Безмолвие цвета Green

Глава 1. "Царские беседы"

– Фу-ты, какая плаксивая! Что ревешь-то, корова? Сильно спужалася? – Царь сделал большой глоток из кубка и внимательно вгляделся в лицо гостьи. От его неожиданно доброго голоса та внезапно замерла. Даже дрожать перестала. Затем робко подняла голову. И на царя уставились два пронзительных с зеленью глаза. Голос девицы был скромен, но убедителен: – Отпусти меня, государь!

– Легко сказать «пусти»! Ты чья такая будешь? – помазанник лукаво глянул на свою новую игрушку. Время от времени, изредка или чаще доставлял ему Богдашка новую усладу. Когда поговорить, а когда и потешить.

Хватал прямо на улице. И ведь ни разу не ошибся в выборе, стервец. Неизменно приходились они венценосному по сердцу статью и ликом. А вот с норовом или без – уж как повезет.

Впрочем, все реже были такие визиты – сильно сдал государь в минувший год. Хворал больно часто. Обессилел.

Правда сейчас наступило долгожданное облегчение – зря что ли лучшие лекари стараются. Грех с пользой не воспользоваться. Или попользовать со грехом.

– Прости меня, государь, если провинилась в чем. Я – Евдокия, Дионисия Шеметовича дочь. Младшая.

– Никогда прежде тебя не встречал. А «Воробья» – тятьку твоего помню. Давно не видал. Верный сын боярский. Думаю, что худого про меж нами не будет и впредь.

– И я верю в это, государь! – с надеждой почти крикнула Евдокия. Да, видимо, почувствовала, что этим только дерзит Божьему помазаннику и упала на колени. – Прости! Не губи!

Государь приподнялся с груды наваленных на ложе подушек и устало зажмурил глаза:

– Люблю таких, смиренных… Эй, люди, принесите нам еще хлебного вина! О, как натопили печку, морды ефиопские – пот в три ручья! А тебе не жарко? – и снова повернулся к испуганной девушке с загадочной улыбкой:

– Сядь, дуреха! Выпей со мной! Впрочем, бабам пробовать сего напитка совсем не сто́ит. А вот тебе нынче можно. Давно ли велел нам «Стоглав»3 «Пить вино во славу Божью, а не во пьянство»?

И на Руси с тех пор всяко также пить не умеют. Но стараются изо всех силенок. Даром что ли по русских градам стоят царевы кабаки?

А скажи-ка, милая, как ты к любови относишься? Сладилась с кем-то? Ладно, не конфузься – не выдам. Тятька не поколотит. Коли сама не сболтнешь. Любовь – штука зело дивная. Вот вдругорядь4, болтали мы про схожее на трапезе.

Помню еще в год моего восшествия на престол двух монахов к ликам святых причислили. Были они сродственниками моими по крови от Ярослава Мудрого5.

Князь6 и княгиня из Мурома. Песню про их жизнь и смерть благочестивую инок Ермолай сочинил и миру явил …

В этот момент Евдокия, хотя все также и чувствовала беду на сердце, но уже достаточно пришла в себя. И, наконец-то, смогла внимательно осмотреть царев облик на дальности в два аршина7. Не таким она представляла венценосца по разговорам домашних и слухам на площади.

Стать и мужская красота государя была слегка преувеличенной. Скорее уже сильно одряхлевший, чем грозный или мудрый. Проплешина, огромный живот! Да и прескверный запах.

А еще усталый и немного звериный взгляд – вот что, прежде всего, бросалось в глаза. Бурчал, как старик, а самому-то еще недавно только полвека с чутком и минуло:

– Да я сейчас не про святые их деяния – про любовь. Про их сближение человечье. Лечила, значит, девица его, а взамен обещанье взяла замуж ее взять. Только не сдержал тот свое слово княжеское. Этак часто бывает.

Но лекарица все же принудила его к алтарю, до конца болячки не изгнав. Будто знала. Иначе говоря, женила на себе под угрозой скорой его кончины8.

Всегда ли так любовь с обмана начинается? Про мирскую любовь говорю, не о духовной речь. Возлюбить Святой дух порой много легче, чем выбрать на твой век спутника. Верно?

А может и не стоит о том сильно думать? Как говорится «Яко же сладок мед на сердце легком», – царь устало покачнулся.

Казалось, что собственный премудрый монолог показался ему в тягость. Но не привык государь дело на полдороги бросать. Лишь только хмель понемножку убавлял громкость еще недавно столь звучного ораторского баса:

– Вот боюсь, что при этой неразберихе за давностью лет совсем забудут, как на самом деле с этими иноками из Мурома было. Да еще и празднование какое по их светскому житию устроят.

