Человек и история. Книга четвертая. Москва коммунальная предолимпийская

Глава 7. Проект цеха – в работе

Я отдал новое проектное задание главному инженеру проекта. Это его сильно порадовало, даже взволновало. Видимо, заказчик ещё при первом своём посещении обещал ему премиальные. Главный инженер сразу же подключил к этой работе Олега – как наиболее сильного специалиста. А чтобы ускорить процесс работы над проектом, попросил меня все задания смежным отделам приносить лично ему. А уж он их сам будет выдавать начальникам отделов, чтобы они не складывали их в долгие или дальние ящики.

Рапидографом в работе я уже владел, как китаец палочками. Преподаватель черчения всегда отмечал мои работы. Он прикалывал их к доске и чуть ли не носом тыкал нерадивых и неумелых чертёжников: вот так нужно чертить, вот так – и не иначе!

Так что общие чертежи, чертежи узлов и деталей слетали с чертёжной доски моего кульмана, как блинчики с хорошо смазанной сковородки, и вскоре, размноженные на «Эре», отправлялись на стройку. За ними по моему звонку тут же являлся курьер, а именно тот инженер-технолог. Так что рабочие чертежи строители получали своевременно, даже иногда раньше оговорённого срока. Правда, надо отдать должное и строителям: они работали, невзирая на погоду. Вскоре все рабочие чертежи были выданы строителям, и бюро оформления стало готовить экземпляры окончательного проекта. Так что последний визит курьера: распишитесь и получите ваш проект!

Моя удачная командировка в Киев за новым типовым проектом подтолкнула на подобные командировки и в другие НИИ. Теперь стали посылать в командировки других сотрудников техотдела, ибо я был выше головы загружен на основной работе. Так уж получилось, что ни одна из последующих командировок не была удачной. Им или совсем отказывали в наличии такого проекта, или же предлагали совершенно не то, что требовалось. Одним из таких командированных был наш сотрудник Юра. Когда Брандорф объявил ему, что тот поедет в Кишинёв, все явно позавидовали Юре.

А Юра потом рассказывал:

«Вышел я в Кишинёве из поезда рано утром, пошёл пешком, так как не знал, куда и на каком транспорте ехать».

(Надо заметить, что у Юры были больные почки, а тут ещё поезд, вагон, дорога…)

«Наверно, вид у меня был не очень, – признавался Юра. – Тут за мной увязалась цыганка – хотела заработать на завтрак:

– Дай, дорогой, я тебе погадаю!

Я не вступал с ней в разговор. Иду себе да иду. Цыганка шла за мной, шла, да споткнулась – зацепилась своей длинной юбкой. Видя, что клиент уходит, она крикнула вдогонку: „Дай хоть скажу, как твою вдову зовут!“».

Так что из командировки Юра привёз одно разочарование. Зато рассказ его развеселил всех.

Глава 8. Мои сотрудники

В технологическом отделе были две Гали.

Одна из них – Галя Манойленко. Как-то раз зазвонил телефон. Я проходил мимо и поднял трубку. В трубке послышался детский голос: «Позовите маму Манойленко!». Я только повторил: «Маму Манойленко». С тех пор её так и стали называть – так она и вошла в анналы института под именем «мама Манойленко».

Однажды эта «мама Манойленко» пришла на работу в новом, только что сшитом пальто. Все стали расхваливать обновку. Я, среагировав на эти возгласы, выглянул из-за кульмана. Что меня дёрнуло за язык – во всяком случае, дурного я не хотел, я просто сказал: «Такого цвета был сюртук на Наполеоне». Больше в этом пальто на работе Манойленко не появлялась.

Как-то раз перед обедом, когда доминируют мысли о еде, я громко вспомнил, как приятно после съеденного салата из помидоров со сметаной похлебать оставшийся сок. Тема, которую я затронул, была очень актуальна в данный момент. Все навострили уши, стало обильным слюноотделение. Но была зима, и помидоров в те времена торговая сеть не предлагала совсем – из-за их полного отсутствия.

