Снутти и Уснутти

© Мария Фомальгаут, 2016

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Снутти и Уснутти

Когда-нибудь я придумаю свой волшебный лес. Совсем-совсем волшебный. Совсем-совсем свой. Там будут Снутти и Уснутти. Кто такие, не знаю, но – Снутти и Уснутти. Они будут жить в большом доме посреди леса, а дом будет на большом дереве. Или нет, не так, дерево старое, дерево уже рухнуло, а дом остался парить в воздухе.

Снутти и Уснутти будут жить с папой, мамой, дедушкой и бабушкой. И с ними – в смысле, со Снутти и Уснутти – будут случаться всякие чудеса.

Когда-нибудь я придумаю свой волшебный лес. Только надо подумать очень-очень хорошо. Если этот проклятый лес вообще даст мне подумать. Нет, не волшебный, а этот, проклятый. Который окружает со всех сторон, который душит, давит, запутывает меня в бесконечный лабиринт все больше и больше.

Что-то черное, мохнатое вваливается из темноты, набрасывается на меня. Стреляю в что-то черное мохнатое, оно с визгом катится в снег, замирает.

Иду дальше, через черный лабиринт, который про себя называю лесом, хотя никакой это не лес, лес – это там, где лето, где светлячки в траве, где река шепчется с соснами…

Поэтому я придумаю свой лес. Там будут Снутти и Уснутти. И первое летнее утро. Когда просыпаешься и бежишь на улицу, в лето, и так бы и бежал до самого края земли. Потом Снутти и Уснутти наскоро съедят свой завтрак и побегут в лес ловить солнечных зайчиков.

Снутти и Уснутти побегут к своему безумному дядюшке, который живет неподалеку. Дядюшка потому безумный, что постоянно изобретает всякие невероятные вещи. Сегодня, например, он придумал крылолет. И, разумеется, пригласил дорогих племянников прокатиться. Пробный полет с крыши большого дома, а дом у дядюшки непростой, с часами на башне. Ветер подхватит крылолет и унесет его далеко-далеко, а потом крылатая машина зацепится за луну. Всем лесом будут снимать непутевых путешественников, свяжут все лестницы, которые есть в лесу, чтобы получилась лесенка от земли до луны. Бабушка Снутти и Уснутти пообещает дядюшке надрать уши. Но так, любя. А потом все пойдут ужинать и есть варенье из упавших звезд.

Да, вот такой у меня будет лес. А не этот, в котором ночь, в котором снег, в котором смерть, в котором зима, вон она, больно кусает за пальцы, обжигает, жжет. Бегу – хоть нет сил бежать, бегу, проваливаюсь в снег, чувствую, что не хватает воздуха. Лес душит меня, давит на меня, темные коряги хватают за ноги, отбиваюсь прикладом, коряги уползают в темноту чащи…

У меня будет все по-другому. У меня будет лето и цветы на залитой солнцем поляне. А Снутти найдет пегаса. Настоящего. В лесу. Или нет, пегас сам прибьется к дому. И Снутти будет просить, чтобы его оставили в доме (ну мааа-а-а-м, ну пожа-а-а-алуйста…), и будет путешествовать на нем по всему лесу. Ну и Уснутти, конечно, тоже возьмет с собой. И будет мечтать, как объедет на пегасе весь мир, благо, лето еще будет долго. А потом найдется хозяйка пегаса, маленькая лесная фея, которая все глаза выплакала. И придется пегаса вернуть. Но Снутти об этом жалеть не будет. Нисколько.

Луч света разрезает темноту леса, – не моего леса, чужого леса, злого и жестокого. Крылатая машина несется над лесом – не веселый крылолет, а другая машина, холодная, злобная. Падаю в черные кусты, кусты впиваются в меня острыми когтями, хватают за горло. Делать нечего, кое-как вырываюсь из кустов, луч света снова смотрит на меня, орет в динамик, немедленно вернитесь на базу…

А вот фиг тебе.

