Афины (с 480 по 336 г. до н. э.)

Предисловие.

Предлагаемая вниманию читателей книга «Афины (с 480 по 336 г. до н. э.)» принадлежит перу французского историка и писателя Мариуса Фонтана (Marius Fontane, 1838–1914).

Мариус Фонтан — фигура в своём роде примечательная: он совмещал в себе государственного деятеля, коммерсанта и плодовитого литератора. Он занимал высокие административные посты, в частности служил генеральным секретарём Компании Суэцкого канала, что нашло отражение в его глубоком интересе к истории цивилизаций Востока и Средиземноморья. Литературное наследие Фонтана обширно и включает не только романы и путевые заметки, но и монументальные исторические труды.

Наибольшую известность ему принесла грандиозная серия «Histoire universelle», в рамках которой он предпринял попытку проследить пути развития человечества от древнейших времён до современности. Настоящая работа является частью этого масштабного замысла и посвящена одному из самых блистательных и драматичных периодов в истории Древней Греции.

Книга охватывает чуть более века: от великого нашествия Ксеркса и Саламинской победы (480 г. до н. э.) до битвы при Херонее (338 г. до н. э.) и кануна походов Александра Македонского. Это время наивысшего расцвета афинской демократии, её «золотого века» при Перикле, эпоха Парфенона, Эсхила, Софокла, Сократа и Платона — но вместе с тем и время губительной Пелопоннесской войны, внутренних смут и постепенной утраты независимости перед лицом усиливающейся Македонии.

Особенность подхода Фонтана состоит в том, что он не ограничивается пересказом военных и политических событий, которым, впрочем, уделено самое пристальное внимание. Автор стремится воссоздать живой облик эпохи во всей её полноте: он подробно описывает памятники архитектуры и скульптуры, религиозные культы и мистерии, театральные представления и философские школы, семейный уклад и положение женщин, развитие ремёсел и морской торговли. Он размышляет о причинах взлёта и упадка Афин, анализирует характеры выдающихся личностей — от Фемистокла и Аристида до Алкивиада и Демосфена.

Стиль автора отличается живостью, образностью и публицистической страстностью. Фонтан не бесстрастный летописец: он открыто выражает свои симпатии и антипатии, восхищается афинской свободой и искусством, но не скрывает и тёмных сторон афинского общества — коррупции, политической нестабильности, морального разложения, которые, по его мысли, и привели город к катастрофе. Он рассматривает историю Афин как великую драму, столкновение идей, мировоззрений и цивилизаций — эллинского духа с восточным деспотизмом, демократии с олигархией, наконец, независимости с неизбежностью объединения перед лицом новых исторических сил.

Книга Фонтана — это не просто историческое исследование, но и увлекательное, почти романное повествование, которое будет интересно как специалистам-историкам, так и всем, кто хочет погрузиться в атмосферу Древних Афин и понять истоки европейской цивилизации.

ГЛАВА 1. — 480 г. до н. э. — После Фермопил.

480 г. до н. э. — После Фермопил. — Вторжение Ксеркса. — Фессалийцы. — Дельфы и Великий царь. — Афины и их союзники. — Патриотизм афинян. — Возвращение изгнанников. — Взятие Афин и сожжение Акрополя. — Фемистокл. — Саламинское сражение. — Аристид на Пситталии. — Отступление Ксеркса. — Афинский флот. — Спарта, город-владыка

БЕСПОРЯДОЧНОЕ полчище народов, которое Ксеркс гнал перед собой ударами бича и подгоняли маги Мидии, только что перешло Фермопилы. Распятие трупа Леонида и прославленное геройство лакедемонян, сражавшихся, как дикие вепри, вполне удовлетворяли Спарту; Фивы, подстерегавшие падение Афин, потеряв несколько беотийцев убитыми у Тёплых Ворот, предавали Элладу; Аргос, Керкира, Крит и Сиракузы, не сдержав обещания, остались в стороне; Дорида, Фокида, Локрида и Эвбея объявляли себя неспособными действовать; фессалийцы, скомпрометированные своими вождями-аристократами, связанными с Великим царём, шли вместе с мидянами; одни лишь Афины стояли с оружием перед захватчиками.