Немного помолчав, я продолжил: «Но ведь в магазинах сейчас полно томатного сока, сметана в продаже имеется тоже, так же, как и свежий бородинский хлеб. Если смешать томатный сок со сметаной, посолить и всё это со свежим бородинским хлебом…»

В одиннадцать часов отпускалось время на производственную гимнастику, так что многие, схватив волейбольный мячик, выбегали на улицу, становились в кружок, прыгали, хлопали по этому мячу и, размявшись, снова заползали за свои кульманы. Был среди них и я. Когда я вернулся с гимнастики, то увидел на своём столе стакан, наполненный посоленным томатным соком со сметаной, а сверху лежал кусок свежего бородинского хлеба. Лукавые взгляды моих сотрудников были направлены на меня.

Мне ничего не оставалось, как громко выразить своё восхищение, удовлетворение и огромную благодарность. С тех пор такое лакомство стало чуть ли не традицией. Мало того – и остальные отделы это заметили, украли рецепт, переняли эту технологию и стали обирать все ближайшие магазины, где только имелись томатный сок, сметана и свежий бородинский хлеб. Торговля даже переполошилась – в чём дело, но, чтобы не плодить конкурентов, их любопытство удовлетворено не было.

В сантехническом отделе не пил томатный сок только начальник отдела Сулимов. Он страдал хронической язвой и каждый год ездил в санаторий для её лечения. Можно представить, какие нравственные мучения испытывал Сулимов, когда весь его отдел, сладострастно чавкая, поглощал подсоленный томатный сок, размешанный со сметаной, с горбушечкой свежего бородинского хлебца! В конце концов это пошатнуло волю Сулимова. Один раз он, нервно хихикнув, протянул свою чашку: налейте и мне!

– Так у Вас же… – возразили ему.

– А, будь что будет!

Когда в очередной раз перед получением путёвки в санаторий Валера Сулимов прошёл обследование у врача-гастроэнтеролога, тот сказал ему, что язва полностью зарубцевалась, – даже следов почти не видно.

Глава 9. Запуск нового цеха

Прошло какое-то время. За рутиной новых работ я даже думать забыл про тот цех с австро-венгерским оборудованием, за применение которого я так горячо ратовал, как однажды вошёл, даже почти вбежал главный инженер этого проекта и радостно сообщил, что получено приглашение на государственную приёмку, торжественный запуск этого нового цеха. Весь этот монолог, естественно, был обращён к Брандорфу, как к начальнику технологического отдела. Брандорф явно обрадовался такому обороту дела и тут же проявил великодушие:

– Спасибо за приглашение, но я поехать не могу, вместо меня поедет, – он указал на меня, – проектант этого цеха.

Никто возражать не стал, и мы с главным инженером проекта влились в комиссию по приёмке и пуску этого цеха.

Там, где были представители фирмы, слышалась немецкая речь, точнее – её австрийский акцент. Я, пока работал над проектом, неплохо ознакомился с технической терминологией именно на немецком языке. А так как я не забыл разговорную немецкую речь, то обратился к одному из представителей фирмы на его родном языке, минуя переводчицу, которая, по моему мнению, трудно (я бы даже сказал, неквалифицированно) переводила русско-немецкую и немецко-русскую речь. Фирмач, явно уставший от этой переводной беседы, как-то сразу оживился и очень дружелюбно заговорил со мной. Переводчица сразу же отстала от нас, явно довольная, что ей дали возможность хоть немного отдохнуть от этой технической тарабарщины.

Все, кто находился рядом, особенно главный инженер проекта, издали только одно междометие: «О-о!». Так что я на некоторое время стал переводчиком.

Вдруг по громкоговорящей связи объявили, что подошло время пуска нового цеха. У пускового пульта уже стояли главные члены комиссии. В центре, возле самых рычажков, находился самый почётный член, который должен был включить технологическую линию. Нетрудно было догадаться, что на эту роль избрали красавицу Элеонору. Она прямо как царица бала: стояла гордая, нетерпеливо ожидая, когда ей подадут сигнал к действию. И вот она повернула один рычажок.

В полной тишине раздалось тихое шуршание, попискивание, зажглись по всей линии разноцветные табло, мониторы, дисплеи…

На многих из них появилась надпись на немецком языке: «Aсhtung!». Немного покрасовалась, а затем её сменила надпись на русском языке: «Внимание!».