Стреляю. Дрон разлетается на осколки. Бегу, даже нет времени проверить, точно ли я его добил, или нет. Что-то раненько они меня хватились, перекличка вроде как завтра должна быть, или они еще не хватились, это просто дрон меня засек… Бегу, даже некогда проверить патроны, есть они, или нет их уже.

У меня будет другой лес. Там будут Снутти и Уснутти, они будут дружить с большим деревом, а дерево будет рассказывать им разные истории. А однажды ночью будет страшный ураган, и вечером Снутти и Уснутти побегут домой, успеть до урагана. А наутро они выйдут из дома, чтобы навестить дерево, а окажется, что дерево повалило ветром. Но Снутти и Уснутти позовут на помощь дядюшку и папу, и спасут дерево, снова посадят его в землю.

Дерево с глухим рычанием впивается мне в ногу. Нет, не доброе дерево из моего леса, а злое дерево, которое затаилось в снегу, подкарауливает, ждет жертву. Стреляю в извилистые ветви, не стреляется, так и есть, патроны кончились, я и не заметил. Вонзаю в дерево ножичек, режу, все, что мне остается – резать, вонзать нож, глубже, глубже, ветка отламывается с омерзительным хрустом.

Перевожу дух.

В моем лесу таких деревьев точно не будет. Ни за что. У меня будет сказочный лес, где будут отмечать середину лета. Бабушка испечет пирог. Снутти и Уснутти будут помогать. И еле-еле дождутся захода солнца. Когда начнется празднество, и мама наденет свое лучшее платье, и дедушка выйдет на крыльцо, сядет в кресло и закурит трубку. И папа отпросится с работы пораньше…

…кстати, кем у них папа работает? Не может быть, чтобы он не работал. У меня лес, конечно, сказочный и вымышленный, но не до такой степени. Это папа один всю семью тянет… Да, тяжеловато… или мама тоже работает… или у них сад-огород, они этим и живут… нет, не пойдет. У папы с мамой ответственная работа, они… гхм… пасут звезды по ночам, чтобы не разбегались. Или нет. Они за порядком в лесу следят. Типа полиции…

…в такую ночь в лесу точно не случится ничего плохого. И все будут петь сказочные песни сказочного леса, и устроят торжественное шествие. С фонариками. Маленькая фея будет играть на свирели, безумный дядюшка сыграет на скрипке… Папа с мамой ровно в полночь зажгут луну. Работа у них такая. И все захлопают в ладоши…

Поскальзываюсь, с размаху падаю в снег, а-а-ах чер-р-р-рт… Нет, в моем лесу не будет снега. Никогда. И плевать, что кто-то любит лыжи, санки и всё такое. Я не люблю. Терпеть ненавижу. У меня люди не будут замерзать в лесу. И никто не будет вешать объявления «Требуются разнорабочие», а когда приходишь по объявлению, тебя только что с цветами не встречают, берем-берем-берем, зарплата миллион, работа непыльная, ну пошли, выпьем за удачу, и чокаемся, и пьем, а потом просыпаешься в кандалах, в ледяном вагоне, в котором везут тебя за тридевять земель в темный лес…

Вот у меня такого в лесу не будет. И никто не будет гробиться на рудниках посреди тайги. И никому не придется делать дыру в стене из колючей проволоки, обирать руки в кровь, и бежать в тайгу, как только стемнеет. У меня никто не будет делить остатки скудных припасов на день, на два, на неделю, на вечность… У меня даже воевать никто ни с кем не будет, я еще хотел придумать, что в сентябре в лес осень придет, и отец Снутти и Уснутти с ней будет сражаться, чтобы злая осень всех не заморозила, и отец будет ранен в битве с осенью, а впереди еще битва с Зимой. И Снутти и Уснутти должны будут сами сражаться с Зимой и прогнать зиму. Чтобы в лесу было вечное лето.

