Другое имя. Септология I-II

Jon Fosse

DET ANDRE NAMNET

Septologien I–II

Copyright © 2019 Det andre namnet.

Septologien I–II, Det Norske Samlaget Published by permission of Winje Agency A/S, Skiensgate 12, 3912 Porsgrunn, Norway

© Федорова Н., перевод на русский язык, 2022

© ООО «Издательство «Эксмо», 2022

I

Я вижу себя: я стою, глядя на картину с двумя пересекающимися в центре полосами, лиловой и коричневой, картина продолговатая, и вижу, что выводил полосы медленно, густыми масляными красками, они растеклись и на пересечении коричневый и лиловый красиво смешиваются и сбегают вниз, и я думаю, что никакая это не картина, а вместе с тем она такая, как надо, завершенная, больше ничего с ней, по-моему, делать не нужно, пора ее убрать, незачем ей стоять на мольберте, не хочу больше смотреть на нее, вот так я думаю, а еще думаю, что нынче понедельник и что картину эту надо поставить к тем, над которыми я работаю, но пока никак не закончу, они стоят подрамниками наружу между дверью в маленькую комнату и дверью в коридор, под крючком, на котором висит коричневая кожаная сумка с длинным наплечным ремнем, в ней у меня альбом для эскизов и карандаш, потом я перевожу взгляд на два штабеля готовых картин у стены возле кухонной двери, там уже приготовлены штук десять довольно больших живописных работ и четыре-пять маленьких, всего четырнадцать, стоят штабелями рядом с кухонной дверью, потому что вскоре у меня будет выставка, в основном, думаю я, картины, как говорится, более-менее квадратные, но иной раз я пишу и длинные и узкие, а та, с двумя пересекающимися полосами, прямоугольная, так о ней скажут, но на теперешней выставке я эту картину показывать не стану, в сущности, она мне совершенно не нравится, пожалуй, это вообще никакая не картина, просто две полосы, или, может, я хочу оставить ее себе, не продавать? ведь некоторые картины я оставляю себе, не продаю, и, возможно, она из таких, хоть и не нравится мне? что ж, пусть даже картина, можно сказать, не удалась, я, пожалуй, все-таки сохраню ее и оставлю у себя? хоть и не знаю, с какой стати хранить ее у себя заодно с немногочисленными другими картинами, что стоят в мансарде, в одной из тамошних комнаток, с какой стати я не хочу с ней расстаться, кстати, может, Аслейк захочет ее взять? ну, чтобы подарить на Рождество Сестре? ведь каждый год, в адвент[2], он получает от меня картину, которую дарит Сестре на Рождество, я же получаю от него мясо, рыбу, дрова и прочее, вдобавок нельзя забывать, что зимой он еще и расчищает мою подъездную дорожку, как говорит сам Аслейк, ну да, и это тоже, а когда я говорю, за сколько подобная картина продается в Бергене, Аслейк говорит, он, мол, диву дается, что народ готов выложить этакие деньжищи за картину, но, видать, у тех, кто покупает, денег куры не клюют, а я в ответ говорю что да, деньги большие, я и сам так считаю, а Аслейк говорит, что, коли так, он, стало быть, не внакладе и в таком разе каждый год, мол, делал Сестре на Рождество дорогущий подарок, а я говорю: да-да, и мы оба умолкаем, а немного погодя я говорю, что теперь нет-нет да и подкидываю ему купюру-другую – за бараньи ребрышки и вяленое мясо, за вяленую рыбу и дрова, ну и за расчистку тоже, – а иной раз и пакет съестного, маленько продуктов, купленных в Бергене, когда мне случалось ездить туда за покупками, так я ему говорю, и тогда он в некотором замешательстве отвечает, что да, мол, бывает такое, что правда, то правда, а я думаю, что зря этак сказал, ведь Аслейк не хочет брать ни деньги, ни что другое, но если считать, что мне, мол, всего хватает, всего у меня в достатке, а он вроде как сидит без денег, то я как бы просто украдкой сую ему парочку купюр, и мы этого как бы не замечаем, и точно так же, думаю я, происходит, когда я езжу за покупками в Берген, я тогда непременно покупаю что-нибудь для Аслейка, ведь если я зарабатываю немного, то он по сравнению