Элеонора повернула более крупный рычаг. Появился низкий, всё нарастающий гул, и вся технологическая линия вскоре задвигалась, заработала. Цех получился ни большой, ни маленький – средних размеров, – но очень плотно насыщенный различной техникой, которую понукала к работе электроника. Само оборудование было ярко окрашено и от этого выглядело неправдоподобно празднично. Соответствующей была и людская реакция. Слышался шёпот: «Представляешь, она даже сама продукцию упаковывает!» Про основной агрегат уважительно говорили: «Такая громадина, а работает тихо. От „нашего“ тут было бы хоть уши затыкай!».

Вскоре членов комиссии пригласили на банкет. Мы с главным инженером данного проекта тоже оказались в этом списке. К тому же нам вручили конвертики – разумеется, не с поздравительными открытками. Ко мне подсел уже знакомый представитель фирмы и предложил выпить на брудершафт. Все тут же поддержали эту инициативу. Особенно все лезли с такими предложениями к Элеоноре, и она на многих щеках оставила следы своей губной помады. Потихоньку стали расходиться. Собрался и я уходить, и в это время ко мне подошла Элеонора:

– У Вас не найдётся сигареты?

Я достал пачку, ловко выстрелил сигарету и подал ей. Она взяла сигарету из пачки. Я, как фокусник, щёлкнул зажигалкой и дал ей прикурить.

– Я смотрю, Вы всё делаете как-то особенно ловко, – похвалила меня Элеонора. – Я, правда, не курю, но иногда балуюсь, особенно когда нахожусь среди курящих мужчин, – оправдывалась она. Окутав себя дымом, она продолжила: – Я хочу извиниться перед Вами за своё поведение. Уж очень я хотела построить новый цех! И так быстро свыклась с мыслью… – тут она остановилась. Потом опять продолжила:

– Я только теперь представляю, какое бы убожество получилось из моей тогдашней затеи! Но беда даже в другом: я бы даже не предполагала, как это всё может быть по-другому, вот так, как получилось теперь, в реальном, новом красавце-цехе.

Я курил, не перебивая её.

– Заранее прошу извинить меня за откровенность, – продолжала Элеонора, но мне кажется, что Вы со своими способностями засиделись на своей проектной работе. Вам нужен больший простор, размах для деятельности. Для приложения Вашей энергии даже стать начальником цеха было бы теперь как минимум более достойное приложение Ваших сил…

Тут монолог Элеоноры прервали подошедшие мужчины.

– Подумайте над моим предложением! – вскинулась она вдогонку.

– Значит, это было предложение, – размышлял я по пути домой.

Глава 10. Командировка в Москву

Модернизация, субсидируемая Госпланом, стала чуть ли не тотальной. Материально поощрялось внедрение новой техники, особенно импортной. Так что почти все типовые проекты, слепленные в НИИ, оказались устаревшими. Когда заказчик приносил проектное задание, с учётом внедрения применения новой техники, типовых проектов на этот случай найти было невозможно. На индивидуальное проектирование не хватало соответствующих специалистов. Особенно это касалось технологов. И если наше отделение (не без гордости скажу: в моём лице) справлялось с этой задачей, то головной государственный проектный институт в Москве явно задыхался от недостатка специалистов-технологов.

Главный инженер проекта, часто ездивший в командировку в Москву, расхвастался, какой он спроектировал новейший цех. Там сразу же заинтересовались, затребовали нашу разработку, а так как страна великая, то этот проект стали привязывать во многих регионах страны. Помимо всего прочего, начальник головного технологического отдела полюбопытствовал насчёт технолога-разработчика этого нового проекта. Так что очень скоро головной институт затребовал меня к себе в командировку.

Если в нашем отделении проектного института простора в помещениях не было, то в Москве в головном институте теснота была почти такая, как в общем вагоне. Правда, для меня постарались. Я даже мог пробраться к отведённому мне рабочему месту не по головам сотрудников. Кульманы были отдельные для каждого, а стол был один на двоих. Мне, правда, и стол дали единоличный, что породило некоторое ворчание коллег. Я обратил внимание, как работали эти коллеги, и даже удивился. Как-то уж повелось, что москвичи передовые. Некоторые чертили на миллиметровке, но в основном у всех был приколот ватман.