Вот я теперь думаю, что у меня и этого всего не будет. И Осень будет добрая, ласковая. И Зима тоже будет добрая, придет ненадолго, под Рождество, ну чтобы зимние праздники отметить, и сразу весна.

Лес наваливается, оплетает, опутывает, не отпускает. Взмахиваю ножом, еще, еще, еще, лес не отступает, сжимает горло всё сильнее.

Скрип снега.

Шаги.

Поднимаю голову, ба, знакомые все лица, даже голос звучит в памяти – молодец, парень, далеко пойдешь, давай отметим, что ли… Да не бойся, хорошее винишко, легко пьется… завтра же еще не на работу…

Хозяин спускает крючок.

Отворачивается, не может видеть, как голова беглеца разлетается вдребезги.

Сколько живет, столько не может видеть.

Подходит к убитому. Деревья тянутся к хозяину, он добивает их несколькими выстрелами.

Расстегивает робу беглеца, ножичком рассекает грудь, вынимает хрустальный шар, в котором мерцает волшебный лес. Вырос.

Хозяин довольно кивает, садится в сани, хлещет зимнюю вьюгу, вьюга несет хозяина к рудникам. Лес пугливо расступается, пугливо смотрит на ружье в руках хозяина. Сани въезжают в ворота, работяги падают на колени перед спешащими санями.

Хозяин заходит домой, кладет лес на полку, на свободное место. Свободного места не так уж и много осталось, пора новый шкафчик обустраивать. Еще раз смотрит на лес в шаре, прекрасный лес, умеют же делать. Только напрасно он отказался от идеи с Осенью и Зимой. То, что надо. сражение с Зимой, когда отец изранен после битвы с Осенью. Потом братья эти… как их там по имени… неважно… теряют сознание, приходят в себя уже дома, в кроватях, в Сочельник, в канун Рождества. Зиму победили, Зима присмирела, добрая стала, ласковая. Дома пироги пекут, гуся рождественского, елку ставят, а ещё о подарках надо позаботиться…

Вот теперь хороший лес получился.

Входит слуга, ставит на стол ужин. Хозяин не оборачивается, смотрит в окно, в холод зимы, оценивает пленных. Этих недавно привезли, с этих взять нечего. Эти вон давно здесь, угасли уже, не оживишь. А вот парень, вот еще парень – эти да, у этих есть что взять, смотрят на ледяное безмолвие, представляют себе какой-то другой лес, хороший лес, где работать не заставляют, и снега нет, и зимы нет, и всё-всё хорошо…

Вон тот вроде почти придумал лес. Почти-почти…

Хозяин окликает слугу:

– Вон того мне приведи… что ты на меня уставился, номер отсюда прочитать не можешь? Так сто сорок четвертый… эх ты… глаз-алмаз…

Чуднодурый

– Не… не убивайте…

Ружья направлены на меня.

– Кто такой?

– Не убивайте.

– Да кто вы такой?

Слышу, что спрашивают, чувствую, что не могу ответить. Совсем. Нет сил отвечать, нет сил понимать, что вообще происходит, вертится, вертится в голове – не убивайте.

Поднимаю руки.

– Да оставьте, не понимает он ничоси…

Говорят по-нашему. Но с акцентом, мне не известным. И кое-какие слова говорят по-другому, ничоси вместо ничего.

Думаю, сколько я шел. Вечность. Две. Миллион вечностей. Бесконечное число вечностей. Да, наверное, так.

Кто-то подхватывает меня под руки, поднимает на ноги, ведет к пограничной заставе, кто-то бормочет, да вы его к себе-то не прижимайте, вишь, кашляет, еще чахоточный какой-нибудь…

Понимаю, что не могу держать ложку, кто-то поддерживает мою руку, чувствую, что краснею, еще пытаюсь выговорить – я сам, я сам, мой голос меня не слушается.

Глотаю.

Еще глотаю.

Даже не ощущаю вкуса.