Или того хуже – по сказочке, присочиненной от слагателя Ермолая. Как думаешь? Может и ошибаюсь.

Голос государя уже еле-еле доносился до ушей гостьи. Будто засыпал, уморившись. На тот момент совсем не осталось у нее страха животного.

Не то, чтобы успокоилась. Были мысли всякие. Благо давал родной батюшка ей возможность не слепо по «Домострою»9 подчиняться, а частенько и самой порассуждать да подумать. А другие бы «строптивицей» прозвали.

Но не зря же Евдокия у тятеньки любимой дочерью слыла. И даже грамоту какую-то девке преподал, что по тем временам другие отцы и для отроков своих не мыслили…

Отвлеклась было Евдокия, а тут громкие слова царевы будто рекой неистовой вновь на нее хлынули:

– Любовь – это вера безоглядная. Вот вел я разговоры с посланником Папы римского – хитрющим Антошкой Поссевино10, что прибыл нас с поляками мирить. А на самом-то деле хотел он наших святых с латинянскими объединить. Эко чего выдумал! Не солоно хлебавши и убрался восвояси ни с чем. Обвели мы «зверя» вокруг пальца… – государь с рассказом чуть замедлился, казалось, забыл с чего начал. Размышлял.

Потом цепко оглядел гостью с головы до пят, задерживая взор на аппетитно выступающих местах ее наряда. И определенно вызывающих у хозяина чрезмерную возбужденность. Произнес в сердцах: – Да где эти виночерпии-то?

Наконец, отвлекся. Как будто ангела вспомнил. И с охотой продолжил: – А, по сути, что? Хотели эти глупцы в рясах соединить наше истинное учение с латинянским, бесовским.

Вроде повествования в них схожи, а мысли ведь временами совсем другие. Словами-то благими начали, но на деле затеяли они нашу веру изломать-перекупить. Заменить на двоедушие. А как в вере без искренности? Также и в любви.

Загляделась Евдокия, как государь в задумчивости светлые и темные фигурки резные на гладкой доске переставляет. Туда-сюда. Снова передвинет, на место вернет. Будто вспоминает, как правильно.

А доска тоже диковинная: из темных и светлых чушек квадратных набранная. Впрочем, видала она такую же в светлице у тятеньки. И даже тайно до самых высоких фигурок дотрагивалась.

– Ну а ты сама-то слышала про любовь летописную? Или читала? Грамоте обученная? Да что я спрашиваю… Одно слово – девка. Что молчишь?

Вот и вино доставили. Гришка, посылай тебя за смертью. А ведь когда-нибудь так и сделаю, – посмотрел царь на слугу так, что тот и замер – ни живой, ни мертвый.

При последних фразах собеседника Евдокия опять зримо заколотилась-задрожала, словно одолеваемая мелкими бесами праведница. Поняла, что вот и начинается что-то совсем злое. А помазанник за один присест уж поспел осушить целый кубок. И двигал его теперь в сторону Евдокии. Опять до краев полный.

– Пей! Прямо из моей чаши! Да, не бойся – не отравлю. Вот самая страшная тайна государева, – царь вертел в руках что-то, напоминающее маленькое каменное зернышко необычной расцветки. Или, скорее, этакую зеленую бронзовку – блестящего полевого жучка. Которого и кинул прямо в свой сосуд: – Смарагд11 это бесценный. От всех ядов помогает! Пей!

Ведь будто видела она уже нечто подобное. Да не просто случаем обошлось, а давно уже знакома была с этим амулетом каменным. Переменилось что-то во взгляде девушки. Как молния зеленая в глазах отразилась.

Мелькнула и исчезла опять в грозовых тучах. Только брови сошлись-схмурились. Да и кончики пальцев чуть пошевелились. Еще немного и, казалось Евдокии, что сейчас в ее стискивающихся кулачках засвистит сжатый с нечеловеческой силой воздух. Так уж озлилась.

– Не чурайся ласки царской. От государя – это как от Небес. А все, что вопреки воли Господа – гордыня и не более. Согласна? – и хмельной государь без предупреждения душевно затянул короткий отрывок из давно понравившегося ему гусельного напева:

– А соко-о-ольники12 твои-и из Суздали-и… Что молчишь? Ты девка хорошая, скромная. Только молчуньи мне не надобны – своих вдосталь. Поднесите ей чарку! А пить не захочет – насилу потчуйте! Пусть язык сам и развяжется.

