День Шакала

Глава 3

Во второй половине июня и в июле 1963 года во Франции разразился настоящий взрыв уголовных преступлений против банков, ювелирных лавок и почтовых отделений, не имевший прецедентов доселе и не повторенный с тех пор. Описания этой волны насилия стали уже достоянием полицейских архивов.

От северных и до южных границ страны буквально ежедневно банки грабили преступники с пистолетами, обрезами охотничьих ружей и пистолетами-пулеметами в руках. Взломы витрин и ограбления ювелирных лавок сделались таким обыденным явлением, что полиция едва успевала снять показания с перепуганных и часто залитых кровью ювелиров и их помощников, как была вынуждена тут же отправляться на подобный случай, за это время произошедший на территории ее участка.

В двух небольших городках убили двух банковских служащих, попытавшихся дать отпор грабителям. К концу июля кризис достиг такого размаха, что сотрудники Республиканского корпуса безопасности – подразделения по борьбе с терроризмом, известного каждому французу просто как CRS, – были переведены на казарменное положение и впервые вооружены пистолетами-пулеметами.

В ответ на давление со стороны банкиров и ювелиров, горько плакавшихся правительству на захлестнувшую их волну насилия, увеличили число ночных обходов банков отрядами полиции. Мера эта, впрочем, не дала никаких результатов, поскольку налетчиками были не профессиональные «медвежатники», способные искусно вскрыть сейф в спокойные ночные часы, но просто головорезы в масках, вооруженные до зубов и готовые открыть огонь при малейшем признаке опасности.

Наоборот, самыми напряженными становились именно дневные часы, когда каждый банк или ювелирная лавка в любом городке страны могли быть в самый разгар рабочего дня удостоены посещением двух-трех вооруженных типов с закрытыми лицами и традиционным приветствием «Руки вверх!».

В конце июля во время различных налетов были ранены и арестованы трое грабителей. Каждый из них оказался либо мошенником, выдававшим себя для виду за члена ОАС, либо дезертиром из бывших колониальных полков, вскоре после ареста сознавшимся в своей принадлежности к ОАС. Но, несмотря на самые жесткие допросы в полицейских управлениях, никто из всех троих не «раскололся» и не рассказал о причинах такого взрыва преступности, внезапно поразившего страну. Единственное, что удалось выжать из них,– каждый имел контакт со своим патроном (главарем банды), который и указал тому цель в виде банка или ювелирной лавки. Постепенно полиция пришла к убеждению: пойманные не знали, что именно стало причиной столь многочисленных ограблений; им всем обещали только часть от суммы добычи, так что, будучи мелкой сошкой, они просто выполнили то, что им велели.

Через достаточно краткое время французские власти осознали, что за этим взрывом преступности стоит ОАС, и именно ОАС по некоей причине срочно нуждается в средствах. Но лишь в середине августа, да и то в связи с совсем другим делом, стало известно, для чего конкретно эти средства потребовались.

В две последние недели июня волна преступлений против банков и других заведений, где наличные либо драгоценные камни могли быть изъяты быстро и без особых церемоний, достигла такой высоты, что укротить ее поручили комиссару Морису Бувье, многоуважаемому руководителю управления уголовной полиции. В своем на удивление тесном, заваленном делами кабинете в Главном полицейском управлении на набережной Орфевр, 36, выходящем окнами на Сену, он составил таблицу похищенных камней и денег, в которую свел суммы в наличных или, в случае с драгоценными камнями, примерную стоимость при перепродаже. Ко второй половине июля общая сумма изрядно превышала два миллиона новых франков, или 400 тысяч долларов. Даже если вычесть из этих средств деньги, затраченные на организацию ограблений, а также «гонорары» исполнителям, то все равно, по оценке комиссара, оставался изрядный куш, предназначение которого не могло быть объяснено.

