Ты кто? – спросил Тим – И где я вообще? – Здравствуй, брат! – ответил человек – Ты в Обители. Я рад, что ты жив. – Рад он, – усмехнулся Тим – Это я рад, что не загнулся. Ну а тебе-то что с того?