Правила челолова

Иллюстратор Мария Фомальгаут

© Мария Фомальгаут, 2020

© Мария Фомальгаут, иллюстрации, 2020

ISBN 978-5-0051-9376-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Своими руками

Вот поражают меня современные дети, насколько они ничего не умеют и уметь не хотят – так. как будто за них всю жизнь все будут делать родители или прислуга какая-нибудь. Вот покажите мне хоть одного подростка, который умеет завязывать шнурки? Ну ладно, черт с ними, со шнурками, честно признаться, я их тоже завязывать не умею, хотя уже сто семьдесят лет на свете живу, а все выбираю обувь на липучках, на молниях, еще отговорки какие-то придумываю, что это красиво и стильно…

Но вы сами вдумайтесь – мне доводилось видеть детей, которые не могут приготовить обед! Алё, тебе уже три года, а ты не можешь клубничный пирог приготовить? Ничего, что я уже сам в полтора года ходил в лес с луком, со стрелами, клубнику эту на лету стрелял, силки на клубнику ставил, к завтраку уже пирог готовый был!

Я вам более того скажу. Современные дети не могут… построить дом. Я сам видел семилетнего мальчика, которому мама строила особняк. Ничего, что когда я в его годы выезжал куда-то на природу, то строил дом не только для себя, но иногда, увлекшись, возводил целые маленькие уютные городки, которые до сих пор привлекают туристов?

Но оказывается, и это еще не предел. Однажды мне довелось целый день бродить по белу свету, а ближе к вечеру я увидел уютный домик, где можно было бы выпить чаю после долгого пути. В домике оказались сестры-близняшки лет пяти, они очень обрадовались, что кто-то пришел к ним в гости, даже показали мне комнату для гостей. Меня сразу насторожил неприятный холод в доме, я уже хотел спросить, чего они не разведут огонь, когда девчонки попросили меня… разжечь очаг. Да-да, вы не ослышались, пятилетние девочки не могли сами пойти в лес, поймать огонь для очага, стреножить его и привести в камин. Они еще оправдывались, что их родители сейчас не могут развести огонь, потому что пошли за чаем и печеньем. Извините, я уже не помню, с какого возраста сам ходил на речку с удочкой ловить печенье, а уж найти чайное дерево и нарвать чайников с заваркой всегда была моя почетная обязанность.

Дорогие родители, я правда не понимаю вашего желания, чтобы дети ничего не делали. Вам что, неприятно видеть, как ваш сын сам залезет на дерево, чтобы вечером развесить на небе звезды? Или как ваша дочка садится за штурвал самолета, чтобы самостоятельно слетать в Париж?

Я уже не говорю о том, что большая часть наших детей не может самостоятельно приготовить луну и повесить её на небо. А тех, кто может управлять солнцем, вообще единицы. Ну конечно, а вдруг ненаглядное дитятко обожжется, а вдруг уронит тяжелое солнце, а уж рассчитать траекторию солнца в нужный день года, это вообще что-то запредельное. Ну а кто из нас не обжигался на солнце? Кто из нас не ронял огромный солнечный шар? Кто из нас не ошибался в сложнейших расчетах, когда у нас солнце скакало по спирали или петлями? И ведь ничего, научились же, и дваже различаем такие понятия, как восток и запад.

Самое обидное, когда такие вот ни к чему не приспособленные дети выходят в большой мир, и обнаруживают, что оказывается – о, ужас! – все приходится делать самим. Что и дома нет, его нужно выстроить своими руками, и леса перед домом нет, его нужно вырастить, и солнце утром не встало, потому что его никто не поднимал, и луны на небе нет, потому что никто её не сварил, не испек, не остудил в погребе, не повесил на небеса. Да мало того, оказывается, и земли под ногами нет, и неба над головой тоже нет, и нужно собственноручно создавать землю и небо…

Сбежавшее солнце

…есть города, где солнце аккуратно встает на востоке каждый день в одно и то же время, поднимается по небу в высшую свою точку, и аккуратно спускается к западу. К сожалению, не везде солнце ведет себя так пунктуально. Немало поселений, в которых светило все больше ленится с наступлением зимы, встает все позже и позже, спать уходит все раньше, а ближе к Сочельнику и вовсе выглядывает совсем ненадолго. Впрочем, попадаются места, где ближе к зиме солнце вообще впадает в спячку, и его не увидеть до самой весны. Зато ближе к лету ему не спится, оно поднимается все раньше и раньше, светит людям в окна яркими лучами, громко включает музыку, шурует шваброй, а то и перфоратором.

