Зов. История двух страстей. Британская классика XX века
- -
- 100%
- +
Паулина посмотрела на мужа.
— Да, старина, — сказала она. — Ты не знаешь, что нам, женщинам, приходится выносить.
Он был похож на большого, довольного спаниеля, на которого напал персидский котенок. Он был так медлителен, что, казалось, никогда не смог бы выдавить из себя ни слова, впрочем, был так счастлив, что и не пытался. Он обещал выставить свою кандидатуру от Мид-Кента, когда они будут женаты год, потому что она объявила, что ему нужно занятие, иначе тот устанет от ее болтовни. Молодая супруга сказала, что может удерживать его год, после этого ему придется выходить из дома. И, в самом деле, она говорила и говорила, но было приятно слушать, как та размышляет вслух, связывая тему с темой.
— Да, — произнесла она. — Были папины спекуляции, которые были для нее так же плохи, как ветры на море. Бывало, он кричал: «Я никогда не вкладывал за один год больше трех пятых своего годового жалованья. Никогда не вкладывал и никогда не буду. И колесо должно повернуться правильной стороной вверх». Но оно никогда не поворачивалось и не собиралось. И у него были дорогие привычки, и нужно было одевать меня. И я видела, как он сидел, подперев подбородок руками. Так что, когда он умер, его гроб стоял в пустом доме — судебные приставы всё вынесли в тот же день. А я была у Бригстоков — в детской.
Дадли Лестер внезапно выругался, проклиная судьбу, которая так жестоко обошлась с его Пушинкой.
— Я никогда по-настоящему не рассказывала тебе этого, — сказала Паулина. — Хотя, смею предположить, ты знал.
— Я никогда этого не знал, — ответил он. — Боже мой! Я бы хотел… Ну, самое большее, что я знал, это слышал, что Бригстоки дали тебе только три дня на похороны отца и вычли их из твоих каникул следующим летом.
— Что ж, я должна благодарить их за то, что никогда по-настоящему не думаю о маме как о вдове. Я рада этому, а в детской было пятеро детей, и только я одна, чтобы присматривать за ними.
Мистер Лестер пробормотал сквозь зубы, что они проклятые свиньи.
— Что ж, я должна благодарить их за тебя! — сказала она. — Ибо если бы мистер Гримшоу не поднялся тогда в детскую — если бы он не любил так детей — он бы никогда меня не увидел, а значит, никогда бы не помог маме уладить ее невозможные дела, добиться для нее пенсии по бедности и не дать ей въехать в комнаты в Хэмптон-корте, которых она так боялась. Ты бы никогда не приехал в Хэмптон-корт. Ты ни разу в жизни не был в Хэмптон-корте.
— Был, — подтвердил Дадли Лестер. — Когда я был ребенком, то содрал бородавку с руки о падубы в лабиринте, вот шрам на мизинце. И я хочу, чтобы ты называла его Робертом. Я тебе говорил это много раз. Черт возьми, дурной тон называть его «мистер Гримшоу».
Нижняя губа Паулины изогнулась внутрь.
— Во всяком случае, мамина мечта о пони всё время была тайной.
— Она могла бы иметь пятьдесят пони, если бы я знал, — сказал Лестер.
— Но ты все это время был помолвлен с Эттой Стэкпул, — поддразнила его Паулина. — Ты знаешь, ты бы женился на ней, если бы она не флиртовала с чистильщиками обуви. Ты сам мне много раз говорил! И вообще, ей не нужно было пятьдесят пони: ей нужен был только один. И теперь, когда я устроена, и она смогла завести одного — тут приходит это…
Ибо миссис Лукас, выехав покататься со своим пони в третий раз в Лесу, и с Солента налетел мартовский шторм. Отсюда и воспаление легких.
