Как роман. Удивительная жизнь Владимира Соколина
- -
- 100%
- +
Россия, страна-защитница православных народов, мобилизовала свою армию, готовая прийти на помощь Сербии. Общественное мнение склоняло чашу весов в одну сторону. Даже если русские приняли к сведению обвинения, брошенные Австро-Венгерской империей, они не могли оставить на произвол судьбы своих братьев по вере. Все отдавали себе отчет, что, если Россия нападет на Австро-Венгрию, она создаст брешь в союзе и, следовательно, вовлечет Германию и Францию в войну. Германия встала бы на сторону Австро-Венгрии, в то время как Франция пришла бы на помощь России. И действительно, Германия объявила войну России 1 августа, а Франции 3-го. Немцы подготовили план наступления на Францию через территорию Бельгии.
Хотя Соединенное Королевство и было членом Тройственного Согласия, у него не было никаких обязательство вступать в войну 1914 г. Более того, министр иностранных дел сэр Эдвард Грей в течение лета вступил в переговоры для того, что предотвратить столкновение России и Германии, но они закончились неудачей.
Мы помним, что рассказывал сэр Эдвард в своих мемуарах по поводу этой войны: «Я обязан объяснить, как, по моему мнению, такая военная держава, как Германия, смогла воспользоваться благоприятным для неё моментом, чтобы начать войну. Если бы в этой стране были хоть какие-то мирно настроенные силы, конфликт, разгоревшийся между Австрией и Сербией, не перерос бы в Великую войну. Однако это не могло быть единственной причиной войны. Невероятная гонка вооружений в Европе и вследствие этого возникшее чувство небезопасности сделали войну неизбежной. Мне кажется это самой вероятной версией, которая должна остаться в истории и вести грядущие поколения к логике прочного мира, будучи для всех предупреждением».
Со своей стороны, знаменитый генерал Брусилов писал в своей книге «Мои воспоминания»: «Я был твердо убежден, что всемирная война неизбежна, причем, по моим расчетам, она должна была начаться в 1915 году…
Мои расчеты основывались на том, что хотя все великие державы спешно вооружались, но Германия опередила всех и должна была быть вполне готовой к 1915 году, тогда как Россия с грехом пополам предполагала изготовиться к этому великому экзамену народной мощи к 1917 году, да и Франция далеко не завершила еще своей подготовки. Было ясно, что Германия не позволит нам развить свои силы до надлежащего предела и поспешит начать войну, которая, по ее убеждению, должна была продлиться от шести до восьми месяцев и дать ей гегемонию над всем миром».
«Мы (Брусилов и его жена. – Примеч. ред.) почти заканчивали курс нашего лечения в Киссенгене, когда было получено неожиданное известие об убийстве наследника австро-венгерского престола эрцгерцога Франца-Фердинанда и его жены в Сараеве. Общее негодование было ответом на этот террористический акт, но никому и в голову не могло прийти, что это убийство послужит поводом для начала страшной всемирной войны, которую все ждали, но и опасались. Многочисленная курортная публика Киссингена оставалась совершенно спокойной и продолжала свое лечение. Однако удивительный ультиматум императора Франца-Иосифа Сербии поколебал общее оптимистическое настроение, а заявление России, что она не может остаться спокойной зрительницей уничтожения Сербии, меня лично убедило, что война неизбежна, а потому, не ожидая дальнейших известий, я решил с женой немедленно собраться и ехать домой, тем более что я в то время был командиром 12-го армейского корпуса, стоявшего на границе Австро-Венгрии»…
«Между прочим, во все время нашего пребывания в Киссингене нашим соседом за табльдотом был бравый усатый, военного вида, кавалер. Он ежедневно приезжал на автомобиле и всегда очень спешил по каким-то делам. На всех прогулках он нам попадался на пути. Садясь в вагон в Киссингене, а затем в Берлине, мы опять его видели. Тут уж я сообразил, что это неспроста. Очевидно, он наблюдает за мной и знает, что я – командир русского корпуса, стоящего на границе. Когда в Александрове, в виду наших жандармов, проверявших паспорта, он опять мелькнул среди публики, остававшейся за границей, я не вытерпел и, сняв шляпу, иронически ему поклонился: мне стало очевидно, что я счастливо ускользнул из его рук, – еще два дня, и меня бы арестовали. Нельзя не удивляться и не оценить берлинскую военную разведку, если даже в мирное время она была так предусмотрительна и всех нас грешных, русских генералов-путешественников, наперечет знала».