В конце июня на письменный стол генерала Гибо, руководителя SDECE, лег доклад от шефа его постоянного отделения в Риме. В докладе сообщалось, что три высших руководителя ОАС – Марк Роден, Рене Монтклер и Андре Кассой – поселились все вместе на верхнем этаже отеля неподалеку от виа Кондотти. В докладе сообщалось также, что, несмотря на явно высокую стоимость проживания в столь престижном месте итальянской столицы, эта троица сняла не только весь верхний этаж для самих себя, но и весь ниже расположенный этаж для своих телохранителей. Охрану несли день и ночь не менее восьми в высшей степени крутых бывших солдат Иностранного легиона. Никто из троих обитателей верха вообще не выходил из отеля. Поначалу решили, что трое оасовцев собрались на совещание, но по прошествии времени SDECE пришла к мысли: они просто предприняли такие исключительные предосторожности, чтобы не стать жертвами нового похищения, подобного предпринятому в отношении Антуана Аргуа. Генерал Гибо позволил себе кривую усмешку, представив себе высших руководителей террористической организации, скучающих в римском отеле, и подшил доклад в соответствующую папку согласно правилам делопроизводства. Несмотря на неприятную переписку, все еще длившуюся между министерством иностранных дел Франции и немецким внешнеполитическим ведомством в Бонне по поводу нарушения германского территориального суверенитета во время происшествия в гостинице «Эдельвольф», Гибо испытывал гордость за своих людей из управления активных мероприятий, столь ловко провернувших это дело. Один только мысленный образ руководителей ОАС, мечущихся в страхе, как загнанные крысы, сам по себе оказался наградой. Генерал, однако, испытал тень сомнения, когда, просматривая досье на Марка Родена, спросил себя, почему подобного человека оказалось так легко испугать. Будучи в своем деле профессионалом, знающим все тонкости политики и дипломатии, генерал прекрасно понимал, что будет не так-то легко получить согласие на проведение еще одной подобной операции. И лишь много позже ему стало ясно истинное значение тех предосторожностей, которые предприняли три руководителя ОАС для своей собственной безопасности.

В Лондоне Шакал провел всю вторую половину июня и первые две недели июля, занимаясь тщательно спланированной деятельностью. Первые дни после своего возвращения из Вены он посвятил, помимо всего прочего, добыванию и изучению буквально каждой строки, написанной о Шарле де Голле или им самим. За одно-единственное посещение местной библиотеки ему удалось составить вполне солидную библиографию о предмете своего интереса.

После этого, используя другое имя и промежуточный адрес для доставки бандеролей, он заказал по почте все эти книги в солидных книготорговых фирмах. Получив их, он несколько утренних часов штудировал их, сформировав в своем сознании в высшей степени конкретный образ обитателя Елисейского дворца с дней его детства и вплоть до самого последнего времени. Большая часть добытой информации была совершенно не нужной для его практической цели, но то тут, то там в ней проскальзывала какая-нибудь характерная черточка, которую Шакал аккуратно заносил в небольшой блокнот. Изрядную долю информации о характере французского президента он извлек из третьего тома мемуаров генерала под названием «Лезвие меча», в котором Шарль де Голль описывал собственное отношение к своей стране и к своему предназначению в жизни, каким он его понимал.

Шакал привык читать быстро и был отнюдь не глупым человеком. Он жадно поглощал информацию и обладал способностью хранить в своей памяти огромное количество фактических сведений на тот случай, если позднее вдруг что-то из них могло бы ему пригодиться.

Но хотя чтение трудов де Голля и книг о нем, написанных людьми, хорошо знавшими генерала, и донесло до него цельный образ гордого и надменного президента Франции, он так и не приблизился к решению главного вопроса, который занимал все его мысли с тех пор, как он принял предложение, сделанное ему 15 июня Роденом в Вене. К концу первой недели июля он так и не нашел ответа – когда, где и как устранить свою цель? Как к последней своей надежде он направился в читальный зал библиотеки Британского музея и, записавшись в нее на уже ставшее ему привычным вымышленное имя, углубился в изучение подшивок ведущей французской ежедневной газеты «Фигаро».