— И единственная причина, по которой я рассказываю тебе всё это, — сказала Паулина. — Это чтобы ты вел себя очень тихо и смирно и был осторожен, не наткнуться на что-нибудь, потому что это такая крошечная коробочка, а ты такой неуклюжий, а падающая посуда так вредна для слабого сердца. Я бы сказала, это хуже, чем внезапная смерть или побег с возлюбленным…
Но Дадли Лестеру не суждено было разбить фарфор своей тещи. Он любил стоять перед ее маленькой каминной полкой и движением лопаток сбрасывать ее голубые вазы в каминную решетку, и его унылое раскаяние тогда всегда было почти хуже для нервов миссис Лукас, чем сам грохот и столкновение. Ему не пришлось этого сделать, потому что маленький коттедж был переполнен до отказа. Там были две сиделки, в момент приезда Лестеров — врач и специалист, и была только одна комната для гостей и только одна служанка. И никакого другого жилья в пределах семи миль. Дадли Лестеру оставалось только догадываться, что это холодные, спокойные, плотно сжавшие губы сиделки в своих белых передниках, которые, казалось, так чопорно торчат, занимают так много места и своим шуршанием так наполняют крошечный дом, — что это они отправили совершенно унылого Дадли Лестера обратно в город. Но без сомнения, хотя она никогда не дала ему это заподозрить или даже намекнуть, это была Паулина. С тайным сознанием того, что его присутствие, хотя он никогда не приближался к комнате больной, было постоянной мукой для ее матери, — именно Паулина на самом деле выпроводила его из коттеджа, противопоставив тому факту, что он готов спать на диване или на чердаке над конюшней белого пони, другой факт — Энн, служанка, и так была ужасно перегружена работой с таким количеством дополнительных постелей, готовкой еды и мытьем посуды. Итак, веселая, смелая и умоляющая, Паулина уперлась руками в грудь мужу и вытолкнула его задом из переполненного дома. И он так и не понял, что это именно она это сделала.
IV
Будучи таким высоким, что смотрел поверх голов большинства мужчин, таким сильным, что движения его должны были быть вечно скованными и робкими, Дадли Лестер никогда в жизни ничего не делал — он даже не служил в гвардии. Меньше всего он умел распознавать порывы личных отношений в окружающих. Мельчайшие ревности, глубочайшие ненависти и сильные страсти, которые кипели в его особом мире — мире глубочайшей праздности, сильных чувств и отсутствия занятий, в этом мире, где, поскольку ни у кого не было нужды что-либо делать, было так много поводов для чувств, — Дадли Лестер совершенно ничего не замечал, никаких сложностей, никаких переплетенных отношений. Для него мужчина был мужчиной, женщина — женщиной, передовица в газете была рядом убедительных фактов, правильных взглядов и окончательных идеалов. Будучи, кем он и являлся, выходцем из правящего класса, Дадли Лестер не имел даже того одного выхода для страсти, который открыт перед этими выхоленными и раскормленными созданиями. Традиция государственной службы была у него в крови. Он владел частью своего королевства, которая на карте была больше чем микроскопической. Но хотя он вступил в свои огромные владения в возрасте двадцати семи лет, не приложил ровно никаких усилий, чтобы привести дела в порядок, поскольку у него и так было более чем достаточно, чтобы удовлетворить свои простые потребности: обеспечить себе стеклянную ванну с серебряными кранами, платить членские взносы в клубе, позволить себе три сигары в день, ложу в мюзик-холле раз в неделю, месяц на Ривьере — и оставлять себе тысячу-другую сверх того каждый год, что и было самым обременительным фактом его существования.
Именно Роберт Гримшоу привел в порядок его поместья, именно он нашел ему молодого, энергичного управляющего с современными методами ведения хозяйства, именно он проследил за тем, чтобы были возведены пристройки к нескольким церковно-приходским школам, и поручил управляющему снизить арендную плату с обремененных ферм, поднять другие ставки, выделить наделы, засадить тяжелые земли лесом и сдать охотничьи угодья с настоящей выгодой. И действительно, именно Роберт Гримшоу поднял доходы Дадли Лестера до цифр, которые при других обстоятельствах Лестер счел бы невыносимыми. Но, с другой стороны, именно Роберт Гримшоу вкладывал весь излишек обратно в имения, велел перевесить все ворота, пересадить все изгороди, содрать и перекрыть все крыши амбаров и перестроить все коттеджи. И именно Роберт Гримшоу обеспечил его Паулиной.
Так что в тридцать два года, с женой, которую люди уже считали способной сделать из него человека, образцовый помещик, совершенно уверенный в своем законном месте в парламенте, не имеющий каких-либо характерных черт и ни одного врага в мире, нежный и безукоризненно выхоленный Дадли Лестер однажды утром оказался в прострации, вскоре после возвращения в город. Стоя перед каминной полкой в не слишком большой столовой на Керзон-стрит, он оглядывал свой завтрак с видом огромного безразличия, огромного одиночества и огромной потребности в занятии. Его лопатки терлись о стеклянную крышку часов, рука его время от времени слегка теребила усы, лицо было пустым, но то была пустота уныния. Ему нечем было заняться в мире. Решительно нечем!