Алексей Алексеевич Брусилов был русским генералом, наиболее известным благодаря разработке новой оборонительной тактики, использованной во время Брусиловского прорыва в 1916 г. Эта успешная новейшая тактика была затем повторена немцами. Дворянин по происхождения (его отец был генералом) Брусилов получил офицерское кавалерийское образование, но в 1914 г. он осознал тот факт, что кавалерия морально устарела при новых способах ведения войны из-за её уязвимости перед тяжелым оружием. Он был единственным русским командующим, способным выиграть крупные сражения. Боевые потери серьезно ослабили русскую армию, самым большим успехом было наступление под командованием Брусилова.
Новость о том, что Германия объявила войну России и Франции, произвела эффект разорвавшейся бомбы. До тех пор европейские страны участвовали в разных конфликтах, но они происходили на других территориях. Маргарет Макмиллан в своей книге «Война, которая покончила с миром» писала: «Для большинства это было абсолютной неожиданностью. Они знали мир, видели признаки прогресса в европейском сообществе, такие как телефон, автомобили, электричество, возникновение буржуазии… Однако несмотря на всё это, напряженность существовала на протяжение десятилетий. Для знающего меньшинства, вопрос, когда рванет – это был только вопрос времени, война могла начаться буквально через несколько мгновений».
Уже 3 августа 1914 г. британская газета писала:
«Великая катастрофа разразилась в Европе: Германия объявила войну России. Объявление войны было передано министру иностранных дел в Санкт-Петербурге в субботу вечером в 7 часов 30 минут послом Германии, который тут же покинул страну со всем своим штатом. Боевые действия начались практически мгновенно после передачи объявления. Немецкие войска сначала прошли по территории Великого Герцогства Люксембург, нейтрального государства, расположенного между Францией, Германией и Бельгией… Его нейтралитет был гарантирован Лондонским договором от 11 мая 1867 г., подписанным Великобританией, Францией, Россией, Нидерландами и державами Тройственного союза, в то время состоявшего из Германии, Австро-Венгрии и Италии. Вторжение на территорию Люксембурга, таким образом, стало очевидным нарушением Договора. В ответ посол Франции г-н Поль Камбон накануне принял Эдварда Грея и жаловался на германскую агрессию на нейтральной территории, неприкосновенность которой была гарантирована Лондонским договором, подписанным в 1867 г. Другие источники подтверждают, что боевые действия вдоль франко-немецких и русско-немецких границ уже начались. Не далее, как вчера после обеда, немецкие войска вторглись на территорию Франция, перейдя границу в районе Сире».
Тот же номер лондонской газеты «Таймс» пояснил, что приказ о немецкой мобилизации был отдан лично самим императором в 5 часов 15 минут утра субботы. С полуночи Париж объявил мобилизацию, сообщения о которой появились на улицах к четырем часам. Бельгия, Голландия, Дания и Швейцария также привели свои войска в боевую готовность.
В рамках этой всеобщей мобилизации журналисты «Таймс» сообщали, что английские министры пробыли в Лондоне в течение всех выходных. Кабинет продолжал работать сутки напролет, чтобы собрать всю возможную информацию, официальные совещания проводились утром и вечером. Чтобы достичь примирения, король предложил своё посредничество в субботу утром, направив царю личную телеграмму с предложением своего вмешательства. Лондон предпринял активные дипломатические шаги в пятницу вечером и в течение всей субботы. Король совещался со своим премьер-министром в Букингемском дворце с часу тридцати до двух утра в субботу. Но чуть позже в полночь посол Франции в Англии посетил его величество в том же дворце. Накануне в 16 часов 30 минут король провел личный совет в Букингеме, ситуация всё усложнялась.