Нельзя совершенно точно установить, когда именно он нашел ответ. Но довольно близко к истине можно предположить, что это произошло в один из трех дней, начиная с 7 июля. В течение этих трех дней, взлелеяв его из зародыша идеи, забрезжившей вдруг в мозгу после прочтения заметки колумниста[16] 1962 года, киллер проверил свои предположения, перечитав все номера газет с начала президентства де Голля, и таким образом выпестовал ответ на свой собственный вопрос. Он установил, в какой именно день, невзирая на болезнь или плохую погоду, несмотря ни на какие соображения личной безопасности, Шарль де Голль предстанет перед народом. Начиная с этого момента Шакал, миновав исследовательскую стадию, перешел к этапу практического планирования операции.

После долгих часов раздумий, лежания на своей кровати и разглядывания окрашенного в светлую краску потолка, после бесчисленных выкуренных сигарет он поставил последнюю из практических деталей операции на свое место в общий план.

Не меньше дюжины вариантов Шакал рассмотрел и отбросил, прежде чем в его голове окончательно не сложился план, который он решил принять и в котором «как» было четко подогнано к «когда» и «где», уже определенным ранее.

Шакал прекрасно представлял себе, что в 1963 году генерал де Голль был не только президентом Франции; он стал также самым плотно и компетентно охраняемым политиком западного мира. Совершить покушение на него, как показали позднейшие события, было значительно труднее, чем убить Джона Фицджеральда Кеннеди, президента Соединенных Штатов. Хотя Шакал и не знал этого, но французские эксперты по безопасности, которым американцы предоставили возможность изучить меры по охране жизни Кеннеди, лишь презрительно посмеялись над усилиями, предпринятыми американской секретной службой.

Зато Шакал знал, что люди из службы безопасности, противостоящие ему, были в числе самых лучших профессионалов в мире; что вся служба, обеспечивавшая безопасность де Голля, находится в состоянии непрерывного ожидания новых попыток покушения на жизнь ее подопечного и что организация, на которую он сейчас работает, нашпигована агентами этой службы. С другой стороны, он с успехом мог рассчитывать на свою анонимность и на упрямый отказ будущей жертвы сотрудничать со своими собственными силами безопасности.

В вычисленный Шакалом день гордость, упрямство и абсолютное презрение французского президента к собственной безопасности подвигнут его показаться на публике в открытую, какому бы риску он при этом ни подвергался.

Авиалайнер компании SAS, прибывший из копенгагенского аэропорта Каструп, сделал последний поворот и замер перед зданием лондонского аэропорта. Двигатели провыли еще несколько секунд и смолкли. Еще через пару минут к самолету подкатили трапы, и пассажиры начали выходить из люков и спускаться, обмениваясь прощальными любезностями с улыбающимися стюардессами, стоявшими на верхних площадках. Светловолосый мужчина, гулявший по обзорной площадке здания аэровокзала, поднял на лоб темные очки и поднес к глазам бинокль. Уже в шестой раз он изучал через него выходящих из очередной прибывшей крылатой машины пассажиров; но, так как площадка заполнилась людьми, жаждущими разглядеть в потоке приезжих своих родных или друзей, поведение блондина не привлекло ничьего интереса.

Когда из фюзеляжа появился и выпрямился на трапе восьмой пассажир, человек на террасе напрягся и стал пристально изучать спускающуюся фигуру. Приезжий из Дании, пастор или кюре, был облачен в серый поповский сюртук со стоячим воротничком. Выглядел он лет на пятьдесят, его седые волосы со стальным отливом были зачесаны назад, но лицо смотрелось моложавым. Высокий ростом, пастор был широкоплеч и сохранил хорошую форму. Сложением он очень напоминал человека, рассматривавшего его сейчас в бинокль.