Поэтому повернуться, чтобы взять записку из рамки зеркала за спиной, было для него поистине действием огромной важности. Ему не нужно было заходить к портному, в его клубе или в парке не было никого, с кем ему хотелось бы поговорить. Единственным светлым пятном в его дне были упражнения П — —, которые он делал перед ленчем в своей ванной комнате перед открытым окном. Это его интересовало. Это его действительно увлекало. Увлекало благодаря его послушанию: его инструктор сказал ему, что, если он не будет уделять точного внимания каждому движению рук и запястий, упражнения не принесут ему никакой пользы. Он очень хотел физического улучшения, ибо страдал от постоянных панических состояний и мыслей о нездоровье. Он помнил, что у него была тетка, которая умерла от чахотки, поэтому боялся туберкулеза. Он прочитал в какой-то газете, что непрерывный поток машин, проезжающих мимо нас на улицах Лондона, так действует на зрительные нервы, что часто вызывает общий паралич. Поэтому иногда ходил по улицам с закрытыми глазами, он велел своему шоферу возить его из одного места в другое только по задним улочкам и уединенным скверам, и даже отказался от привычки стоять у окна своего клуба, выходящего на Пикадилли. Поскольку Паулина, отвлекая его мысли, отгоняла также и эти мрачные предчувствия, он вообразил, что женитьба принесла ему большую пользу. Письмо, которое он взял с каминной полки, содержало приглашение от Филлис Тревор отужинать сегодня вечером в Клубе Экватора, а затем отправиться в «Эсмеральду», где Филлис Тревор заказала места в первом ряду партера. Это дело требовало глубокого и серьезного обдумывания, поскольку Дадли Лестер провел три последних вечера в этом самом увеселительном заведении и начинал чувствовать пресыщение его особыми достоинствами. Более того, Филлис Тревор сообщала ему, что в компании будет и Этта Стэкпул — ныне леди Хадсон. Но, с другой стороны, если он не пойдет к Филлис Тревор, куда, скажите на милость, он денется вечером?
Сразу же по возвращении в город он разослал письма в различные более степенные дома, где они с Паулиной должны были обедать, — письма с извинениями от себя и жены в связи с тяжелым недомоганием матери супруги. Он, по правде говоря, боялся идти на званый обед один, поскольку всегда опасался, что его хватит удар где-то между супом и рыбой. Он страдал от невыразимой застенчивости, смертельно боясь «выставить себя дураком». Однако он чувствовал себя в безопасности, пока Паулина не спускала с него глаз. Но обеды у Филлис Тревор были больше похожи на то, что он называл «вечеринкой с выкрутасами». Если его охватит неудержимое желание совершить что-нибудь абсурдное — например, уравновесить полный стакан на макушке или побрызгать вином на голые плечи соседки — никто серьезно не встревожится. Не обязательно было делать ни то, ни другое, но можно было, если хотелось. Также можно было быть уверенным, что все женщины в доме Филлис Тревор либо поддержат за тебя разговор, либо — что не менее хорошо — будут неистово флиртовать со своими соседями с другой стороны. Поворотным моментом его размышлений, продлившихся ровно три четверти часа, тем реальным импульсом, который заставил его выйти из комнаты к телефону в холле, было воспоминание о том, что Паулина взяла с него обещание не быть иррациональным идиотом.
Он обещал бывать на некоторых обедах, и только званые мероприятия вроде тех, что устраивала Филлис Тревор, все-таки мог заставить себя посещать. Итак, сообщив по телефону миссис Тревор о своем согласии — она назвала его Великим Вождем Длинноногим и поинтересовалась, почему его голос звучит как у факельщика в похоронной процессии, — в душе Дадли Лестера воцарилось сравнительное спокойствие. Это спокойствие закончилось лишь тогда, когда за обедом рядом с ним оказалась красногубая, низкоголосая, черноволосая, крупная, теплая, надушенная и совершенно необузданная Этта Стэкпул. У нее в волосах были три темно-красные розы.