со мной вовсе ничего почти не зарабатывает, думаю я, глядя на штабеля готовых картин, которые стоят самодельными подрамниками наружу, и у каждой картины есть название, оно написано вверху на подрамнике густой черной масляной краской, и картина, которая стоит последней и на которую я смотрю, называется «А волны плещут», названия для меня важны, они как бы часть самой картины, и я всегда пишу их черной масляной краской вверху на подрамниках, а подрамники мастерю своими руками, всегда так делаю, с тех самых пор как занялся живописью, думаю я, а еще думаю, что для одной выставки картин, пожалуй, многовато, но я возьму с собой все, отвезу в Галерею Бейер, пусть лучше Бейер сам отложит те или иные в подсобку, он зовет ее Банком и хранит там картины, которые не участвуют в выставке, думаю я, а потом иду и опять гляжу на картину с двумя пересекающимися полосами, обе выведены густо, пастозно, как говорится, и масляные краски слегка растеклись, и там, где полосы пересекаются, получился такой удивительный цвет, красивый цвет, безымянный, так чаще всего и бывает, ясно же, для всех несчетных оттенков, какие есть на свете, названий не напасешься, думаю я, отступаю от картины на несколько метров и опять смотрю на нее, потом выключаю свет и смотрю на картину в потемках, на улице-то темно, в эту пору года круглые сутки темно или почти темно, думаю я и смотрю на картину, а глаза привыкают к темноте, и я вижу полосы, вижу, как они пересекаются, вижу, что в картине много света, да-да, много незримого света, так что, пожалуй, она все-таки удалась, думаю я и не хочу больше смотреть на картину, а сам все равно стою и смотрю; пора с этим кончать, думаю я и перевожу взгляд на круглый стол у окна, возле него стоят два стула, и на одном, который слева, сидел и сижу я, а на том, что справа, всегда сидела Алес, ну то есть пока была жива, но она умерла безвременно, и я не хочу об этом думать, и сестра Алида, она тоже умерла безвременно, и об этом я тоже думать не хочу, думаю я и прямо воочию вижу, как сижу там на своем стуле и смотрю на то место в устье Согне-фьорда, куда смотрю обычно, на мой ориентир, где вершины сосен, что ниже моего дома, будут посредине среднего стекла в двустворчатом окне, в правой его части, ведь окно разделено пополам, и обе створки можно открыть, а каждая створка в свою очередь разделена на три части, и посредине правой створки должны быть вершины сосен, и я, хоть и с трудом, различаю сосны и благодаря этому ориентиру могу разглядеть там во тьме волны, и я вижу, как сижу и смотрю на волны, а еще вижу, как иду к своей машине, запаркованной перед Галереей Бейер, на мне длинное черное пальто, а на плече коричневая кожаная сумка, и я только что заходил в Кофейню, но сегодня у меня не было большого аппетита, и вопреки обыкновению обед я брать не стал, взял только бутерброд с карбонадом и луком, да и время уже далеко за полдень, я купил в Бергене все, что собирался, так что пора возвращаться домой, на Дюльгью, путь-то неближний, что ни говори, думаю я, сажусь в машину, кладу коричневую сумку на пассажирское сиденье, завожу мотор и уезжаю из Бергена тем маршрутом, какому когда-то научил меня Бейер, как-то раз научил меня ездить в Берген и из Бергена, научил подъезжать к Галерее Бейер и уезжать той же дорогой, но в противоположном направлении, думаю я и еду прочь из Бергена, впадая в приятную прострацию, которую навевает езда, и вижу, что как раз сейчас проезжаю мимо многоквартирного дома, где живет Асле, в Скутевике, у самого моря, там и небольшая пристань есть, думаю я, и я вижу Асле, он лежит на диване и дрожит, всем телом дрожит, и думает: ну уймется ли эта дрожь? а еще думает, что вчера вечером так и уснул на диване, потому что сил не было встать, раздеться и лечь в постель, даже собаку, Браге, и ту не выгулял, надо бы поскорей вывести бедолагу, думает он, но нельзя же так дрожать, и ведь дрожь-то во всем теле, не