Уж чего-чего, а Евдокия две вещи в своей жизни делала хорошо: быстро думала и громко кричала. Нет, знала она, конечно, много чего разного, да, и бесспорно, иными навыками всяческими обладала. Но сейчас вот понадобилось явить миру именно эту пару умений.

Поняла она это в тот момент, когда служивые уже грубо хватали ее руки и сильно тянули в сторону стола. Чтоб вопреки любой помехе исполнить каждую волю хозяина. И, знать, это только начало. Видать, не впервой старались, хотя Евдокия и билась как горлица в плетеной ловушке.

Сначала молча. Но ведь визг женский – второй главный раздражитель, подобранный матушкой природой для уха человечьего. После наипервейшего – младенческого рева. Об этом Евдокия знала не понаслышке – полон дом племянников. Ну и своим голосом Господь не обидел.

Акустическая волна женской ненависти в первый момент даже чуть отбросила-задержала нападавших. Но лишь на миг – разве могут бывшие грозные воины опричнины13 остановиться перед бабским визгом. Наоборот, только раззадорились.

Знать, только сам царь от неожиданности опешил-озадачился. И кубок свой на пол из рук выронил. Наверное, именно это государя прогневало.

Словом, сам пытался крикнуть что-то в ответ, да только голос венценосный в один момент даже в хрип перешел. А ведь нужно, чтобы все осознали особо – с царем-то шутки не шутят:

– Сдурела девка! Кому нужна такая припадочная? Заткните ей рот и в мешковину. Пусть там надрывается. Чтобы духу ее здесь через мгновенье не было. Крикните Бельского14 – этот все обустроит. Швырните мешок в трясину, что на Балчуге15. Там топь даже на Крещение никогда не стыла. Таким лоскоту́хам16 здесь самое место.

На дне и охладится. Не желаю слышать о ней более…

Глава 2. "Жирнован"

Татьяна уже минут сорок старательно искала огрехи в последнем отрывке. Почти готовый текст она обычно распечатывала, брала в руки простой карандаш и по старинке отмечала найденные неточности.

Очень Таня не любила читать свои переводы прямо с экрана. И почему-то обожала работать по утрам. В этом случае все рутинные процессы шли у нее куда веселее.

Сегодня профессиональное вдохновенье пришло особенно рано, и уже к одиннадцати часам Татьяна с опережением своего обычного графика успела накидать очередную главу:

«Владыка ГульШинАльба пришел к женщине Лошмак и сказал, что должна она стать ему странной навсегда. И повиновалась она. И пошла она на отречение от своего лика. И направилась она туда, где впадает слюна бога Так в край Незаметной Дали…»

Несмотря на успехи, Таня чувствовала себя крайне неуютно – ну как можно переводить то, в чем ты совсем не разбираешься. Словом, текст содержал понятия и образы недоступные для современного человека со смартфоном.

Что такое Незаметная Даль, куда впадает чья-то слюна? И о чем эта просьба «стать кому-то странным»?

Впрочем, люди так редко бывают адекватны друг другу, что скорее всего женщина Лошмак для выполнения задания ГульШинАльба ничего специально не делала и могла оставаться сама собой. Такой же замороченной, как и большинство из нашего ежедневного окружения.

Перевод текстов индейцев майя, записанных в свое время монахами-конкистадорами уже на более привычном испанском, давались Татьяне с большим трудом. Особенно в сочетании с первой беременностью.

Видимо, будет все-таки девочка. Таню не тошнило и чувствовала она себя прекрасно. Только очень быстро уставала и гораздо хуже соображала.

Впрочем, текст одного из памятников потерянной культуры с кричащим о своей абсурдности названием «Жирнован», и без ссылки на трудное положение переводчицы, был совсем непрост. Прежде всего для осмысления.

Для верного перевода самим монахам нужно было чувствовать себя на месте коренных жителей Мезоамерики. Но покорители диких, по их мнению, племен вряд ли погружались глубоко в психологию насильно окормляемых народов.

Впрочем, спасибо им и за такой поверхностный интерес к исчезающей культуре. Правда теперь Тане приходилось работать за всех сразу, кто был хоть как-то причастен к цепочке создателей этого текста.

Голова кругом: так что такое «отречение от лика»? Может, просто маску надела или модный макияж нанесла, а может и замуж вышла. С переменой фамилии. А потом недалеко и до «края».