Солнце в нашем городке встает, когда хочет, может целыми днями не показываться в небе или, наоборот, светить ночью и днем. Ложится наше светило тоже, когда ему вздумается, может сонно свернуться калачиком ближе к полудню или куролесить до самой полуночи.

У нас в городке солнце может встать и на востоке, и на западе, и над морем, даром, что никакого моря у нас в городе нет, и над воротами замка, и ему все равно, что в нашем городке никаких замков тоже никогда не было.

Движется у нас солнышко тоже не по прямой линии, – может поскакать по небу во весь опор, может прилечь где-нибудь на крыше, лениво помахивая хвостом, может погнаться за солнечными зайчиками, которых само же и напустило, увлекшись погоней, перевернет пару-тройку цветочных горшков, пробежит топочущими лапками по кухонным столам…

Потому мы и не удивились, когда звезды не было целую неделю, и даже следующую неделю – спохватились только когда уже почти прошел месяц, а солнца все не было и не было.

Мы развесили объявления – пропало солнце, особые приметы… начали вспоминать особые приметы, какие у него были пятна, выискивали фотографии, спохватились, что все снимки делают против света, но уж никак не наоборот.

Мы волновались, кто-то даже не спал ночами, выходил на улицу, звал солнце, хотя какой смысл звать солнце среди ночи, да какой вообще смысл звать солнце. Кто-то поговаривал, что оно могло попасть в капкан, после чего начали косо посматривать на всех охотников в городе. Кто-то, наоборот, поговаривал, что светило могли загрызть хищные звери, – на охотников начали смотреть с восхищением и надеждой, уж они-то наведут порядок, всенепременнейше…

Мало-помалу мы привыкали жить без солнца – ставили какие-то лампы дневного света, оранжереи, освещали улицы, в конце концов, делали же мы что-то раньше, когда звезда исчезала средь бела дня.

Поэтому мы даже удивились, когда солнце вернулось, – мы его не ждали, тем более – в час ночи, тем более – с выводком из шестерых солнышат, которые гонялись за солнечными зайчиками, опрокидывая цветочные горшки и срывая скатерти со столов.

Поначалу мы хотели пристроить солнышат в другие города, когда малыши подрастут – но потом передумали и оставили себе всех, всех, чтобы бегали по крышам и гонялись за собственными солнечными зайчиками. Не верите, сами приезжайте, посмотрите, найдете, не заблудитесь, если что, спросите у местных, Город Семи Солнц…

Согласие пирога

Я жду – да или нет, они не говорят – да или нет, я уже знаю, они так не скажут, потому что так положено, да и нет не говорите, черно-бело не просите. Они – в лице немолодого редактора, два развода за плечами, впереди смерть от инсульта в пятьдесят семь лет – смотрит на рукопись, я почти вижу, как качается несуществующий маятник в да или в нет, то туда, то тунет, то сюда, то сюнет…

– Вот вы пишете… Побежали люди В золотой чертог, Королю на блюде Понесли пирог…

Сглатываю.

Киваю.

– Совершенно верно.

– Вот вы упоминаете короля… да еще и в таком ключе…

Даже не возражаю, что ни в каком не ключе.

– …а вы получили согласие Его Величества, чтобы его упоминали в тексте?

– А…

– …надо. Обязательно.

Уже чувствую, к чему все идет, спрашиваю на всякий случай:

– Я тут еще про королеву пишу…

Он вскидывается:

– А что это вы про королеву пишете?

– Ну вот… королева в спальне хлеб с вареньем ест… Мне… согласие королевы тоже спрашивать?

– Ну, разумеется! Как же иначе, вот вы еще про фрейлину пишете…

– И ее согласие тоже?

– Конечно же! Вы же не хотите попасть под суд!

Делать нечего, сию минуту отправляю прошение во дворец, сколько живу, столько не умею прошения составлять, рассыпаюсь в любезностях, вот так, вроде бы сойдет…

И чую, что это еще не все, далеко не все…

– Ну вот, вы сочинили… Побежали люди… какие люди? Сколько?

– А… разве это имеет значение для стиха?

– Для стиха нет.