Ксеркс, глядя на юг мрачным и кровавым взором, сознавая цену своей победы, устрашённый, разъярённый, становился варваром. Дикая тупость мидян, сорвавшаяся с цепи, бросала вызов грекам. Видение Эсхила сбывалось: Ястреб, стремительно бросаясь на быстрых крыльях, рвал когтями голову орла. Нашествие было для идущих орд уже не более чем завоеванием плодородной страны; для Ксеркса — местью, которую нужно было удовлетворить, позором, который нужно было навлечь на Элладу: народы, которые нас не оскорбляли, равно как и те, что виновны перед нами, понесут ярмо рабства.

Эта угроза порабощения, благодаря грекам Афин, спасла Элладу. Ибо ужас парализовал силу эллинов. Говорили о воле богов, толкающих персов на штурм стен; говорили, что сила Юпитера пребывает в Ксерксе.

Афиняне хотели оставаться свободными: Какой вождь ведёт афинян и начальствует над войском? — спрашивает Атосса. Они не рабы ни одного человека и не подчиняются никому, — отвечает хор старцев.

Носильщики поклажи и вьючные животные шли впереди, и орда, только что перешедшая Фермопилы, устремлялась к Фивам. У Фермопил трусость фиванцев поразила Ксеркса; после битвы он не мог не презирать их — столь низкой была их покорность.

Ведомые аристократами Фессалии, Алевадами, через три дня после перехода через Фермопилы захватчики опустошили долину Кефиса. К войску присоединились аркадяне. То на великолепно украшенной колеснице, то на наёмной повозке Ксеркс упивался резнёй. Мидийское вырождение коснулось персов; уже нельзя было отличить — даже по одежде — иранца от туранца: войлочные шапки заменили тиары; короткие дротики, огромные луки, гибкие стрелы, мечи, привешенные к поясу и опирающиеся на правое бедро, составляли единообразное снаряжение. Время от времени, испуская магические вопли, жрецы Мидии приносили жертвы.

Фокидяне, ненавидевшие фессалийцев, осмелились сопротивляться, и Ксеркс безжалостно приказал разрушить города Фокиды. Храм Аполлона был разграблен и снесён до основания. У Панопея, в Беотии, Ксеркс отделил от войска отряд, который направился к храму в Дельфах; затем он двинулся на Афины.

Питая в сердце ненависть к демократиям, дельфийские жрецы отговаривали от сопротивления, несмотря на обязательство, взятое эллинами, отделять десятину добычи косоглазому богу. Именно Дельфы помешали критянам идти сражаться при Фермопилах; именно в Дельфы Гелон Сиракузский отправил сокровища, предназначенные Ксерксу-победителю. Жрецы Аполлона не понимали формирования эллинской народности. Гелон был лишь благоразумен, ибо защищал Сиракузы от карфагенян, которых поддерживал Ксеркс; Дельфы были последовательны, так как бог пифии, Аполлон, был азиатским.

Позднее рассказывали, будто когда мидяне выступили из Панопея и стали угрожать Дельфам, дельфийцы, отправив свои семьи в Ахайю, укрылись на высотах Парнаса; будто жрецы, застигнутые врасплох, вынуждены были бежать, бросив все сокровища бога; будто орда, войдя в покинутый, безмолвный город, задрожала от тайного ужаса. Когда была пройдена ухабистая тропа, ведущая к храму, священное оружие, положенное на пороге открытых дверей, устрашило воинов; небо вмешалось, гроза разразилась громом; два огромных утёса, оторванные бурей, обрушились на первый ряд святотатцев; страх победил азиатов, и святилище было пощажено?

Ксеркс, запретивший своему войску осквернять священную рощу Ахайи, сам туда не пошёл. Мог ли он тронуть храм в Дельфах? Но из-за эллинов мог ли он, пощадив бога, сделав вид, что не знает о его сокровищах, скомпрометировать служащих ему жрецов Аполлона? Живописный рассказ о великой опасности, которой подверглись Дельфы перед Ксерксом, — всё, что мы знаем об этой тонкой комедии.

Беотия была покорена, кроме Феспий и Платей, жители которых бежали, и города эти были сожжены; равнины, ощетинившиеся железом, вернулись к спокойствию смерти. Войско Ксеркса, неодолимое, стало лагерем перед Афинами, которым ни один народ Эллады не собирался идти на помощь. Спартанцы, надменные и бесчувственные, смирились с потерей Аттики и занимались защитой Пелопоннеса, строя стену поперёк Коринфского перешейка.