Самые передовые чертили карандашом на карандашной кальке. Так что на мой стол положили ватман и карандашную кальку. Я тут же попросил дать мне кальку для черчения по ней тушью. Это всех удивило.

– А мы такую не держим-с, – и добавили с некоторым превосходством: – это только там у них, у копировщиков.

Я не поленился – сходил в копировальный отдел. Там работали в основном девочки. Увидев довольно модного молодого человека, все как по команде подняли головки от своих копировальных досок. Я с наигранной весёлостью поприветствовал их всех, а они в ответ порозовели от деланного смущения.

– Пока фургон с моими вещами, в том числе с калькой, не доставил мне всё это, – начал я немного развязанно, – не могли бы вы мне сделать одолжение? Я имею в виду кальку – такую, на которой работаете вы.

Одна из девушек показала на рулон кальки и предложила отмотать, сколько мне надо. Но тут другая вышла из-за своего стола и протянула мне целый рулон кальки:

– Вот, пожалуйста, возьмите себе весь рулон.

Я так умилился, что едва ли не схватил в охапку и не расцеловал эту, добрейшей души благодетельницу! Подружки позавидовали её находчивости.

Встав за свой кульман, я медицинским скальпелем отрезал от рулона необходимый формат кальки, положил на стол пенал с рапидографами, достал нужный и принялся за работу. С проектным заданием я уже предварительно ознакомился, как и с теми материалами, которые были приложены к нему заказчиком и также главным инженером проекта. Понятно, что я, как новенький, стал центром притяжения к себе внимания. А интересовало их всё, особенно то, как я работал. Прошло фантастически малое время, как я положил на стол готовый чертёж. Такого здесь никогда не было – во всяком случае, они такого никогда не видели. Я приколол новый лист кальки и пошёл покурить.

Когда я вернулся, то мой стол был окружён моими новыми коллегами. Их лица выражали недоумение, как у миклухо-маклаевских папуасов. Они разглядывали красиво исполненный чертёж.

– Прямо фабричная работа! – сказал кто-то.

Некоторые взяли в руки рапидографы, разглядывали их, пытаясь понять, что это, для чего это и как это. Посторонились, пропустили меня на моё рабочее место, а сами на своё не пошли – стали следить за моей работой. Тут уж мой гонор широко развернулся – вдаль и ввысь! Я, как художник за мольбертом на многолюдной площади, дал мастер-класс. Ловкими быстрыми и точными движениями, меняя рапидографы, так что можно было залюбоваться, я стал выполнять чертёж.

Впоследствии наиболее продвинутые коллеги пытались работать рапидографами, одалживая на свой эксперимент мои, но прав был Гриша, что это не каждый сможет. Так что, испачкав тушью кальку несколько раз, рапидографы мне возвращали, смущённо оправдываясь: ничего не получается.

Правда, я не очень поощрял их к этому занятию, поскольку всегда понимал, что у каждого должно быть всё личное, индивидуальное. И желал, чтобы это понимали и другие. Короче говоря, я никогда не разделял колхозных инстинктов.

Однажды я услышал негромкий разговор:

– А что, там все такие, как этот?

– Да, нет, я там бывал не раз – все там такие же, как у нас.

– Странно даже! А где они взяли этого?

Тут я заворочался за кульманом, и разговор прекратился. Мне показалось, что речь шла обо мне.

Глава 11. Затянувшаяся командировка

Мне очень понравилась библиотека головного института. По заранее сделанным заявкам сюда регулярно поступали технические новинки. А поскольку я научился пользоваться ими, то мне было легко ориентироваться в потоке технической информации. Библиотекарша доброжелательно поощряла моё усердие в этом занятии. Так что, получив проектное задание, я очень быстро набирал технологическое оборудование и своевременно выдавал задание смежным отделам – в первую очередь, конечно, строителям. Мне предоставили место в общежитии, и когда моя командировка затянулась, комендант этого общежития заявил мне о необходимости временной прописки.