V
Этта Стэкпул — ныне леди Хадсон — была первой и очень пылкой страстью Дадли Лестера. Она была ровесницей ему, и, начавшись как юношеское увлечение, помолвка длилась много лет. Она была единственной дочерью Стэкпулов из Коув-Плейс, и в ней сочетались вся своенравность единственной дочери и вся отчаянная хищническая жилка елизаветинских флибустьеров, от которых она происходила. Роберт Гримшоу однажды сказал, что ее жизнь — это серия каперских экспедиций, ее горничные имели обыкновение заявлять, что уж они-то никак не могли доверить своих молодых людей в холле, если мисс Этта могла сойти вниз. Возможно, именно ее полное пренебрежение к диктату сословных различий заставило Дадли Лестера окончательно и довольно внезапно порвать с ней.
Дело было не совсем в том, что он застал ее за флиртом с чистильщиком обуви. Тем молодым человеком был сын кузнеца из Коува, и он отличался тем, что ездил верхом на охоте необычайно прямо. Дадли Лестер — один из тех мужчин, которые по природе моногамны — испытывал невыразимые мучения на охотничьих балах, на трибунах, он знал, что пейзаж вблизи парка может выглядеть как сущий ад, он как-то выносил бесчисленных Грешемов, Хьюардов, Трейси, кузенов Стэкпул и Бови. Но фамилия Бьюгл застряла у него в горле. «Дж. Бьюгл. Кузнец» было напечатано потускневшими золотыми буквами над вывеской ветеринара у входной двери! Это вызвало у него тошнотворное чувство, которого он никогда раньше не испытывал. И тем же днем к нему пришла горничная Этты, Агнес, с искаженным от жалкой ярости лицом, чтобы просить его ради всего святого жениться на мисс Этте поскорее, иначе она, Агнес, никогда не выйдет замуж. Она сказала, что ее молодой человек — третий ее молодой человек, с которым это случилось — возомнил о себе невесть что из-за того, как мисс Этта разговаривала с ним, пока тот прислуживал за столом. Так что дело было не только в кузнеце, дело было и в третьем лакее тоже. Его звали Моддл…
В тот же самый день — это было шесть лет назад — Дадли Лестер объявил о своем отъезде. Он, в самом деле, объявил об этом сначала горничной Агнес. Слова вырвались у него, такой горячий гнев охватил его, что он, тоже очень высокий и дрожащий, забыл о сословных границах.
— Мне жаль вас, Агнес, — выпалил он, — мне жаль себя, но я никогда не женюсь на мисс Стэкпул.
Девушка убрала передник от глаз и подпрыгнула от радости.
И очень постепенно — этот процесс занял годы — горячий гнев уступил место медленной неприязни, а та — мрачному безразличию. Он сидел рядом с ней за обеденным столом, и она болтала с ним — о концертах! У нее был низкий, волнующий, трагический голос, и когда она говорила со своим соседом, в этом всегда было столько самозабвения, что, казалось, она вот-вот положит голову ему на черное плечо и опустит свою белую грудь на скатерть. Она всегда душилась особым, мускусным запахом, который ее отец много лет назад открыл на Яве.
— Бодья, — говорила она, — обладает тоном самого неба, это лучше, чем быть на лучшем в мире ужине после театра с лучшим в мире мужчиной. Но он пользуется смычком, как сапожник шилом. Если я закрываю глаза, «La Juive» заставляет меня использовать все платки, до которых я могу дотянуться. Настоящие слезы!.. Но если смотреть на нее, она похожа на плохую фотографию — передержана и недопроявлена. Ей не следует носить такое декольте, лучше уж пусть поет по ночам в лесу. Мы заставляли ее делать это в Уэлллендсе…
— Но, — добавила она, — смею предположить, вы теперь вовсе не посещаете концерты.
— Я не был ни на одном с тех пор, как ходил с вами, — мрачно сказал Дадли.
— Ах! — сказала она. — Помните наш последний? Это был «Monday Pop». Мы все, всей компанией, проезжали через город из Восточного Кента в Мелтон. Какой же морозный был тот год! Помните? В понедельник было так холодно, что мы не поехали в Графства, а остались в городе. И был квартет с Иоахимом, Штраусом, Рисом и Пиатти! Интересно, что они играли? У меня до сих пор хранится программка. Эти чудные старые зеленые программки! Я поищу ее и дам вам знать. Но, о, все прошло! Они все умерли, теперь нет Сент-Джеймс-холла… И все же это было только вчера… Помните, как голова нашего милого старины Пиатти по форме была точь-в-точь похожа на верхушку его виолончели?