Прилетевшие из Копенгагена пассажиры скрылись в зале прибытия, где им предстоял паспортный и таможенный контроль. Шакал спрятал бинокль в кожаный атташе-кейс, стоявший сбоку, закрыл саквояж и неспешно направился сквозь стеклянные двери в главный зал аэропорта. Спустя минут пятнадцать там появился и прошедший таможенный контроль пастор, держащий в одной руке дорожный баул, а в другой – небольшой чемодан. Так как его никто не встречал, то он первым делом направился к стойке банка «Барклейз» обменять деньги.

Из его рассказа датским полицейским, допрашивавшим его шесть недель спустя, следовало, что он даже не заметил светловолосого молодого англичанина, тоже стоявшего у стойки и делавшего вид, будто он ждет своей очереди, но на самом деле исподволь изучавшего черты лица датчанина из-под своих черных очков. Во всяком случае, такого человека датчанин решительно не запомнил. Но когда он вышел из главного зала, чтобы сесть в автобус компании ВЕА, курсировавший между аэродромом и Кромвель-роуд, англичанин с атташе-кейсом в руках следовал за ним, и они даже добирались до Лондона одним и тем же транспортом.

На конечной остановке датчанину пришлось несколько минут подождать, пока его чемодан снимали с грузовой площадки в хвосте автобуса. После этого, получив его у багажной стойки, датчанин направился к выходу, следуя по указательным стрелкам «Такси».

Пока он ждал получения своего багажа, англичанин вышел из автобуса, обогнул его сзади и пересек стоянку автобусов. Он направлялся к своему автомобилю, оставленному на парковке служебных машин. Забросив атташе-кейс на пассажирское сиденье своего открытого авто спортивной модели, он сел за руль, включил зажигание и, выехав с парковки, притормозил у левой стены терминала, откуда ему была отлично видна длинная очередь такси, стоявших в ряд под аркадой с колоннами. Вышедший датчанин сел в третье такси, которое, сделав круг по Кромвель-роуд, направилось в сторону Найтсбридж. Спортивный автомобиль последовал за ним.

Такси высадило забывчивого пастора у небольшого, но весьма комфортабельного отеля на Хаф-Мун-стрит. Спортивный же автомобильчик, проехав мимо входа в отель, спустя пару минут смог припарковаться на противоположной стороне Керзон-стрит. Шакал переложил свой атташе-кейс в багажник, купил в газетном киоске дневной выпуск «Ивнинг стандарт» и через пять минут после датчанина вошел в вестибюль отеля. Ему пришлось подождать там почти полчаса, пока спустившийся по лестнице датчанин не протянул ключ от своей комнаты девушке-администратору за стойкой. Когда она повесила ключ на доску, он еще пару минут болтался на крючке. Так что человек, сидевший в одном из кресел вестибюля и, по всей видимости, поджидавший друзей, опустив газету, когда датчанин направлялся мимо него в ресторан, отметил, что пастор поселился в номере 47. Еще пару минут спустя, когда девушка-администратор скрылась в каморке за стойкой – проверить по телефону заказ билетов в театр для одного из постояльцев, человек в очках неслышно встал и, никем не замеченный, стал подниматься по лестнице.

Гибкой слюдяной пластинки шириной в два дюйма оказалось недостаточно, чтобы открыть дверь номера 47, поскольку пружина замка была довольно тугой. Но гибкий стальной мастихин справился с язычком, и тот, щелкнув, утопился в замке. Собираясь только позавтракать, пастор положил свой паспорт на прикроватную тумбочку. Через тридцать секунд Шакал уже скользнул в коридор, оставив нетронутой пачку дорожных чеков в надежде, что, не обнаружив никаких признаков кражи, власти постараются убедить датчанина, что он просто потерял свой документ в другом месте.