В Афинах Фемистокл обещал победу. Арийский гений, невозмутимо логичный в своих кажущихся безумствах, осознавал свою миссию. Мысль противопоставить несколько тысяч греков потопу людей его не смущала. Жрецы, повинуясь Фемистоклу, уверяли благочестивых, что боги благосклонны к афинянам, и позволяли рассказывать — из-за огромного впечатления, которое это производило на умы, — будто священный змей Минервы, столь благочестиво вскармливаемый в храме медовыми лепёшками, исчез. Поэты возвещали освобождение Эллады; Симонид воспевал битву.

Фемистокл стал единственным стратегом. Его упорному гению оставалось лишь осуществить план, которому было уже десять лет: отдать город и страну, чтобы спасти государство. Он сумел вырвать у дельфийской пифии оракул, достаточно благоприятный для его замыслов: — Когда всё будет покорено, Зевс дарует Афине то, что одни лишь деревянные стены будут неприступны. Фемистокл хотел, чтобы все афиняне, покинув город, пересели на корабли. Сто двадцать семь трирем были вооружены, и пятьдесят три спешно готовились к спуску на воду.

Всадники взошли на корабли. Кимон, сын Мильтиада, придя в храм Паллады, повесил уздечку на алтарь. Народ передал все полномочия ареопагу, и ареопаг приказал эвакуацию. Вынужденные мидянами стать мореходами, по выражению Фукидида, афиняне упражнялись в гребле в заливе, перед суровыми берегами Саламина. Лишь старики, по-своему толкуя оракул косоглазого бога, укрылись в Акрополе, огородив подступы к нему частоколом.

Афины опустели; Саламин стал для афинян Акрополем; ареопаг издал торжественное постановление, вновь открывающее изгнанникам двери родины. Флот едва успел собраться, как пришла весть о сожжении Феспий и Платей и о неминуемом падении Афин.

Через четыре месяца после выхода из Азии Ксеркс был у подножия Акрополя — крутой скалы, как полагали, неприступной, которую ещё защищала древняя пеласгийская стена. Члены семьи Писистратидов находились при Великом царе, готовые принять из его рук утраченную власть. Ярость Ксеркса угрожала храму. Защитники богини тщетно умоляли Писистратидов заступиться за священное место; варварская орда, ставшая лагерем к северо-западу, метала стрелы с горящей паклей на частокол, преграждавший ворота. Старики бросали в осаждающих огромные камни. Отряд персов, потеряв терпение, попытался взобраться с севера, со стороны храма, по отвесной скале, которая поэтому не охранялась. Застигнутые врасплох, отчаявшиеся защитники бросились в храм. Ни один не был пощажён. Древний Парфенон снесли, Акрополь разграбили, статуи опрокинули, изуродовали, перебили в коленях и закопали, и пожар довершил разрушение.

Несколько изгнанников, пришедших вслед за Ксерксом и бывших свидетелями этих событий, принесли посреди развалин оскорблённой богине искупительную жертву. Позднее распространяли, как утешительную сказку, будто сожжённая олива Паллады пустила новые побеги.

В Саламине, на острове, кормящем пчёл, Фемистокл держал совет, созванный Еврибиадом. Пелопоннесцы хотели идти защищаться к Коринфу, увеличивая тем самым гибельные последствия поражения в Саламинском заливе. Фемистокл не допускал поражения и добавлял, что покинуть Саламин — значит лишиться важной помощи Мегары и Эгины. Вожди спорили яростно, когда пришла весть о разрушении Акрополя. Одни отплыли на всех парусах; другие, оставшиеся, требовали отступления к Коринфу. Вождь союзников, спартанец Еврибиад, страшился Фемистокла; коринфянин Адимант использовал против Фемистокла страх пелопоннесцев, эгоистичную непредусмотрительность спартанцев. Но Фемистокл не уступал; он пускал в ход все средства своего искусства, всё обаяние своего гения, всю силу своего ума, чтобы подготовить и обеспечить исполнение своего замысла — бесспорно спорного, быть может, безумного, но защищённого перед историей чудовищным доводом: успехом.

Ксеркс, несколько обеспокоенный, задавал вопросы, допустив царя Сидона на первое место в своём совете, а царя Тира — на второе. Немедленное нападение на афинский флот советовали все, кроме царицы Галикарнаса Артемисии, чья храбрость равнялась её благоразумию. Персидско-мидийское войско получило приказ выдвинуться вперёд, чтобы действовать согласованно с флотом.