Тянусь к тарелке, еще, еще, кто-то отталкивает меня, нельзя тебе много сразу, в изнеможении падаю на подушки.

– Да я сам…

– Чего ты сам, на ногах не держишься! – Авдей хватает меня подмышки, ведет к кровати, – ты погоди… подлечишься… там и будешь сам… Откуда такой взялся-то?

– А-а-а… – машу рукой в сторону севера.

– Это-то понятно, что оттуда приполз… а раньше где жил?

– В Рукинске.

– Это где такое?

– На севере…

– Оно понятно… а ушёл оттуда чего?

– Так там… камня на камне не осталось.

– А что такое? Война?

– Не… там другое.

Авдей не спрашивает, что другое.

Понимает.

Ветер стучит в окно, бросает капли дождя. Сжимается сердце, так и кажется, что что-то с севера приближается сюда.

– Ты чего, сегодня всё блестеть должно, – говорит Авдей.

Авдей говорит не должнО, а дОлжно, здесь все так говорят. До сих пор не могу привыкнуть, вроде уже полгода живу…

– День рождения у кого-то?

– К-а-акой день рождения, гости сегодня!

Авдей говорит Гости так, что сразу понимаю, будет что-то грандиозное. Вон и хозяева хлопочут, отдают распоряжения, вон и слуги тащат на газон перед домом стол, накрывают, расставляют приборы, кто-то в спешке несет зонтики, вы стол-то прикройте, а то с утра тучки были…

Хлопочу вместе со всеми, волнуюсь, чтобы все было честь по чести, натираю полы до блеска, Авдей подмигивает, молодца, парень, там и в люди выбьешься, домик себе построишь, огород разведешь… женим тебя… вон у Акулины дочка на выданье, она про тебя спрашивала…

На душе теплеет.

Только сейчас начинаю понимать, что всё обошлось. Живой. Живой…

– Хорош, парень, хва уже, скидывай лохмотья свои, одевайся давай, гости едут…

И крики со всех сторон:

– Гости! Гости!

Наскоро отмываю лицо и руки. Надеваю костюм с галстуком, сто лет не носил.

Выстраиваемся в саду перед домом, в первом ряду хозяева, – муж, жена, три дочери, тетушка незамужняя, чуть поодаль слуги – мы с Авдеем, кухарка, горничные, дворецкий…

Хлопанье крыльев.

Там, в небе.

Прислушиваюсь – понимаю, что такого я не слышал никогда. В птицах я хорошо разбираюсь, но птицы таких размеров, это новенькое что-то.

Небо темнеет.

Не понимаю, почему все стоят и не двигаются, я бы на их месте уже разбежался, кто куда.

Не разбегаются.

Хлопают в ладоши, делать нечего, я тоже вместе со всеми хлопаю в ладоши.

Смотрю, как на пустырь перед нашим домом опускаются дома.

Один. Два.

Четыре.

Дома складывают перепончатые крылья, открывают двери, выпускают своих жильцов.

Не удивляюсь.

Приказываю себе не удивляться.

– Нравится?

Вздрагиваю. Ловлю себя на том, что уже несколько минут смотрю на дом, не на дом – на настоящий замок, белоснежный, с башенками, лесенками, витражами в окнах…

Мой хозяин кладет мне руку на плечо:

– Нравится?

– Еще как…

– Это губернатора дом.

С трудом нахожу слова:

– Очень… очень красиво.

– Ты давай, парень, потихоньку обустраивайся… вижу же, голова куда надо вставлена… вон, племяннику моему секретарь нужен… в магазине… так, потихоньку, и свою лавочку откроешь… и дом купишь…

Слово Дом хозяин говорит с придыханием, видно, что дом здесь для людей, это святое…

Спрашиваю:

– Этот?

– Ка-а-кой этот, этот знаешь, сколько стоит? Ну… а может, и этот, кто тебя знает… может… миллионером станешь!