Про замужество Таня знала почти все. В теории. Впрочем, в возрасте тридцати и более лет подобные знания приходят из достаточного количества внешних источников. И из чувства внутренней необходимости положенных в ее возрасте «глупостей». Для полноты ощущений.

Но обстоятельства ее личной жизни все-таки уже сильно напоминали поговорку: «не было гроша, а тут алтын». «Тут» в наличие был и мужчина, и долгожданный собственный ребенок, уже находящийся под ее сердцем.

«Отречение от лика» – так ведь, кажется, в переводе предположительно называлось узаконивание личных отношений – давно просилось само собой.

Впрочем, порой легкомысленный, но трудолюбивый синеокий симпатяга Гена Левашов и без этого считался ее жизненным спутником. Что, видимо, позволяло сохранять ему «статус кво»17 – не беспокоиться о ЗАГСе, если ты и так почти муж. Во всех смыслах и на полном серьезе.

А Тане так хотелось новой фамилии, глупостей с платьями, стильными подружками невесты и, главное, кольцами. Тем более, что Гена ювелиром и работал. И мастером был хорошим и талантливым.

Другое дело, что своих постоянных клиентов, для которых существуют серьезные конторы, Геннадий здесь только завоевывал. Изо всех сил. Ведь он появился в Москве всего три года назад.

Приехал из Екатеринбурга, и со временем его мастерская под многообещающим названием «Золотой ринг» – имея ввиду Ring, как кольцо – приобрела первый островок стабильности. Это был постоянно действующий договор с небольшой, но солидной сетью ломбардов, которые подбрасывали Гене на кусок хлеба с маслом.

Был Геннадий универсалом. Не чурался драгоценных камней. Особенно любил, почему-то, работать с изумрудами. Золото было его коньком. И даже с медью работал. Хоть и говорил, что не лудильщик, но нравилось оно ему.

А серебро терпеть не мог. Редко этот металл в его руках видели, даже в вампиризме подозревали. Говорит, не нравиться ему работать с ним, и все тут! Не мой, видите ли. Что за каприз?

Выпрашивала как-то у него Татьяна массивные серебряные серьги – очень такие ей шли. Сделай и сделай – ни в какую. Хочешь такие же золотые сконструирую?

Впрочем, финансов на такие же из золота у него хоть и хватало, а все шло в его «дело». «Ладно, похожу с такими же, но старыми. Или совсем без сережек», – усмехалась «вечная», но уже сильно беременная невеста…

…Подруга семьи Милена Удачина, а для некоторых друзей просто Мила, прибыла к ним как скорый поезд – стремительно и по расписанию. Как правило это означало только одно – вторая пятница месяца.

Иногда она приезжала спонтанно, но в середине каждого последующего месяца это были неизменные дружеские посиделки за чаем. Ну или кому чего врачи разрешают.

Словом, Мила с Геной «ударяли» по вину или каким-то вкусным дистиллятам, Таня же – в связи со своим положением – по отварам ромашки, мелиссы и прочим продуктам аптекарских огородов.

Темы были «за жизнь», а если точнее, то чаще обсуждали непростую судьбу Милы. А ее «фартовая» фамилия в глазах многих никак не вязалась с ее бытием: она была не замужем, да еще и с ребенком.

А вот с претендентом на роль отца для сына не на словах, а на деле так и не определилась. Вроде был постоянный кандидат, да только в теории. Зато выбор «о ком говорить» у компании был очень прост.

Центральное место в очередную пятницу снова занимало имя «Роберт». Именно так звали Милкиного «сердечного» друга.

И не мудрено: по рассказам он был женат, в меру вспыльчив и достаточно богат. Ну а какие еще качества нужны для поддержания имиджа успешного во всем и самодостаточного мужчины? По крайней мере, на первый взгляд тех, кто был уже давно пристроен. Все просто.

Но опытный глаз матерой охотницы сразу найдет сложности. Например, это только кажется, что члены семьи с каждым годом все более надоедают друг другу. И жена такого кандидата – легко преодолимое препятствие для уставшего от нее мужа. Ну, у кого как. Ведь мужская лень – родная сестра привычки, которая, как известно, дается свыше. Поди раскачай такого.

Или вот богатство – отличное «приданное» к интересному самцу. Но здесь тоже не все гладко. Ну, во-первых, сразу понятно, что скорее всего, кроме богатства есть еще и мозги, которые могут раскусить природное женское коварство. Если они только включены при взгляде на свежую приманку.

И тем не менее, с богатством порой растет и сопутствующее чувство подозрительности: «Нужен ли ей я со всеми моими недостатками, кредитами и долгами? Не устанет ли она скоро от моих яхт, домов и полей для гольфа?»