Газета «Таймс» в выпуске от 6 августа 1914 г. опубликовала статью, озаглавленную «Деяния сэра Э. Грея для установления мира», где раскрыла следующую информацию:
«Один из важнейших сборников дипломатической переписки, который министерство никогда не хотело публиковать, только что появился в виде голубой книги под номером (6, 1914). Он будет доступен в Палате, также называемой Парламентом, не позднее чем сегодня. Бумаги предоставят доказательства того, что правительство было вынуждено предпринять и совершить такие действия. Вышеупомянутая книга состоит из 159 документов, начиная с депеши сэра Эдварда Грея британскому послу в Берлине, датированной 20 июля 1914 г., и заканчивая ультиматумом, который Великобритания направила Германии 4 августа 1914 г.»
У британцев не было строгих обязательств вступать в войну, как это было в случае с Францией и Бельгией, которую захватили германские войска, однако она всё равно была вовлечена. «Таймс» 5 августа 1914 г. писала: «Следующее заявление было опубликовано Форин-офисом в 12 часов 15 минут: “По причине категорического отказа германского правительства на требование его Величества соблюдать нейтралитет Бельгии, британский посол получил приказ покинуть Берлин, правительство одновременно заявило о своем вступлении в войну против Германии 4 августа начиная с 11 часов”».
Однако Германия продолжала надеяться, что британцы не вступят в войну, которую она развязала, но между тем немцы знали, что англичане связаны обещанием защищать Бельгию и Люксембург по Лондонским договорам 1839 г. и 1867 г. соответственно. Немцы желали, чтобы британцы закрыли глаза на договоры и позволили их войскам пересечь Бельгию, чтобы вторгнуться во Францию.
Тем не менее Великобритания посчитала своей обязанностью защитить Бельгию. Бельгийские порты находились напротив британских, и если бы их захватила Германия, то это серьезно угрожало бы их торговым интересам. Таким образом хватило несколько часов, чтобы Великобритания объявила войну Германии.
Находившийся в России британский посол сэр Джордж Бьюкенен написал: «Я уже выразил своё мнение относительно нашего участия в войне в официальной переписке с Форинофисом. В ночь с 1-го на 2-е августа мне передали ответ в телеграмме короля, царь просил меня отправить повторно его призыв британской помощи, и я без колебаний это сделал … Эта “изувеченная” телеграмма в Форин-офис, где предложения порой прерывались на середине, стала единственным исключением в содержании белой книги, в которой, кроме неё, были собраны все сообщения между департаментом и мной в течение этих сложных дней».
Бюкенен анализировал ситуацию того времени и в своей книге «Моя миссия в России. Воспоминания английского дипломата»:
«Германский посол предсказывал, что объявление войны вызовет революцию. Он даже не послушался совета своего друга отослать его коллекцию художественных ценностей на хранение в Эрмитаж, поскольку полагал, что Эрмитаж будет разграблен одним из первых. К несчастью для него, единственным проявлением беспорядков стало полное разграбление посольства Германии 4 августа. Вместо того чтобы вызвать революцию, война лишь скрепила связь между государем и его народом. Рабочие объявили о прекращении забастовок, различные политические партии оставили свои разногласия. В Думе, которую государь созвал на внеочередную сессию, лидеры различных партий наперебой говорили о поддержке правительства, которое они так яростно бранили лишь несколько недель назад. Военные кредиты были приняты единогласно, и даже социалисты, воздержавшиеся от голосования, призывали рабочих защищать свою страну от захватчиков. Объединившись таким образом вокруг трона, либералы и прогрессисты надеялись, что война, так крепко сплотившая императора с его народом, ознаменует начало новой эры конституционных реформ».
Другой британский дипломат сэр Роберт Брюс Локкарт, тоже находившийся в тогда в Москве, писал: «Начало военных действий было встречено великим энтузиазмом. Был издан указ царя, запрещающий продажу водки и прочих алкогольных напитков, ограничивающий пьяные попойки, столь характерные для мобилизаций в России. Решительный марш и ностальгические песни русских солдат, отправляющихся на фронт, поднимали боевой дух и оставили приятные воспоминания».
Царская армия
В начале войны обстоятельства были благоприятны для русской армии. Западные журналисты восхваляли её, называя непобедимой машиной, в то время как французские и британские войска отступали.