Хозяин хохочет, хлопает меня по плечу…

ПРОДАЕТСЯ

Замедляю шаг.

Возвращаюсь.

Снова прохожу мимо белоснежного красавца (это я про дом губернатора), читаю:

ПРОДАЕТСЯ

Отчаянно прикидываю свои доходы. Странное дело, только что чувствовал себя едва ли не миллионером, секретарь в магазине – это же почти Президент Планеты, так мне казалось, и тут же понимаю, что ничегошеньки я за эти три месяца толком не заработал.

Всё-таки толкаю калитку, всё-таки осторожно просачиваюсь к черному ходу. Дворецкий вопросительно смотрит на меня.

Осторожно начинаю:

Вечер добрый.

– Добрый. Вы, я слышал, в люди выбились? Молодец, большому кораблю большое плавание… я вот вас в пример сыну своему ставлю… ничего не хочет парень, хоть убей…

Откашливаюсь:

– Я, собственно… по поводу дома.

– Дома?

– Да… этот дом продается?

– Верно, верно… Видите как, хозяин себе дом получше присмотрел…

– Ну, я не верю, что где-то есть дом лучше… а за сколько продает?

Дворецкий называет цену.

Давлюсь собственным голосом.

– Будете покупать?

– М-м-м-м… подумаю.

– Если что, хозяин скидку готов сделать.

– Оч-чень хорошо… буду… буду иметь в виду.

Откланиваюсь.

Проклинаю себя, что спросил.

– А ты почему из дома ушел?

Это Ника, дочка Акулинкина. Обнимает, заглядывает в глаза:

– А почему из дома ушел?

– С тобой встретиться, почему…

– Да нет… оттуда… где родился.

Вздрагиваю. Вспоминается то, о чем предпочел бы не вспоминать.

– Говорю тебе… там это… страшное.

Страшное говорю шепотом. Ника все равно вздрагивает.

– Чего говоришь-то такое…

– Сама спросила.

– А ты почему живой остался?

– По кочану. Да по капусте. А ты хочешь, чтобы я помер там, да?

– Не-е…

– А не-е-е, так и радуйся.

Обнимает. Целует. Вот к чему привыкнуть не могу, так вот к этому, что девчонки здесь сами тебе на шею вешаются. У нас дома из кожи вон вылезти надо было, чтобы девушка на тебя посмотрела, если дома своего нет, считай, не жених. А тут…

– Нет, правда, а почему ты спасся? Ну честно-честно, никому не скажу!

– А чтобы с тобой встретиться. Вот Страшное пришло, а я ему сказал, как же ты меня заберешь, а я Нику не увижу?

– Ах ты!

Смеется.

Обнимает, целует, понимаю – целоваться не умеет, семнадцать лет, а туда же…

Надо спать.

И не спится.

Вспоминаю Нику, еще стараюсь считать, сколько надо проработать, чтобы домик прикупить маленький, зажатый между другими домами на маленькой улочке. Не думается, в голову лезет другое, то, что давно хочу выкинуть из головы.

А почему ты спасся?

По кочану.

Да по капусте.

– …сильнее закручивай. Еще сильнее…

Закручиваю. Сильнее.

– Да куда ты сильно так, сломаешь же!

Окончательно теряюсь. Мастер берет мои руки в свои руки, сжимает мои пальцы, закручивает гайку.

– Вот так. Чуешь?

– Ага.

– Молодец…

– Оглядываю ряды самолетов.

– А… можно вопрос?

– Нужно.

– А… самолетов-то на всех не хватит…

– Ясное дело, не хватит, ты как хотел.

– А… а что с теми будет… кто на самолеты не успеет?

– Что значит, не успеет, самолеты, брат, не для всех… женщинам, детям…

– А… а мы?

– Чего мы… сапожник без сапог, сам знаешь…

Холодеет спина.

Начинаю понимать.

Смотрю на север, откуда – я это знаю – где-то там далеко-далеко надвигается Страшное.

Страшное.