Фемистоклу не удавалось убедить своих союзников. Еврибиад, истый спартанец, страшился своей ответственности; Адимант, истый коринфянин, доходил до брани, отстаивая своё мнение; Фемистокл, сначала красноречивый и рассудительный, стал грозен и устрашил Еврибиада, угрожая покинуть Элладу коринфянам и уйти самому с афинянами в Италию: Вот Афины, — сказал Фемистокл, указывая на свои двести вооружённых, готовых, трепещущих трирем.

Мидяне бесчисленными толпами надвигались; пелопоннесцы, несмотря на доводы Еврибиада, только что одобрившего сражение, настаивали на отступлении. Фемистокл, уверенный в своих моряках, сделал отступление невозможным, заперев греков в заливе, и так, что спасение их зависело единственно от победы.

Элевсинский залив, зажатый между островом Саламином и берегом, сообщается с морем лишь двумя проливами, один из которых имеет менее тысячи метров ширины, другой — менее двух тысяч. Фемистокл, хитра, отправил воспитателя своих детей Сикинна, перса по рождению, к Ксерксу, чтобы сказать ему, будто греческие вожди, завидуя друг другу, пребывают в раздоре и большинство готово сдаться при первом появлении персидского флота. Обманутый Ксеркс приказал своему флоту идти и запереть греков в заливе.

Фемистокл говорил, затягивая прения совета. Аристид, возвращённый из изгнания, только что проложивший себе путь сквозь врагов, чтобы скорее исполнить свой долг, рассказал о решающем манёвре Ксеркса. Бой был неизбежен.

Греческий флот насчитывал 378 кораблей, в том числе 200 афинских; мидийско-персидский флот — 1000 парусов. До наступления ночи западное крыло персидского флота подошло к Саламину, восточное — к Мунихию, а отряд войск занял Пситталию. Греческий флот в заливе не мог быть ни обойдён, ни окружён — его защищали мысы саламинского берега, — но был как бы блокирован: флот Ксеркса, этот лес широкого моря, по выражению Эсхила, преграждал, закрывал выходы.

У подножия горы Эгалей Ксеркс велел поставить свой трон на серебряных ножках на возвышении, откуда его взор мог охватить всё зрелище его победы. Перед глазами он видел свой флот, правильно выстроенный дугой от входа в Пирей до северо-восточной оконечности острова Саламина; напротив — греческий флот, повёрнутый носами к Саламину. Сухопутные мидийские войска подходили беспорядочные, тяжёлые, мрачные, как грозовые тучи. Вокруг себя, у ног, Ксеркс поставил писцов, которым надлежало записывать под диктовку владыки имена храбрецов и имена трусов. С наступлением чёрной ночи греки, спокойные, тревожные, повторяли последние речи Фемистокла; мидяне, уверенные в успехе, с вёслами, привязанными к банкам, предавались отдыху.

На рассвете — это было 19 боэдромиона (20 сентября), священный день, день Вакха, когда обыкновенно изображение бога перевозилось в Элевсин через залив, — афинский корабль вонзил свой таран в борт финикийского судна. Моряки Ксеркса тотчас устремились освобождать корабль, и бой начался. Огромный клич, звучащий, как священное песнопение, поднялся над греческим флотом при звуках труб. Напор персов, устремившихся на греков, был неистов. Ксеркс, величественный и прекрасный, видел, как греки отступали, но в тревожном порядке, носами к врагу, тогда как персы колебались. Те с самого начала атаки не доверяли своим ионийским союзникам, действовавшим вяло.

Афинские триремы, с двумя рядами гребцов, хорошо управляемые, лёгкие, разумные, рассчитывали свои удары; персидские корабли, тяжёлые, с тремя рядами вёсел, плавучие дома, наполненные войсками, запутывались, сталкивались друг с другом, и моряки принимали неловкость за измену: египтяне в кольчужных шлемах, с выпуклыми щитами, путались в своих больших секирах и длинных мечах; ликийцы с кизиловыми луками, с неоперёнными тростниковыми стрелами неуклюже орудовали своими косами; киликийцы с щитами из бычьей кожи, потрясая огромными копьями, поражали греков, лишь оглядываясь назад, не предадут ли их кавнии, эти сомнительные союзники, или киприоты, чьи лбы были обвиты тюрбанами, или ионийцы с островов, снаряжённые как греки, или, наконец, сирийцы, чьи щиты без окантовки плохо прикрывали льняные панцири. А когда разбитый персидский корабль хотел выйти из битвы, было видно, как моряки прокладывали себе путь к отступлению, обращая оружие против собственных друзей, естественно сталкиваясь друг с другом медными носами.