Швейцарские журналисты не оставались в долгу. Газета «Журналь де Женев» от 31 августа 1914 г. писала:
«Насколько бы важными ни были события в Мёзе, насколько бы масштабной ни была первая большая битва, они не составляли всей картины. Они были лишь элементом, возможно, даже не основным. Именно этим же можно объяснить склонность немецких осведомителей всегда и сразу докладывать о своих решительных успехах. Они не могли не беспокоиться о будущем. Не говоря уж о море и англо-германской дуэли, нужно помнить, что любые немецкие манёвры на суше происходят на двух фронтах, а, следовательно, как благоприятные, так и неблагоприятные результаты, достигнутые или понесенные на одном, непременно отразятся на другом. Отсюда следует большой вопрос: когда же наступление русских оттянет на себя часть войск с западного фронта? Само собой разумеется, никто не может назвать точную дату. Никакой подсчет, основанный на теоретических данных, не в состоянии определить действительную реальность. Но даже учитывая эти ограничения, есть основания обратить особое внимание на это положение вещей, чтобы понять, какое значение оно может иметь для проведения бельгийских и французских операций. Русские наступают на реке Лава, вероятно, в районе Кёнигсберга, и точно на той же высоте на южной стороне, и находятся почти в ста километрах от Нижней Вислы, главной линии обороны немецкой армии. Расстояние оттуда до Берлина, так же как от польской границы до Берлина, с высоты птичьего полёта оценивается в 300 километров.
В текущем положении вещей мы надеемся, что австрийское наступление в Галиции не заблокирует возвращение русских из Германии, и что оно само замедлится наступлением русских, ситуация для которых сейчас вполне благоприятна, следовательно, Берлину в ближайшей перспективе пока ничего не угрожает.
Во время наступления русским потребовалось двенадцать дней, чтобы вклиниться более, чем на сто километров вглубь позиции противника, выдерживая и ломая сопротивление в трех сражениях. Информационная война не закончилась с захватом территории. Корреспондент «Журналь де Женев» писал из Берлина: “Новость о победе генерала Гинденбурга над русскими войсками на юге восточной Пруссии недалеко от польской границы, распространяется на улицах машинами генерального штаба. Официальное заявление добавило, что введение в бой пяти батальонов и трех кавалерийских дивизий встретило ответные действия, которые перекинули их по ту сторону границы. Эта новость была принята с глубоким удовлетворением и вызвала большую радость в Берлине».
Русские, со своей стороны, опровергают новости, распространяемые немцами. 30 апреля из Санкт-Петербурга поступила следующая информация: «Германия, армия которой неспособна противостоять русскому наступлению в восточной Пруссии и в Галиции, намеренно распространяет дезинформацию по поводу своих побед и внутренней ситуации в России. Генеральный штаб считает бесполезным опровержение этих обвинений, поскольку ситуация на фронте достаточно подчеркивает ложь врагов Генерального штаба и агентств, которым они платят за её распространение. Генеральный штаб информирует страну, насколько может, о продвижении своей армии, которая победоносно наступает в Восточной Пруссии и Галиции».
Учитывая социально-политический контекст вокруг этой войны, добропорядочные граждане из хороших семей отправлялись на фронт. Другие уклонялись без малейшего чувства вины или стыда.
Между прочим, когда война только началась, русская миссия в Швейцарии, а точнее в Берне, сначала объявила, что под призыв подпадают только офицеры запаса, которые должны были вернуться на родину, чтобы исполнить свои военные обязанности. Однако 27 февраля 1915 г. та же самая миссия заявила, что все военнообязанные граждане должны вернуться в течение 15 дней. Тогда молодой Владимир, ведомый двойным патриотизмом, развившимся в Швейцарии, но в особенности из-за любви к России, стране его происхождения, последовал призывам русской миссии и вернулся в Россию в разгар войны, покинув свою «милую Швейцарию», чтобы добраться до колыбели своих родителей. «Мне только исполнилось 18 лет, как разразилась Первая мировая война в августе 1914 г. Летом 1915 г. я сел на поезд в сторону Москвы, чтобы исполнить мой воинский долг, совершил сумасшедший поступок – сказали бы одни, проявил истинный патриотизм – провозгласили бы другие.