только в руках, думает Асле, надо встать, пойти на кухню да хлебнуть глоточек, чтобы дрожь унялась, вчера-то вечером он не разделся и не лег в постель, нет, остался на диване и с похмелья отсыпался там, думает он, вот и лежит теперь и глядит прямо перед собой да дрожит-трясется всем телом, и все это, думает он, кстати, что это? пустота? ничто? отдаленность? да, пожалуй что отдаленность, думает он, а теперь самое время хлебнуть глоточек, чтобы дрожь чуток унялась, думает Асле, и тогда он выйдет из дому, уйдет в море, думает Асле, единственное, чего он хочет, единственное, чего желает, – пропа́сть, исчезнуть, как еще ребенком исчезла сестра Алида, она, Сестра, просто лежала в постели мертвая, думает Асле, и как исчез соседский мальчонка по имени Борд, упал в море за борт отцовой лодки, а плавать не умел, обратно в лодку влезть не смог и до берега не добрался, думает Асле, ну а теперь надо взять себя за шкирку, думает он, встать, пойти на кухню и налить себе добрый стакашек, чтобы дрожь чуток унялась, потом он обойдет квартиру и погасит свет, всю квартиру обойдет, проверит, все ли в порядке, а потом выйдет из квартиры, запрет за собой дверь, спустится на берег, войдет в море и будет идти все дальше, дальше, думает Асле, думает снова и снова, ведь это единственная мысль, на которую он способен, мысль, что он уйдет в море и пропадет там, в морских волнах, в ничто, думает Асле, и мысль эта знай кружит в его голове, не унимается, кружит и кружит, ведь только она, одна-единственная, реально присутствует, все прочее – пустая отдаленность, пустая близость, да нет, пустоты нет, но в его потемках все равно пусто, а все прочие мысли, сколько бы ни пытался, он помыслить не в силах, слишком они тяжелые, неподъемные, в том числе и мысль, что надо поднять руку, кажется слишком тяжелой, и он замечает, что дрожит, хотя вообще не шевелится, дрожит всем телом, и почему нет сил подумать о том, чтобы встать? поднять руку? и почему единственное, о чем он может думать, это уход в море? он хочет выпить, чтобы унять дрожь, погасить свет в квартире, даже прибраться, коли надо, ведь перед уходом все должно быть в порядке, думает Асле, и, наверно, надо бы что-нибудь написать Малышу, думает он, Малыш, конечно, уже взрослый, давным-давно вырос и живет теперь в Осло, а может, следовало бы позвонить ему? но ни он сам, ни Малыш не любят телефонных разговоров, думает Асле, или, может, написать письмо Лив? как-никак они несколько лет состояли в браке, но развелись так давно, что обид друг на друга уже не держат, а он почему-то не может уйти, ни с кем не попрощавшись, это вроде как неправильно, однако о другой, с которой состоял в браке, о Сив, он даже подумать не в силах, ведь она просто забрала Мальчугана и Дочку и уехала, вдруг взяла и уехала, ему и в голову не приходило, что они разойдутся, когда она объявила, что с нее довольно, забрала Мальчугана и Дочку и уехала, она и квартиру уже нашла, сказала она, а он ничего не понимал, думает Асле, одно время Мальчуган и Дочка приезжали к нему каждые вторые выходные, думает он, а потом Сив нашла себе нового мужа и вместе с Мальчуганом и Дочкой переехала в Трёнделаг, в какой-то там город, к новому мужу, которого себе подыскала, забрала детей и уехала, а он опять остался один, позднее Сив писала ему, требовала оплатить то одно, то другое, и, что бы это ни было, он платил, когда были деньги, думает Асле, но зачем думать об этом? ведь все это было когда-то, а теперь все приведено в порядок, все улажено, все принадлежности для живописи разложены на столе по своим местам, картины стоят в штабелях, подрамниками наружу, промытые кисти лежат одна подле другой, по ранжиру, все они дочиста промыты скипидаром, и тюбики с масляными красками лежат по порядку один возле другого, смотря сколько краски в них осталось, крышки все тщательно завинчены, мольберт стоит пустой, все убрано, все на своих местах и в