Пользуясь этим беспорядком, греки сокрушали персов ударами обломков и кусков дерева; поток персидского войска был отброшен. Слева афиняне вели бой ожесточённо; справа эгинеты преграждали бегство побеждённых, намечавшееся к Фалеру.

Около полудня западный ветер усилил смятение в рядах персов. Греки, не зная усталости, поражали врагов со всех сторон ударами сломанных вёсел и гребных банок. Стенания побеждённых были ужасны среди разбитых судов. Поражаемые азиаты, не умея плавать, гибли от малейшей раны, подхваченные грозным морем; их растерзанные тела стали добычей немых рыб. Многие вожди погибли на глазах ошеломлённых воинов: Артембар, вождь бесчисленных всадников; Тенагон, герой бактрийцев; Арктей, пришедший от истоков Нила; мирионтарх Мателл из Хрисы, чья рыжая, густая и щетинистая борода окрасилась пурпуром его крови; и среди стольких других, все прославленные, — Тарибис, водивший пять раз по пятьдесят кораблей, муж прекрасный.

Ещё два часа после окончания дня, при луне, освещавшей залив, греки продолжали резню, покрывая волны обломками и плывущими трупами. Артемида-Мунихия отныне праздновала годовщину саламинской победы.

Итак, пока афиняне, с Эсхилом среди сражающихся, прибавляли славу Саламина к славе Марафона, соединяя имя Фемистокла с именем Мильтиада, Аристид на острове Пситталия истреблял отборных персидских воинов, которых Ксеркс сосредоточил там в резерве. — Если бы я обитал в стенах, что защищает Минерва, — писал Пиндар, — имя Саламина, воспетое в моих стихах, снискало бы мне благосклонность афинян. Саламин! Киферон! славные имена, навеки памятные места, где мидянин увидел сломленной свою воинскую дерзость.

Ксеркс теперь боялся своих союзников. Финикийцы ушли в ту же ночь, без приказа. Мардоний, полководец Великого царя, устрашённый страхом своего владыки, советовал отступление. Трусливо Ксеркс повиновался и, не смея бежать морем, ещё усугубил своё поражение. Персидский флот покинул Фалер; греческий флот преследовал его, но не настиг.

Мардоний, чьё честолюбие было благоразумно, знавший нерешительный нрав и приступы гнева Великого царя, остерегался говорить, что, за исключением отборных воинов, перебитых на Пситталии, войско азиатов было почти нетронутым. Помышляя создать для себя европейскую сатрапию, он принял на себя всю ответственность за поход и обещал Ксерксу завоевание Эллады, лишь бы ему оставили войско. Он польстил уязвлённому тщеславию своего владыки, указав, что финикийцы, киприоты, ионийцы и египтяне были настоящими побеждёнными, ибо персы не участвовали в бою; он сказал, что главная цель похода достигнута, поскольку Афин больше не существует. Ксеркс, следуя совету Мардония, двинулся обратно к Фессалии со своими ордами.

В Фессалии Мардоний дал Великому царю шестьдесят тысяч человек для обеспечения его пути до Геллеспонта, оставив себе персов, мидян, саков, бактрийцев, индийцев и всадников. Ксеркса вёл Форак, а охранял Артабаз. Зима наступила рано; воды Стримона замёрзли; голод и холод косили побеждённых на дороге в Азию. После сорока пяти дней пути по враждебной стране, намеренно лишённой продовольствия, уцелевшие добрались до Геллеспонта, где ждал флот. Буря разрушила мост, по которому Ксеркс рассчитывал переправиться в Азию. Для переправы послужили корабли. Варвары, выдержавшие муки отступления, погибли от излишеств всякого рода, которые предложила им изобильная Азия после перехода через теснину у Абидоса.

Ксеркс немедленно поспешил к Сардам, не без того, чтобы не слышать слухов о мятеже, волновавшем Ионию. Через восемь месяцев после выступления на завоевание Европы царь возвращался с войском разбитым, униженным, неспособным более ни к какому предприятию, а сам он спас лишь свой колчан, вместилище своих стрел. — О персы, — говорит Ксеркс у Эсхила, — будьте ко мне снисходительны, если видите меня переменчивым в моих замыслах.