Небольшие группы путешествующих покидали вагоны в Стокгольме, чтобы пересесть на моторную лодку: через север возвращались в свою страну русские, английские предприниматели, дипломаты… Это было летом 1915 г. Мне было тогда 19 лет, и я прибыл из Швейцарии, страны, где я родился. В Россию, страну моих родителей, я ехал, чтобы принять участие в войне. Когда жандармский капитан спросил о причинах моего прибытия в Москву, я ответил: “Я приехал для исполнения моего воинского долга”. Он аж подпрыгнул, оглядел меня с ног до головы, пожал плечами, а затем пропустил меня…»
После месяца подготовки Владимира отправили пехотинцем на германский фронт. Молодой человек хорошо запомнил свою первую встречу со своими сослуживцами: «После обеда я пошел за сигаретами, чтобы предложить их некоторым своим товарищам, однако они исчезли. Тогда я собрался упаковать мою гражданскую одежду, чтобы отправить её матери, но её тоже больше не было». Итак, можно себе представить растерянность мальчика, чье детство в Швейцарии было скорее «золотым», по сравнению с остальными солдатами, и который внезапно столкнулся с трудностями другого порядка в новой реальности, которую он только что открыл для себя.
Со своего первого месяца в армии он запомнил: «Мы научились маршировать, бегать, поворачиваться, стрелять, заряжать, полировать. Обучение в основном состояло в бесконечном повторении, чтобы точно вдолбить в голову, как отвечать на вопросы старших по званию, от командира до императора, как приветствовать генералов и как солдат должен исполнять, без малейших обсуждений, приказы от вышестоящих, за исключением заведомо преступных. Рота состояла из молодых, резервистов и “ветеранов”, которых в мирное время отправили бы по домам. Значительную часть контингента составляли украинцы». После своего обучения Владимир и его товарищи были отправлены на фронт.
«Осенью батальон перевели в Спасские казармы. Однажды, возвращаясь после долгого перехода со всем снаряжением, я почувствовал себя плохо. Медсестра назначила мне лекарство, показанное при желудочных болях. На следующий день в пять часов утра нам раздали всю провизию на день без права унести остатки на учения. Большинство моих товарищей, страшно матерясь, смогли за полчаса проглотить завтрак, обед и ужин. Вечером меня отправили в больницу. До приема в госпиталь я должен был подождать в большом сером зале, который пах русской казармой, то есть щами, мокрой шерстью, дегтем и черным хлебом. Многие пациенты сидели на лавках… “Кажется, ты нервничаешь?” – сказал мне врач. “Я бы тебе предоставил месяц отдыха, если бы комиссия последовала моим рекомендациям. Если всё, что говорили о тебе, правда, тебя бы не в больницу отправлять, а в детский сад”. Доктор, председательствующий в комиссии, выслушал меня, но никаких вопросов мне не задал. Он предложил коллегам освободить меня от воинской службы. Тогда мой лечащий врач воскликнул: “Да он здоров, как гвардеец, его сердцебиение как музыка!” И мне предоставили трехмесячный отпуск».
В течение своего временного освобождения от службы Владимир работал на «Земгор» – организацию, которая помогала в регионах, где проходили боевые действия. Он писал по этому поводу: «Эта организация предназначена для объединения сельских регионов и для восполнения очевидной нужды в управляющих лицах. Это была уступка, которую буржуазия получила от правительства во время войны. Группа способных и добросовестных специалистов и буржуазные политики соединили свои усилия, в организацию массово вступали граждане, которые хотели уклониться от военной службы, но в то же время принести пользу».
«По окончании моего отпуска я вернулся в казармы. Мои сослуживцы уже два месяца как пребывали на войне. Один сержант пытался вымогать у меня деньги, чтобы отправить со следующим отрядом, отправляющимся на фронт, но я решил побеседовать с офицером маршевой роты, который тут же меня записал на следующий день. “Дураком больше или меньше, мне без разницы”, сказал он мне в качестве поддержки. Как только сержант узнал, что я не стал вести переговоры с ним и нарушил иерархический порядок, он взбесился и пригрозил мне наказанием, что было исключительным случаем».
Владимир не стеснялся описывать ужасы, которые он видел на войне: «Поражения следовали одно за другим, огромные потери деморализовали страну. Иногда приходилось продвигаться по куче русских трупов, тогда я стискивал зубы и думал о тех ядовитых статьях нейтральных газет, которые недовольны “бездействием” на Восточном фронте».