Для этого он потребовал паспорт. Так в моём паспорте появилась отметка о временной прописке на полгода и – что немаловажно – в Москве. Первое время меня ещё отпускали к Брандорфу, где я, как пожарная команда, разбирал завалы в работе отдела, но очень скоро работа в головном институте уже не позволяла мне отвлекаться даже на короткое время. Это был настоящий бум в строительстве, а стало быть, и в проектировании. Несмотря на то, что в самой Москве были десятки проектных институтов от различных министерств, везде стали собираться очереди на проектирование от небольших заводов и фабрик до огромных промышленных комбинатов и баз.

Главные инженеры проектов, разумеется, давали проектные задания не только мне, но и остальным сотрудникам технологического отдела, и всё-таки самые сложные ложились на мой стол. А когда проектное задание, выданное другим сотрудникам, затягивалось или исполнялось некачественно, начальник технологического отдела как-то умильно просил меня разобраться. Он показывал мне уже сделанные наработки. Презрительно взглянув на эту клинопись, я просил у начальника дать мне проектное задание, ознакомившись с которым я быстро проделывал предварительные работы, делал расчёты, выдавал смежным отделам задания. Короче, работы было выше крыши.

Я часто задерживался после работы, попросил начальника отдела похлопотать, чтобы мне предоставили допуск на рабочее место даже в выходные дни. У того выхода не было – он всё это организовал, отбиваясь от болезненных наскоков профсоюзных деятелей. Однажды по пути на работу меня перехватил комендант общежития – лицо по тем временам очень ответственное. Надзор за населением в то время был основательный.

– Я заходил к тебе несколько раз, мил человек, но тебя дома не было. Где гуляешь?

– Нахожусь я с утра до ночи на работе. Так же и в выходные дни, почти всегда. Можете уточнить у моего начальника, – устало отговорился я и более миролюбиво добавил: – Работой завали выше крыши – индустриализация, модернизация, сами понимаете. Материалы съездов, я думаю, для вас не пустой звук.

– Я понимаю, и не только это, а что у тебя срок прописки истёк.

– Так вам паспорт нужен, чтобы продлить эту прописку?

– Я вот что скажу тебе: если у вас там работы много – специалист ты, как я вижу, для них очень ценный, – пускай дадут на тебя отношение на постоянную прописку. А штемпелевать твой паспорт временной пропиской никто не позволит.

На работе я поговорил с начальником отдела – тот куда-то сходил и принёс мне бумагу.

– Вот отношение. Передашь коменданту – он всё сделает. И ни о чём не думай, зацикливайся только на работе. Кстати, со следующего месяца я повысил тебя в должности – стало быть, и твой оклад.

Глава 12. Новый житель Москвы

Где-то примерно через неделю вечером ко мне постучал и вошёл комендант. Достал из портфеля мой паспорт, шлёпнул им по столу.

– Вот рядом с этим паспортом москвича и должны стоять наборы с угощением! – как-то очень торжественно произнёс он. Сказать, что у него в это время ни в одном глазу ничего не было, было бы неверно.

– Ну уж, за мной не заржавеет! – ответил я и рядом с паспортом поставил «Наполеона», заблаговременно приобретенного мной у Елисеева.

Накопилось много тостов. Но самый первый и самый важный – за меня. Комендант произнёс: «За новоприобрётенного москвича!».

Время шло, и вскоре эти перегрузки перестали наваливаться на меня.

Мои коллеги сверкали из-за кульманов всё усиливающими диоптриями. Вместо одной к потолку прикрепились ещё две линии светильников. Когда я заходил в просторный, ярко освещённый зал гастронома, я завистливо восклицал: «Вот где должны стоять кульманы и чертёжные доски!».

Как бы опомнившись, заторопились, заработали всевозможные НИИ, СНИИ, учитывающие применение технологий новейшего своего и зарубежного оборудования. Стали выстреливать новейшие типовые проекты. Не раз я наблюдал и свои собственные разработки, привязываемые к разным объектам в разных местах страны. И в душе тихо гордился этим.