В тот самый день, когда азиаты Ксеркса были разбиты при Саламине, сиракузянин Гелон близ Гимеры разбил триста тысяч карфагенян, этих азиатов северной Африки. Народы Азии ускользали из-под власти мидянина; порабощённые народы стряхивали своё рабство; царская власть умерла; азиат жалко падал на колени; страна Эллада утвердила себя. Имя Саламина, горькое для слуха, символизировало победу Европы, одержанную благодаря славным Афинам; Афины торжествовали! И очевидно, сравнивали личный героизм Леонида, оставшийся бесполезным из-за спартанцев, с прозорливостью Фемистокла, великолепно понятой и поддержанной афинянами. Было ясно, что спасение греков зависело от афинского флота, и все знали, что этот флот задумал и создал один Фемистокл.

Но если Спарта в целом, медлительная и подозрительная, скомпрометировала себя при Саламине своим бездействием, как уже уклонилась от Марафона, то Афины, покрытые славой, плохо воспользуются своими успехами. Чтобы занять сильно возбуждённых моряков, Фемистокл повёл флот к Кикладам, требуя штрафы, наложенные им на города, не выступившие на стороне греков. Осаждённый Андрос не сдался. Флот вернулся к Саламину с собранными штрафами, часть которых осталась в руках Фемистокла, столь же алчного, сколь и дерзкого.

Победа Афин дала безопасность, и эллинский дух, составленный из стольких разнородных, противоборствующих, непримиримых духов, проявился при освящении успеха. После того как была выделена доля богов — трирема саламинскому Аяксу, трирема Палладе Сунийской, трирема коринфскому Нептуну, — и выбраны дары, предназначенные Аполлону Дельфийскому, эгинеты при разделе были обласканы, дабы Афины не имели в глазах народа всей заслуги победы. Дельфийские жрецы, усугубляя несправедливость, воздвигли в храме бронзовую корабельную мачту с тремя золотыми звёздами, приписав день Саламина эгинетам.

Сами афиняне, нерассудительные, беспечные, поддались этому впечатлению; вопиющая безнравственность Фемистокла, очевидно, стесняла его защитников: он был обойдён наградами; он не насладился рукоплесканиями, когда хор юношей, ведомый Софоклом, прославлял торжество афинян.

Спарта, которая, напротив, так умела, когда опасность миновала, использовать человеческие страсти и особенно эллинские слабости, поспешила присудить Фемистоклу тот же оливковый венок, что получил Еврибиад; она прибавила к нему великолепную колесницу за его беспримерную прозорливость. И когда Фемистокл, осыпанный почестями, покидал Спарту, триста юношей сопровождали его до Тегеи. Так Спарта, вышедшая из войны и ненавидимая эллинами, спасённая Афинами, присваивала себе право венчать победителя, являла себя Элладе городом справедливым и верховным.

ГЛАВА 2. — С 480 по 479 г. до н. э. — Аристид, главнокомандующий.

С 480 по 479 г. до н. э. — Аристид, главнокомандующий. — Афины восстановленные, подозреваемые. — Финикийцы. — Фивы и Аргос. — Арийцы Афин. — Дело дорийцев. — Эллины. — Персы в Аттике. — Битва при Платеях. — Смерть Мардония. — Празднества Свободы. — Битва при Микале. — Европа, Азия и Африка. — Народы и цари.

КАК ТОЛЬКО Аттика была освобождена от орд Ксеркса, афиняне вернулись в свой Город. Там и сям оставались лишь те немногие дома, где укрывались главные персидские военачальники.

Все возвратившиеся беглецы принялись за восстановление крепостной стены, почти разрушенной; остатки сожжённых памятников, обломки разбитых статуй — всё пошло в дело. И пока зрелище этих руин и лихорадочное возбуждение деятельного труда на время отвлекали умы от воспоминания о славной победе при Саламине, посланцы Дельф довершали подрыв влияния Фемистокла. Весной афиняне назначили Аристида главнокомандующим с чрезвычайными полномочиями.

Прочие эллины, которым торжество афинян было не по душе, превозносили мудрость победителей и их искусство, оставляя под сомнением их силу; так что спасители Эллады, те, кто только что одержал победу ради Народа, видели, как вокруг них смыкается одиночество; и они сами как бы приобщились к этой неблагодарности тем, как обошлись с Фемистоклом. Победоносные Афины стали подозрительны; страшились их владычества; сожалели, что они сражались за свободу греков; спрашивали, не предпочтительнее ли было бы владычество Ксеркса господству Града Кекропа?