– А…

– …ну, вы же понимаете, вам придется брать согласие этих людей, что вы во про них написали…

До меня доходит, что так легко не отвертеться. Спохватываюсь:

– Ну вот, я сам…

– Вы даете согласие?

– Даю.

– Так пишите же. Но здесь написано – люди…

– Гхм… моя жена.

– А она согласна?

– Она напишет согласие, я вам принесу.

– И что… и все?

– Ну… я думаю, да.

– Нет, тут смотрите, написано – сорок семь сорок, это великоват пирог получится, надо бы еще одного человека…

– …вас.

– Что, простите?

– Вас возьмем… вот мы втроем и понесем пирог. Вы же не откажетесь, верно?

– М-мм-м… да, пожалуй, не откажусь… от пирога… ну вот дальше… вы говорите – пирог… а где согласие пирога?

– А…

– Вы меня поймите правильно, закон есть закон, без разрешения пирога я ничего не могу издать… потом вот вы пишете… семьдесят синичек…

Фыркаю:

– Мне что, согласие всех синичек спрашивать?

– Обязательно, а вы как хотели?

– И… и как мне из всех собрать?

– Ну… ну, я не знаю даже, кормушку, разве что, повесьте… для синиц… и отдельно для сорок потом, ложки там всякие серебряные разложите… кстати, у них тоже не забудьте согласие спросить..

В окно впархивает прошение, разворачиваю – приятное тепло по телу, есть-есть-есть, разрешили-разрешили-разрешили…

Он хмурится, что-то ему не нравится, черт возьми, понять бы еще, что…

– Ну а остальные?

– Что – остальные?

– Ну, вы как маленький, честное слово… ваше прошение было во дворце, и что? Согласие короля, королевы, фрейлины. А вот вы пишете про золотой чертог, – а его согласие где? А трона? А манифеста? А, – тон понижается почти до шепота, – спальни королевы?

– Вы… вы смеетесь?

– Ничего я не смеюсь, это вы надо мной смеетесь, элементарных вещей не знаете, а мне потом влетит, что я не по закону все делаю… Так что пожалуйста, согласие чертога, обеда, трона, что у вас там еще…

– …понимаете, тут такая накладочка вышла…

– Какая еще накладочка?

– Ну вот… разрешения на публикацию…

– Так-так… а разрешение праздника где?

– Так праздник уже прошел…

– Ну, значит, подождите годик, когда следующий начнется. Тэ-э-экс… а разрешение обеда? Вот, – птицы за обедом стали громко петь…

– Видите ли… в том-то и вся проблема… обед уже съели… и согласие пирога я не могу получить по той же причине…

– Так-так-так… а где же разрешение от хлеба с вареньем?

Развожу руками:

– Но ведь королева его…

– А, ну да…

– Послушайте… а может, есть какой-то закон, поправка какая-то, дополнение, что если субъекта уже не существует, его согласия не нужно?

– Гхм… надо будет посмотреть, вроде есть что-то такое… но… постойте-постойте, а нос фрейлины?

– Вот тут загвоздка вышла… нос фрейлины категорически не хочет давать своего позволения.

Они смотрят на меня.

Они.

В лице немолодого редактора.

– В таком случае, мне очень жаль… правда, очень жаль, замечательная у вас вещь получилась… но по закону нельзя, никак нельзя, вы же понимаете?

Вымученно киваю:

– Понимаю. Но нос фрейлины… ни в какую…

– Очень сожалею. Приятного вам вечера.

– И вам всего хорошего…

(в рассказе использовано английское стиховторение «Птицы в пироге» в переводе С. Я. Маршака)

Печёный человек

Сегодня праздник.

Сегодня решили человека испечь.

Ну а как, праздник же.

И не надо тут, а-а-а, это сло-ожно, аа-а, ни у кого не получа-а-ается…

У вас не получается, у нас получится.

Вот так.

У нас у всех, и у дядюшки Пая, и у тетушки Шарлотты, и у братца Пудинга, и у сестрицы Булочки, у нас у всех.

А вы завидуйте.

Ни у кого такого человека не будет.

Только у нас.

Как заведено, протоплазму на человека поставили, пусть поднимется. Все как надо добавили, углерод, водород, азот, стали ждать.

А не получится, говорит дядюшка Пай.

А типун тебе на язык, не получится, сердится тетушка Шарлотта, ишь, каркает тут.

Ждут.