полном порядке, а он лежит тут и дрожит-трясется, и в голове ни одной мысли, только дрожь, а потом он опять думает, что надо встать и выйти, запереть за собой дверь и выйти из дома, спуститься на берег и пойти в море, далеко в море, идти, пока волны не сомкнутся над ним и он не исчезнет, снова и снова думает он, а в остальном сплошь ничто, сплошь тьма, которая временами, на краткий миг, вспышкой пронизывает его, и тогда его наполняет что-то вроде счастья, и он думает, что где-то, наверно, есть пустое ничто, пустой свет, вдруг это возможно? пустой свет, думает он, вдруг и впрямь возможно такое место? во всей его пустоте, во всей его сияющей пустоте? во всем его ничто? и пока Асле думает о таком месте, которого, понятно, нигде нет, он вроде как погружается в сон, но это не сон, а телесное движение, в котором он недвижен, во всей своей дрожи, но хотя он непрерывно дрожит, все такое тяжелое, и где-то в этой огромной тяжести есть невероятно легкий свет, прямо как вера, думает Асле, а я вижу, как он лежит в гостиной, в мастерской или как уж ее там назвать, думаю я, лежит на диване, у окна, выходящего на море, возле дивана стоит журнальный столик, а на нем несколько закрытых альбомов с эскизами и несколько карандашей, все аккуратно, по порядку, это его комната, комната Асле, просто комната, думаю я, и все в ней прибрано, и у одной стены стоит большой холст подрамником наружу, изображением к стене, и я вижу, что вверху подрамника Асле написал черной краской «Сияющая тьма», вот, значит, как называется картина, думаю я и вижу в одном углу рулон холста, а в другом – деревянные рейки для подрамников, а еще вижу Асле, лежащего на диване, вижу, как он дрожит всем телом и думает, что надо бы хлебнуть глоточек, чтобы дрожь унялась, и он садится, сидит на диване и думает, что теперь надо хотя бы покурить, но он так дрожит, что не в силах даже соорудить самокрутку, придется доставать сигарету из пачки на журнальном столике, он вытаскивает сигарету из пачки, сует в рот, потом достает из кармана брюк коробок, чиркает спичкой, кое-как раскуривает сигарету, несколько раз глубоко затягивается и думает, что не стоит вынимать сигарету изо рта, пусть пепел сам падает, но, так или иначе, пора промочить горло, думает Асле и все дрожит, дрожит, но умудряется спрятать спички в карман, наклоняется к пепельнице на журнальном столике и выплевывает туда сигарету, а я еду на север и думаю, что надо было остановиться и заглянуть к Асле, зря я там, в Скутевике, просто проехал мимо его квартиры, но если он вправду хочет, я не смогу помешать ему уйти к морю и войти в море, если ему охота, пусть идет, думаю я, еду на север и вижу, как стою, глядя на картину с двумя пересекающимися полосами, вижу, как иду на кухню в своем старом доме, потому что дом старый и кухня тоже старая, вижу, что все на своих местах и оба стола, рабочий и обеденный, чисто вымыты, вижу, что всюду, как полагается, чистота и порядок, вижу, как иду в ванную, включаю свет, и там тоже полный порядок, раковина чистая, туалет чистый, и я вижу, как становлюсь перед зеркалом, вижу свои поредевшие седые волосы, седую щетину на подбородке, провожу рукой по волосам, снимаю черную резинку, которая стягивает волосы на затылке, и они, длинные, жидкие и седые, падают мне на плечи, на грудь, а я провожу по ним пальцами, закладываю за уши, беру черную резинку и опять собираю на затылке, выхожу в коридор и вижу там свое черное пальто, сколько же лет оно у меня, думаю я, никто не может поставить мне в укор, что я покупаю новую одежду без необходимости, думаю я, вижу на крючке множество шарфов и думаю, что шарфов у меня много, Алес часто дарила мне шарфы на Рождество или на день рождения, потому что я так хотел, она спрашивала, что я хочу в подарок, а я чаще всего говорил, что хочу шарф, вот и получал его, думаю я, иду в большую комнату, то бишь в мастерскую или как уж там ее назвать, она ведь