Так или иначе, многочисленные проектные институты стали приходить в себя и по старой привычке ловко привязывали новые типовые проекты. Все повеселели. Я почувствовал, что нужда в индивидуальном проектировании стала очень быстро ослабевать. У меня стало появляться больше свободного времени, а поскольку я получил статус москвича, то теперь был уж не гость столицы, а её хозяин. Пользуясь этим правом, стал посещать и изучать достопримечательности Москвы.

Как-то раз я прогуливался по Нескучному саду и, проходя мимо одной скамьи, услышал очень знакомый голос. Так как я считал, что разглядывать посторонних людей, тем более внимательно, выглядит нескромно, то прошёл мимо этой скамьи, оглянулся, повернулся и медленно пошёл обратно. И когда я вновь проходил мимо, то услышал сдержанный от нерешительности голос, который назвал моё имя. Точнее – прозвище, которое я носил в студенческие годы. Я остановился, повернулся и увидел сидевшего на скамейке своего бывшего однокурсника Бориса Лебедева.

Друзья Бориса сразу же ушли, чтобы не мешать нашей бурной встрече, которую мы продолжили в кафе. Несмотря на сумбурность беседы, вскоре выяснилось, что однажды Борис приехал в Москву с целью «отремонтировать» свой нос, половину которого ему оторвало на преддипломной практике в шахте. В этом месте я похвалил:

– Да, нос тебе сделали отлично! Незаметно совсем.

– Ну так вот, – в свою очередь продолжал Борис, – не поленился, наведался в Горный институт – там, кстати, была вакансия в аспирантуру, куда я тут же поступил. В это время один из НИИ Академии наук перевели по профилю в министерство угольной промышленности, так что сразу после окончания аспирантуры мне предложили там должность заведующего лабораторией, где теперь я и работаю. Защитил докторскую.

– Ну, Боря, у меня даже голова закружилась от твоего восхождения по карьерной лестнице!

Я рассказал Борису о своих скромных успехах в жизни.

– Ну, нет, старичок, – утешил меня Борис, – тебе, как будущему литератору, это только на руку, всё это тебе должно пригодиться. Я не удивлюсь, если на страницах беллетристики, автор которой – мой друг, промелькнёт и моё имя, простого академика!

Мы подняли бокалы, посчитав, что это очень удачный тост.

– Слушай, а почему бы тебе не перейти на работу в наш институт, в мою лабораторию? У нас, как и везде, много рутинной работы, но при живом уме, как у тебя, можно будет отыскать и что-нибудь интересное.

Меня уже и самого тяготило это настоящее, и если что тормозило, то только жилищный вопрос – бытовая сторона, так сказать. И всё это я изложил Борису.

– Да, – притормозил свои восторги Борис, – здесь нужно подумать.

Мы договорились о встрече через неделю и разошлись. За последнее время в мою общежитейскую каморку стали подселять командировочных, и это стало мне напоминать студенческое койко-место. Когда мы встретились с Борисом через неделю, он, немного смущаясь, сказал, что отдельной квартиры пока что нет. Но тут же предложил:

– А вот ордер на комнату в трёхкомнатной коммунальной квартире светит тебе хоть сейчас.

Глава 13. С Ленинградского на Ленинский

Тут нечего и думать – я согласился. Так что спустя кратчайшее время я переместил свои скудные пожитки с Ленинградского проспекта на Ленинский – как говорится, «пошёл по ленинскому пути». Помимо помещений в самом институте, где размещалась лаборатория Бориса Лебедева, имелся в Подмосковье и завод, где разработки изделий превращались в приборы, агрегаты, аппараты и после удачного внедрения в промышленность начиналось их серийное изготовление.

Борис положил передо мной стопку тем для разработки и предложил по своему вкусу выбрать что-нибудь. Осмотревшись, я перелистал эти темы и остановился на бытовой печке, работающей на угольной мелочи, для внедрения её в слаборазвитых районах, где нет газа, дров, туго с электроэнергией, но где имеется уголь или куда его можно доставить без проблем. Особенно уголь некондиционный, а сильно измельчённый – короче, угольная пыль, которую шахтёры презрительно называют штыб. Борис прокомментировал мой выбор как перспективный. И добавил, что, по его сведениям, разработкой такой печки занимаются болгары. А это значит, что наша печка может быть востребована и на экспорт.