В честь праздника тетушка Шарлотта новых яблок себе прикупила, а дядюшка Пай новые коржи, а сестрица Булочка и вовсе вся в обновках, и начинок-то у неё, начинок…

Кипит, клокочет в кастрюле, все, как по рецепту, как велено.

Аминокислоты.

Белки.

Коацерват.

А не получится, говорит дядюшка Пай, ну где это видано, чтобы получилось-то, не бывает такого вообще.

А получится, говорит тетушка Шарлотта, вот назло дядюшке Паю и получится, а то ишь, раскаркался тут.

И детишек у очага собирает, сказку рассказывает, как вот однажды жили-были пончики, и решили они испечь человека, и посадили его на окно, а он раз! – и убежал. И смеются ребятишки, ишь, выдумка какая забавная, что человек побежал…

А первичный бульон кипит, поднимается, вот уже и спиральные молекулы пошли, вот уже и оболочку какую-то вокруг себя выстраивают, все как по учебнику.

Братец Пудинг и сестрица Булочка тарелки готовят, на стол накрывают, вот вкусно-то будет…

Праздник же.

И человека вот испекли.

Ходят вокруг да около кастрюли, смотрят, как оно все там, а вот уже и клетки складываются, и трубки какие-то сворачиваются, и что-то ритмично так подрагивать начинает…

Волнуются дети, а вдруг не получится, да что значит, вдруг, где это вообще видано, чтобы человек получился.

А праздник.

И колокола звонят.

Это только по праздникам бывает.

И солнышко светит.

И птички поют.

Они только по праздникам поют.

И солнышко тоже только по праздникам светит.

А вот уже день к вечеру ползет, вот уже все и за столом собираются, салфеточки повязывают. Ох, вкусный, наверное, человек, прям пальчики оближешь.

Сначала жаркое из молодого месяца едят, его режешь, из него сок брызжет, ароматный такой, слюнки текут.

Потом сон, запеченный в полуночи, тут вообще ум отъешь.

А ребятишки ждут с нетерпением, что там, что там на кухне…

И наконец-то.

Тетушка Шарлотта детишкам велит на кухню сбегать, проверить, что там творится.

Ребятишки бегут, обгоняют друг друга и даже самих себя.

Бережно-бережно, боязно-боязно поднимают крышку с кастрюли, смотрят.

Глазам не верят.

Вот ужас-то.

Человек.

Настоящий.

Тоже на них смотрит, глазами хлопает.

Ну, тут по рецепту надобно человека достать, полотенцем вытереть, в костюм обрядить, смокинг, бабочка, туфли лакированные, все при всем.

И на блюдо положить.

И поставить на окошко, так надо.

А человек раз! – и голову поднял.

Два! – и сам встал.

Три! – и с подоконника прыгнул, и бегом-бегом, по дорожке, и дальше, к лесу, к речке через мостик, куда-то в никуда…

И ребятишки – ой, ох, – за ним бегут-бегут со всех ног, лови-лови-лови, да как его изловишь-то, человек-то во-он как быстро бегает, ноги-то у человека дли-и-и-ннные, не то, что у сестрицы Булочки да братца Пудинга ножки коротюсенькие…

Вот и убежал человек.

Прямо как в сказке.

И братец Пудинг, и сестрица Булочка —ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы! – в рев, да как же так, челове-е-е-к убежа-а-а-ал!

А тут сестрица Булочка спохватывается:

– А ты ведь мог его догнать… а мог же!

– Да чё ты…

– А не догнал, не догнал, не догнал!

И братец Пудинг рукой машет:

– А… а пусть бежит, а? А то съедим, и все… а так хоть человек будет…

И сестрица Булочка слезы вытирает.

– А… а пусть…

И домой бегут, и кричат наперебой, что человек-то, человек…

И тетушка Шарлотта деток успокаивает, ну ничего, ничего, я вам звездочек напеку, и сказок нажарю… а человек… а что человек, он, может, и невкусный совсем даже…

И за столом все сидят.

И звездочки едят.

И сказки.

Зато завтра будет что в школе рассказать, что человека настоящего испекли, вот здорово было, а он сбежал, тоже здорово было. Правда, не поверит никто, скажут, ну-у-у, врете вы все, ишь чего выдумали, человек, скажут тоже… ладно бы луну испекли или город какой, а то придумали тоже, – человека…

Мэджик-Холл

Меня разоблачат, говорит себе дом.