Владимир был не единственным, на кого повлияла война; даже люди, старше его по званию, чувствовали этот вкус трагедии. Прапорщик Евгений Георгиевич Герасимов писал своим родителям, рисуя им темную картину происходящего. Он им изображал суровость условий жизни и упоминал в своем последнем письме перед смертью в сражении 27 мая 1916 г.:
«Было страшно приятно получить посылку от вас, именно потому, что она из дому. Что же касается до ее содержания, то все присланное – мне одинаково приятно, как выражение вашей заботливости обо мне и, увы, одинаково не нужно.
Дорогие мои, – то, что мы здесь, на позиции, ни в чем не нуждаемся – к сожалению ни одни слова, а самая горькая действительность.
Замазать этот грустный факт и рассказать вам по-газетному, высоким стилем, о том, как мы “герои-защитники родины” зябнем и мокнем в сырых окопах, по неделям совершенно без питья и без пищи, моя совесть мне не позволит.
Опишу вам чистосердечно хотя бы то, что у меня имеется сейчас, чтобы дать вам понятие о том, как мы живем.
Я стою на позиции, в самой что ни на есть передней линии, в 800 шагах от австрийцев, а между тем у меня в землянке имеется одеяло, которое мне с месяц тому назад привезли из Ровно. На жердяной кровати постлан соломенный мат. Таким же матом обита стенка около кровати». (Письма прапорщика Е.Г. Герасимова с фронта Первой мировой войны. https://museum-murom.ru/ scientific-work/sources-publishing/pisma-gerasimova)
Владимир тоже проходил через Ровно и писал об этом так: «После дождливой ночи, проведенной в Ровно на рыночной площади, наш отряд был собран для последнего смотра перед отправкой на фронт. Никто не мог даже представить, что этот православный городок с другими территориями будет снова беспощадно захвачен другой державой. Офицер, который нас осматривал, был поляком и говорил с сильным акцентом. Он обратился к нам с патриотической речью, но звучало это довольно банально…
Я был отправлен в первую роту 210-го Бронницкого пехотного полка, где я встретил некоторых моих старых товарищей из 19-го резервного батальона. Большая часть из тех, кого я знал, были мертвы или отправлены обратно в тыл».
Владимир был ранен и попал в госпиталь. Он писал об этом так: «Из одного полевого госпиталя в другой, и я, наконец, добрался до санитарного поезда. Моё состояние не давало мне права занять полку. Поездка в вагоне для перевозки скота оказалась еще менее приятной, чем просто идти пешком».
«Военный госпиталь, предназначенный для лечения больных с дизентерией, насчитывал тысячи пациентов, половина из которых были военнопленными. Смертность была настолько высокой, что кровати практически не пустовали».
Когда Владимир вышел из госпиталя весной 1916 г., ему предоставили отпуск, по истечении которого он попросил о своём зачислении в особую пехотную бригаду генерала Лохвицкого, предназначенную для отправки на французский фронт. Он писал: «Нарочный с примкнутым штыком пришел за мной и отвел меня по улицам прямиком в штаб военного округа. Генерал К.М. Оберучев на пару с другим генералом подвергли меня длительному и унизительному допросу. “Можешь идти, – сказал он, отпуская меня, – и никаких освобождений от службы, понял?” Мой запрос в итоге ни к чему не привел, если не считать сокращение срока отпуска».
«В полку бывалых солдат было очень мало, людские потери достигли ужасающих размеров. Часто нам удавалось сохранить жизнь только благодаря горе трупов или раненных, которые нас прикрывали». Позже Владимир получил Георгиевский крест. Этим имперским орденом, русским знаком отличия, награждались исключительно за военные заслуги и храбрость, ему также предоставили небольшой отпуск, который он провел с друзьями в Москве. По возвращению на фронт он был серьезно ранен и снова отправлен в госпиталь. Доктор Малиновский, хорошо известный среди большевиков под псевдонимом Богданов, работал там врачом. Владимир описывал его вот так: «Высококлассный теоретик, он был также настоящим человеком с большим сердцем. Он был высоким, ходил быстро, и когда появлялся в зале, то взгляды всех присутствующих сразу же теплели. Все прислушивались, чтобы уловить те ласковые слова, которые он нам говорил каждому с сияющей улыбкой, делающей его длинную светлую бороду еще более приятной».