Просыпаюсь, чувствую – оно здесь, оно совсем рядом, оно уже подбирается к городу, где я родился и вырос. Понимаю, что сейчас нужно звонить в колокол, долго, громко звонить в колокол, будить город, чтобы рассаживались по самолетам, кто успе… а-аа-а, нет, не кто успеет, а по билетам, по билетам, сначала женщины и дети, а там уже кто останется…

Выбираюсь из крохотной спаленки, поднимаюсь на крышу, где ждут крылатые машины.

Рвет и мечет бешеный ветер, приближается к городу.

Забираюсь в кабину.

Завожу мотор.

Чувствую, как бешено колотится сердце.

Мир уходит куда-то вниз, вниз, вниз, поднимаюсь навстречу полуночи…

– …вай!

А?

Вставай, говорю!

Оторопело смотрю на Авдея, откуда здесь Авдей, вроде уже полгода как переехал из комнатенки, где ютился с Авдеем…

– А чего случилось?

– Чего-чего, дом-то ты купить хотел?

– Ну… так это поднакопить надо…

– Чего поднакопить, за десятку продают дом этот!

– К-какой дом?

– Какой-какой, губернаторов, какой…

– Э… как? Почему?

Подскакиваю на постели, смотрю на календарь, а-а-а, вот оно что…

– Первое апреля, никому не верю, так да?

– Тьфу ты, долбанный ты на хрен, говорю тебе, за десятку дом продают! Не веришь, сам беги, посмотри! Да живее беги, а то купит кто!

Бегу. Живее. Одеваюсь второпях. И понимаю, что розыгрыш, не может такое дело не быть розыгрышем, а ничего с собой поделать не могу. На бегу думаю, как бы отомстить Авдею, как бы пошутить над ним, чтобы тоже вот так же вот по городу с вытаращенными глазами бегал.

Бегу к дому. Не вижу напирающей толпы покупателей, не вижу хозяина у входа, ни-че-го.

Так я и думал.

Разыграли.

Тьфу.

Всё-таки вхожу в калитку, просачиваюсь с черного хода.

– Утро доброе.

Дворецкий кивает мне.

– Доброе.

– Я… э-э-э… говорят, за десятку дом продают.

– Верно, верно. Желаете купить?

Сердце сжимается.

– Желаю.

– Я бы вам не советовал.

– А что?

– Ну, сами посудите, зачем вам такой дом?

– А… а что?

– Молодой человек, я все понимаю, по молодости всё и сразу хочется… у меня сын вот такой же… весь в вас… только вы поймите, дом-то хороший выбирать надо… а не абы что… знаю я такого, нахватал домов, один другого хуже, теперь вообще не знает, чего с ними делать…

Вздрагиваю.

– Чем это он хуже?

– А-а-а, так вы не знаете еще?

– Похоже, что нет. А что такое?

– Что-что, крыло у него сломано.

– Только-то?

– Чего только-то, лекарь сказал, не починить. Не будет летать, понимаете?

– Понимаю. Но всё равно… беру.

– Эх, молодой человек… дело-то ваше, конечно… правильно говорят, молодежь учить, только время тратить… они только на своих ошибках учатся…

– Не, на хрена ты этот дом-то купил, ты мне скажи, а? тебе других домов мало, а? не-е-е, я знал бы, что дом-то никакой, в жизни бы не насоветовал…

Это Авдей. Киваю. Бормочу что-то, что спасибо, конечно, за совет, только жить мне, а не Авдею, и дом покупать тоже мне…

– Ну, хорошо… а нормальный дом когда покупать собираешься?

Оторопело смотрю на Нику. Похоже, рехнулась барышня, вот так, ни рожи ни кожи, а изволь к её ножам по десять домов сразу положить…

– А этот тебе чем не нравится?

– Чем-чем, крыло перебито, не видишь, что ли?

– И чего? Слушай, ну чего прицепилась к крылу-то, не крыши же нет?