Меня разоблачат.

Вернее, нет, они меня уже разоблачили, но не подают виду, они никогда не подают виду, они делают вид, что все нормально и все хорошо, и все так и должно быть, что вы, что вы, никаких проблем – а потом сделают что-нибудь ужасное, и даже не своими руками, а прикажут кому-нибудь, и эти кто-нибудь разберутся…

Ну конечно, так оно и будет, думает дом – и тут же гонит от себя эти мысли, ведь еще ничего не случилось, ну, конечно, ведь ничего не случилось, и если не думать ни о чем таком, ничего такого и не произойдет.

И никто не узнает, что у него нет имени.

Да-да, вот все эти напыщенные Челси-Холлы, Черри-Холлы, Брауни-Холлы, Пудинг-Холлы в жизни не догадаются, что никакой он не Мэджик-Холл, и близко не Мэджик-Холл, а самый обычный номер семнадцатый – для них это вообще дикость какая-то, что есть какие-то номера семнадцатые, двадцать седьмые, семьдесят первые. Ну, может, и есть, где-то там, там, в каких-то там кварталах, но уж никак не здесь, за узорчатыми оградами, где пьют… нет-нет, дома ничего не пьют, ну, тогда едят… нет-нет, и не едят дома, и говорят о… да нет, где вы вообще видели говорящие дома.

Никто не догадается, говорит себе Мэджик-Холл.

Никто не будет пристально разглядывать наскоро приколоченную табличку, да что значит, не будет, её уже все рассмотрели, уже обо всем догадались, только ничего не сказали, потому что в приличном обществе про такие вещи не говорят, да в приличном обществе такого даже случиться не может, вы о чем вообще…

Дом придирчиво оглядывает чопорные фасады Челси-Холла, Черри-Холла, Брауни-Холла, Фиш-Энд-Чипс-Холла, сравнивает со своими колоннами, башенками, арками и балконами, пытается уловить мимолетные различия. А больше всех сравнивает с Тенор-Виллой, вот уж где само совершенство, что может быть идеальнее. Дом и сам равнялся на Тенор-Виллу, когда приклеивал себе фасад из фальшивого камня, фальшивую черепичную крышу, клейкую ленту на окна, которую издали можно принять за витражи.

Дом сравнивает, ищет мимолетные отличия – нет, дом ничего не видит, глупый дом ничего не видит, – то ли дело они, особняки с многовековой историей, вот они сразу подметят окно не той формы или башенку не той высоты, или колонны не в том стиле, или решетку не с тем узором. И напрасно глупый, глупый дом заботливо украшал себя остроконечными крышами, шпилями и разноцветными витражами в окнах, тут будь ты хоть семи пядей во лбу, а за своего не сойдешь. И это только вопрос времени, когда на званом вечере появятся полицейские будки и скажут, что дом арестован.

Вопрос времени…

Уважаемые читатели, а вы бы не могли помочь дому?

Не беспокойтесь, это очень просто. Вы, пожалуйста, посмотрите в конец книги, что там дальше с домом будет? Прогонят его или нет, а может, у этой истории будет счастливый финал, и дом станет своим среди шикарных особняков, и даже завоюет любовь какой-нибудь башни…

Посмотрели?

И что там?

Да вы что? Быть не может!

И вы стоите пере домом семна… ой, извините, то есть, перед Мэджик-Холлом и не знаете, как сообщить ему, что в конце книжки от него останется только пепелище.

А может… а может, тогда не будем ему говорить, а? Зачем огорчать такой уютный дом…

Или нет, давайте все-таки скажем, тогда у дома будет время подготовиться, что-нибудь придумать, знать бы еще, кто его сожжет…

Мэджик-Холл слушает вас – очень внимательно, приходит в ужас – что не говорите, а такого поворота событий он не ожидал, что же делать, в самом-то деле… А может… а может, вы поможете еще, выдернете там последние страницы, чтобы Мэджик-Холл не погиб?

Ну, тут вы уже спохватываетесь, говорите, что ничего такого делать не будете, не так воспитаны, книжки рвать.

И что же дому делать?

А… а вот что. А раз дом знает, что случится, значит, он сделает все, чтобы этого не случилось. Тут бы, конечно, умнее всего пойти на попятную, тихонько скрыться с вечера, вернуться домой, только Мэджик-Холл не такой, зря, что ли, перестроил себя из дешевой панельки, зря, что ли, назвался Мэджик-Холлом?