Словом, обычные комплексы и заботы о ближнем на фоне чрезмерного материального благополучия. Все это тоже может помешать новому шагу друг к другу. Очень уж самцы «пугливы». А нужно сказать, что и Гена, и Роберт были в этом довольно похожи.

И все же Мила из-за Робертовой жены была значительно дальше от своего счастья, чем Таня. Словом, было что обсудить. Но почему-то именно сегодня Мила совсем не хотела об этом говорить. И все же хозяева дома не могли моментально отказаться от привычной темы и периодически возвращались к ней.

Особенно без заминки желала чужого счастья беременная Татьяна. Мила же «всеми конечностями отбрыкивалась» от забот подруги. Даже в сердцах произнесла: – Ну что мне сделать-то? Доказать Роберту, что жена ему изменяет?

– А она ему изменяет?! – затаила дыхание будущая мать. – Во как?! – удивленно вторил почти отец. Мила вышла из себя: – Да с чего вы решили? Я понятия не имею. И знать об это не хочу.

– А нужно чтобы изменила! – Татьяна, умудренная теоретическими знаниями о сериальных ТВ-изменах, спешила дать практический совет.

– С кем? У тебя есть какой-то претендент? – Мила даже привстала: – Или, может, кастинг устроим? Или, вообще, Гену в качестве «приманки» предложишь?

– Пусть только попробует! – Татьяна вспыхнула и угрожающе посмотрела на мужчину: – Ну а с другой стороны… А что?! Генка бы справился! Да, милый?

Расслабленный и немного пьяный Геннадий недовольно уставился на Таню. Краем сознания он хорошо понимал, что это была ловушка. И по всем правилам любовных провокаций тут же был обязан что-то сказать.

При этом его слова не должны выглядеть явным отказом и, одновременно, без усилий напоминать однозначное «Нет!»

Однако в условиях повышенного тонуса подруги он лишь осторожно заглянул ей в глаза. И не найдя там обычных для скандалов подсказок, постарался с ней не спорить: – Конечно!

Таня торжествующе посмотрела на Милу: – Вот видишь, он согласен, – и интенсивно погладила Гену по спине: – Не сомневалась в тебе!

Гена опасливо смотрел на этот «пузатый» энтузиазм. Видимо хорошо понимал, что еще слишком многого не знает про перепады настроений.

– Тань, тебе не кажется, что это перебор? Ты только что предложила подложить своего мужика под другую, – Мила уже не понимала, на сколько сказанное можно воспринимать всерьез.

– Скажешь тоже. Никто никого не подкладывает. Ну, может, чмокнет ее пару раз, – Таня пристально уставилась на Гену: – «Чмокнет», слышишь, а не взасос. Иначе убью… Нам, главное, фото хорошее сделать. И твоему Роберту прислать. На тебя никто и не подумает. Конечно, лучше, если бы она искренне влюбилась.

– Таня, ты аферистка, – немного захмелевшая Мила внезапно почувствовала приступ смеха: – Это так странно. Впервые встречаю беременную аферистку.

– А я с ней каждый день… Правда раньше она была не беременная. Но здесь сам виноват! – своевременно произнес Геннадий, после чего смеялись уже без удержу.

– Дураки, прекратите! Еще немного похохочем, и я прямо здесь рожу, – удачно подытожила вечер Татьяна.

Шли дни и недели. Мила надеялась, что безумная идея уже забылась. Но та, как однажды произнесенная и близкая тебе по духу удачная шутка, напротив, прочно засела в голове у Тани. Подруга с поводом и без временами вспоминала свою затею. И говорила то с Милой, то с Геной десятки раз.

И чем больше они от нее отмахивались, как от назойливой мухи, тем активнее эта идея преследовала ее. Когда количество напоминаний перевалила за полсотни, Мила, наконец, сдалась. Только спросила: – Ну и как ты собираешься это сделать?

– Гена все придумал! – без тени сомнения произнесла Танюша. Ничего не подозревающей о своей судьбе Геннадий был обречен…

…Профессор Степан Валерьевич с забавной фамилией Жимолость, кроме того известный среди своих друзей по не менее фривольному прозвищу «Стэн», частенько навещал ювелира Геннадия Левашова.

Они даже приятельствовали. Хотя и имели между собой почти полуторакратную разницу в возрасте. Стэн близился к пятидесятилетнему юбилею, а Гена совсем недавно аккуратно миновал столь важный для любого мужчины возраст Христа.