Так и произошло. Пастор еще только приступал к поданному ему кофе, когда никем не замеченный англичанин покинул отель. Лишь после обеда, несколько раз обыскав весь свой номер, обескураженный датчанин сообщил о пропаже паспорта управляющему отелем. Управляющий еще раз тщательно осмотрел весь номер и, заметив, что все остальные вещи, в том числе и бумажник с дорожными чеками, не тронуты, стал убеждать пребывающего в замешательстве гостя, что нет необходимости вызывать в отель полицию, поскольку тот, очевидно, потерял свой паспорт где-либо по дороге в гостиницу. Датчанин, по природе человек любезный и к тому же чувствующий себя несколько неуверенно в чужой стране, скрепя сердце согласился, что все именно так и произошло. Поэтому на следующий день он сообщил о пропаже документа в генеральное консульство Дании, получил там удостоверение личности, дававшее ему возможность вернуться в Копенгаген после его двухнедельного пребывания в Лондоне, и больше даже не вспоминал про этот случай. Служащий генконсульства, выдававший временное удостоверение, зарегистрировал утрату паспорта на имя пастора Пера Йенсена из Сан Кьелдскирхе в Копенгагене и тоже со спокойной совестью забыл про это. На календаре было 14 июля.

Двумя днями спустя подобный случай произошел и с американским студентом из города Сиракузы, штат Нью-Йорк. Прилетев в столицу Британии рейсом из Нью-Йорка, он предъявил свой паспорт у стойки «Америкэн экспресс», намереваясь обменять первый из своих дорожных чеков. Сделав это, он уложил банкноты во внутренний карман куртки, а паспорт – в застегивающийся на «молнию» футляр, который аккуратно спрятал в небольшую кожаную сумку с ручкой. Спустя несколько минут, пытаясь подозвать жестом носильщика, он опустил сумку на пол, а через три секунды не обнаружил ее на месте. Поначалу он выразил свой протест носильщику, который затем проводил его к стойке приема претензий компании «Пан Америкэн». Та, в свою очередь, сбыла его с рук сотруднику службы безопасности аэропорта. Так он попал в кабинет службы безопасности, где и изложил свою проблему.

После разбирательства выдвинутая поначалу версия о том, что сумку по ошибке взял другой пассажир, приняв за свою, была отвергнута; и в составленном протоколе происшествие зафиксировали как случай преднамеренного воровства.

Высокому и атлетически сложенному американскому студенту были принесены извинения и выражено сожаление по поводу активности карманников в общественных местах. Ему пришлось также выслушать рассказ о мерах, принимаемых администрацией аэропорта, чтобы оградить прибывающих иностранцев от местных воров. Расчувствовавшийся студент даже поведал в ответ трогательную историю о том, как его друг был однажды подобным образом обворован на Центральном вокзале Нью-Йорка.

Составленный протокол проделал положенный путь по всем подразделениям лондонской полиции метрополии вместе с описанием пропавшей сумки, описью ее содержимого, бумаг и паспорта в отдельном кармане. Затем – подшит в соответствующую папку, и, поскольку время шло, а ни следа сумки или ее содержимого не было найдено, об инциденте позабыли.

Тем временем Марта Шульберг побывал в своем консульстве на Гросвенор-сквер, где сообщил о краже у него паспорта и получил временное удостоверение, дававшее ему возможность улететь обратно в Соединенные Штаты после месяца каникул, которые он предполагал провести в странствиях по холмам Шотландии со своей подружкой, живущей в Англии по обмену студентами. В консульстве кражу зарегистрировали, сообщили в Государственный департамент в Вашингтоне, и оба учреждения так же благополучно забыли о ней.

Никогда уже не выяснится, сколько прилетающих в Лондон пассажиров прошло под биноклем англичанина, стоявшего на открытой террасе. Несмотря на разницу в возрасте, оба пассажира, оставшиеся без паспортов, имели кое-что общее. Оба они были ростом выше шести футов, широкоплечи, стройны, синеглазы и очень схожи лицом с неприметным англичанином, который последовал за ними и обворовал их. С другой стороны, пастор Йенсен находился в возрасте сорока восьми лет, имел седые волосы и только при чтении надевал очки в тонкой золотой оправе. Марта Шульбергу было всего двадцать пять лет, он обладал пышной каштановой шевелюрой и по сильной близорукости не снимал очков в массивной роговой оправе.