А вы бы полистали книжку еще, посмотрели бы, может, там где имя убийцы промелькнет…

…и тогда вы убили Мэждик-Холл…

Это уже слишком в конце, давайте на пару абзацев выше…

…Брауни-Холл побледнел так, что стал виден цемент между кирпичами…

Вот! Точно! Спасибо вам огромное, вот теперь вы выручили нашего героя! Теперь он знает, что виноват Брауни-Холл! Теперь осталось только хорошенько следить за злодеем, чтобы он не успел ничего сделать. Вот он, как раз беседует с Тенор-Виллой, вокруг неё собралась стайка восторженных поклонников, ну еще бы, такая знатная особа, сразу видно, исторический памятник…

– Интересно, чем вы ему так не угодили, Брауни-Холлу этому?

Дом разводит руками, растерянно смотрит на читателей:

– Слушайте, честное слово, ума не приложу, вроде наоборот, старался всем понравиться…

– А может, вот тут вы и прокололись, что сильно хотели понравиться, неудачно что-то сказали?

– Да что неудачно, что неудачно, я вот только восхитился, что его в четырнадцатом веке построили, а камни у него как новенькие, не то, что у других…

– Так может, это у них какой-то особый шик, что чем старше выглядят эти камни, тем лучше…

– Так я-то откуда это знать могу! Ну что такое, не ту лестницу не под тем углом построил, не ту картину не туда повесил, и началось…

Мэджик-Холл не договаривает, ловко перехватывает руку Брауни-Холла, когда тот уже хочет подпалить незваного гостя…

– Что вы себе позволяете?

– Тише, тише… – Брауни-Холл подносит палец-колонну к губам – полукруглому окну, – не кричите… итак… уважаемый… сколько вы хотите за молчание?

– Э… да, собственно…

– …вы подумайте сами, как насчет земли в элитном районе? Вы получите неплохой земельный участок, у вас будет роскошный парк вокруг вас, настоящий ручей с мостиком!

– Э… ну…

(соглашайтесь, соглашайтесь, дорогой дом)

– …а… я согласен…

– Вот и славно, я знал, что мы договоримся…

Уважаемый читатель, а вы бы не могли еще раз заглянуть в конец книги? Что-то поменялось? Как нет? Так вот оно что, Брауни-Холл заговаривает нашему герою зубы, чтобы потом все-таки незаметно от него избавиться! Ну, ничего, мы предупредим Мэджик-Холл, а заодно спросим у Брауни-Холла, а собственно, в чем дело, чем его так возмутили камни, как новые?

– А я понял, – говорит Мэджик-Холл, – в том-то и дело, что не как новые, а новые и есть. Вы никакой не старинный, а очень даже современный, вас года три назад построили, сделали под старину, а вы это так тщательно скрываете…

И напрасно мы делаем Мэджик-Холлу отчаянные знаки, он не понимает, что сейчас сам себя погубит, вот теперь его точно убьют…

Хотя…

Позвольте-позвольте, скажем мы, у Мэджик-Холла тоже есть свой секрет, и если вы, Брауни-Холл, узнаете его, то будете здорово удивлены. А ведь совсем недавно Мэджик-Холл был дешевой постройкой в чуть ли не бедняцком районе, и ему стоило немало труда хотя бы снаружи приукрасить себя, чтобы хоть снаружи быть похожим на старинный особняк!

– Зачем… зачем вы это сказали? – возмущается наш герой, – вы… вы на чьей стороне? Вы что, хотите, чтобы меня сию минуту выставили из высшего общества?

– Никто вас не выставит, успокойтесь… теперь у вашего противника есть козырь, теперь он знает, что вы не сможете его шантажировать, потому что и сами… м-м-м…

Нет, мы даже не можем сказать Мэджик-Холлу, что он ненастоящий, невежливо это в конце-то концов…

– Что же… – Брауни-Холл оживляется, – инцидент можно считать исчерпанным… я думаю… мы с вами станем отличными друзьями…

Тут бы Мэджик-Холлу самое время насторожиться, да как бы не так, настолько Мэджик-Холл польщен таким знакомством, как будто уже накрепко забыл, что Брауни-Холл никакой не старинный особняк, а самый что ни на есть современный…