– Слушай, ты серьезно чуднодурый, или притворяешься?

Здесь не говорят дурной, говорят – чуднодурый.

Хлопает дверью.

Уходит.

Остаюсь наедине с домом, со своим домом, с белыми лестницами и камином в большом зале…

Дома вспархивают, делают хороший круг, снова опускаются на холмы.

Аплодисменты.

Хлопаю вместе со всеми.

– Здорово полетели, – кивает Авдей.

Отвечаю:

– Здорово.

Добавляю чуть погодя:

– Свой дом выпустить так не смогу… не полетит.

– Еще бы он полетел… Ты давай себе нормальный дом-то присматривай… с крыльями. Осень-то уже вовсю.

Пытаюсь отшутиться:

– На юг, что ли, зимой в домах полетим?

– Чего зимой, уже сейчас лететь надо… вон, на крыло встанут… и вперед…

– А… а мой дом?

– Чего твой дом, раньше башкой своей думать надо было, когда покупал! Дом ему… не, понятно, по молодости-то охота дом свой… вот теперь и останешься… бесприютным… счас знаешь как цены на дома подскочат, мало не покажется…

– Нет, а с домом-то что станет?

– Что, что… страшное заберет…

– А что, у вас тут каждый год по осени…

Хочу сказать – страшное, не договариваю.

Снег.

Еще не настоящий снег, еще такой, меленький, который только-только пробует свои силы. Но все-таки снег.

Мой дом неуклюже вспархивает, тут же падает с жалобным дребезжанием. Думаю, как бы его связать, чтобы не пурхался, а то вообще расшибется.

Снег.

Холодает. Думаю, что надо раздобыть где-нибудь дровишек. И растопить камин. Или нет, драпать нужно отсюда. Весь вопрос, куда. И как.

Отсюда, со склона холма видно, как город становится на крыло, вспархивает, отправляется в путь. У меня сжимается сердце, лихорадочно соображаю, надо бежать, надо лететь отсюда, понять бы еще, как бежать, как лететь…

Меня окликают по имени.

Узнаю голос Ники. Ага, вернулась-таки, сменила гнев на милость…

– Слушай, я тебя обыскалась! Пошли давай!

– К-куда пошли?

– Куда-куда, домой, куда… горе ты моё…

На душе теплеет, обнимаю Нику, родную, милую, любимую, Ника уводит меня от дома…

От дома.

Оборачиваюсь.

Смотрю на дом, белоснежный, с башенками и лестницами, с камином в большом зале.

– Останемся.

– Сдурел?

– Останемся. В доме…

Уже знаю, что она скажет:

– Чуднодурый.

И она говорит:

– Чуднодурый.

…развожу огонь в камине.

Прислушиваюсь к вою ветра за окном.

Страшное еще далеко. Я чувствую, что оно далеко.

По крайней мере, пока.

Дом вздрагивает под порывами ветра, ёжится. Думаю, что надо бы укрыть его пледом.

Выхожу на крыльцо.

Смотрю на север, откуда далеко-далеко идет Страшное.

Пока еще оно далеко.

Вскидываю ружье.

Проверяю патроны.

Жду.

Меж двух книг

Природа, от природы щедрая и добрая, жестоко обделила меня внешностью – как будто не просто поскупилась на красивое лицо и складное тело, но как будто жестоко посмеялась надо мной. Там, где у всех милые хоботки, у меня на лице короткий треугольный нарост с двумя отверстиями внизу. Тело всех нормальных людей покрыто приятными на ощупь чешуями, тогда как мое тело гладкое и розоватое, как у новорожденного крысёнка. Более того – страшно сказать – у меня нет хвоста. Когда я иду, у меня не получается смешно подпрыгивать при ходьбе, как у других. Дело в том, что мои колени загнуты не назад, а вперед. С самого детства мне приходилось прикрывать своё тело всевозможными балахонами, чтобы спрятать своё уродство.