Дадли Лестер, неотрывно глядя на скатерть, в этот момент размышлял о том, как Этта Хадсон ладит со своим лакеем. Ибо, по правде говоря, мысли Дадли Лестера, если они были редки и возникали очень медленно в его довольно пустой голове, были тем не менее почти неизменно поразительно точны. Он отвык от Этты Стэкпул, которая, подобно многим хлопотным, но восхитительным вещам, стала привычкой, которую нужно было искоренить. И Дадли Лестер, так сказать, отсек ее на полуслове из-за хода мыслей. Она могла продолжать с Трейси, Грешемами, кузенами Стэкпул и прочими. Если это причиняло ему боль, он мог еще с трудом это вынести, ибо воображал, что сможет защитить свой очаг от них. Но когда дело дошло до Бьюгла, сына кузнеца, и до Моддла, третьего лакея, ему внезапно пришло в голову, что от этих созданий нельзя уберечь свой очаг. Он понял, что это было так же невозможно, как и отвратительно…
Поэтому пока Этта Стэкпул тараторила, он размышлял не только о том, как леди Хадсон ладит со своим лакеем, но и как это понравится сэру Уильяму. Сэр Уильям Хадсон был управляющим директором Великой Южной железнодорожной компании. Насколько знал Дадли Лестер, он проводил время, путешествуя из одного конца света в другой, в то время как Этта вела свои каперские экспедиции из весьма уютной гавани на Керзон-стрит или из весьма благородного поместья, известного как Уэлллендс в Суррее. Но, в самом деле, хотя Лестеры и Хадсоны жили на одной улице, точки их соприкосновения были весьма размытыми, и с момента разрыва Дадли Лестер и Этта Стэкпул не встречались. Его мать, которая управляла имением слишком экономно вплоть до своей смерти три года назад, сдала Хэнгем, поместье Лестеров, находившееся по соседству с Коув-парком, и Этта, возможно, потому что сочла, что время пришло, или, возможно, потому что оговорила для себя какие-то приятные условия с сэром Уильямом, почти немедленно «составила партию» с железнодорожным директором. И хотя трудно было бы сказать, что именно было «линией» Дадли Лестера, можно выразиться его собственными словами: железнодорожные директора были не в его линии. Но смутно и без особого интереса, в отдельные моменты Дадли Лестер уловил — невозможно знать, как улавливаешь такие вещи, или, возможно, Роберт Гримшоу действительно сформулировал эту мысль для его нехитрого ума, — что Хадсоны были одной из нескольких хищных и полураздельных пар. Они, по-видимому, не мешали друг другу. Они били, куда хотели, подобно тому, что раньше называлось «цепным ядром» — опасным снарядом, состоящим из двух пушечных ядер, соединенных цепью и кружащихся в обществе. Роберт Гримшоу, несомненно, составил такое мнение благодаря своим двум друзьям, сеньоре де Боготу и мадам де Мовезен, женам двух дипломатов в Лондоне, двух дам, которые, хотя и находились в самых близких отношениях с Эттой Хадсон, тем не менее пребывали в состоянии вечного шока и восхищенной зависти. Создавалось впечатление, что, наблюдая за свободой Этты, эти дамы латинского происхождения, с их сравнительно ограниченными свободами, протирали глаза и воображали, что им позволили стать свидетельницами сцен из волшебной страны — из настоящего Острова Блаженных. Они не могли себе представить, как можно быть замужем и при этом быть такой абсолютно свободной. Они, в самом деле, не могли представить, как можно быть такой в любом состоянии — будь то замужестве, одиночестве или на любой из промежуточных стадий. И, в самом деле, сеньора де Боготу, в тот момент сидевшая напротив них за столом, наклонилась через маленького светловолосого человека, которого всегда называли мистером «Филлис» Тревор — по той же примерно причине, по которой впоследствии Дадли Лестера стали называть мистером «Паулина» Лестер, — сеньора де Боготу, великолепная масса темной и пышной плоти, наклонилась через своего крошечного соседа, чтобы прошептать с сильным бразильским акцентом мадам де Мовезен:
— Regardez donc cette Etta! Ces Anglaises, a-t-on jamais vu rien de pareilles! (Франц.: «Вы только посмотрите на эту Этту! Эти англичанки — видано ли что-либо подобное!»)
А мадам де Мовезен, блондинка с медными волосами и заостренным, почти угревидным лицом, возвела глаза к небу, вернее, к потолку, который был расписан под безоблачное голубое небо, полное гирлянд из роз и резвящихся амуров.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.