и то и другое, но я называю ее большой комнатой, и вижу коричневую кожаную сумку с длинным ремнем, она висит на крючке над картинами, которые я отложил, которыми не вполне доволен, они стоят между дверью в маленькую комнату и дверью в коридор, и, выходя из дома, я всегда вешаю на плечо коричневую сумку, там у меня альбом для эскизов и карандаш, думаю я и вижу, что сумка лежит на своем месте, на пассажирском сиденье, а я еду на север и с радостью думаю, что скоро приеду домой, в свой милый старый дом на Дюльгье, и вижу себя: я смотрю на круглый стол у окна и на два пустых стула рядом с ним, на спинке одного висит черная бархатная куртка, та, что сейчас на мне, и вон там, на стуле подле лавки, всегда сижу я, а на другом стуле обычно сидела Алес, это был ее стул, думаю я и опять вижу, как стою, глядя на картину с двумя пересекающимися полосами, не по душе мне смотреть на эту картину, но вроде как приходится, думаю я, и по-прежнему еду в потемках на север, и вижу Асле, он сидит на диване, смотрит на что-то и не смотрит, дрожит, трясется, все время дрожит, и одет в точности так, как одет я, в черные брюки и свитер, а на спинке стула у журнального столика висит черная бархатная куртка, точь-в-точь такая, как на мне, та, что обычно висит на стуле возле круглого стола, и волосы у него седые, и, как у меня, стянуты на затылке черной резинкой, и щетина на подбородке седая, как у меня, я сбриваю ее примерно раз в неделю, думаю я и вижу, как Асле сидит на диване и дрожит всем телом, он приподнимает руку, отводит ее немного в сторону, рука тоже дрожит, и он думает, что по той или иной причине ему полегчало, стало получше, а еще думает, что надо бы подкрепиться, но так дрожит, что первым делом должен встать на ноги и хлебнуть глоточек, думает он, сидя на диване, а я думаю, что нельзя оставлять Асле одного в таком состоянии, зря я не заехал к нему на квартиру в Скутевике, я ведь иной раз туда заезжаю, а сейчас он во мне нуждается, думаю я, но многоквартирный дом, где живет Асле, уже далеко позади, да, зря я не заехал, может, развернуться и двинуть обратно? но я так устал, думаю я, еду на север и в потемках различаю у дороги старый, побуревший дом, он, того и гляди, развалится, и я вижу, что несколько кровельных плиток отсутствуют, а ведь здесь, думаю я, когда-то жили мы с Алес, кажется, это было давно-давно, в другой жизни, думаю я, проезжая мимо этого дома, а чуть дальше вижу съезд, сворачиваю туда, останавливаю машину и сижу за рулем, просто сижу в машине, ни о чем не думаю, ничего не делаю, просто сижу, а потом думаю: ну с какой стати я остановился на этом съезде? раньше-то никогда здесь не останавливался, хотя много раз проезжал мимо, не-ет, надо ехать домой, я бы, конечно, проведал Асле, но теперь уже слишком поздно, думаю я, сидя в машине, думаю, что, пожалуй, надо прочесть молитву, а потом думаю о тех, кто зовет себя христианами и считает или, по крайней мере, считал, что ребенка ради его спасения необходимо крестить, но одновременно они считают, что Бог всемогущ, а какая же тогда необходимость в спасении? разве Бог не может поступать так, как хочет? ведь если Он всемогущ, то, наверно, такова Его воля, чтобы одних крестили, а других нет? глупо же верить, что для спасения необходимо крещение, ну в самом деле ужасно глупо, думаю я и замечаю, что при мысли об этом на душе светлеет, при мысли о глупой убежденности иных христиан, что для спасения, в чем бы оно ни состояло, необходимо крещение, эта глупость настолько велика, настолько очевидна, что даже смеха не вызывает, ведь очевидная глупость вовсе не смешна, в том числе и глупость тех, что именуют себя христианами, глупость многих из них, хотя, конечно, и не всех, думаю я, и, по-моему, те, кто этак считает, едва ли высокого мнения о Боге, и я думаю об Иисусе, о том, как Он любил детей и говорил, что дети, мол, от Бога, из Царствия Божия, что принадлежат они Царствию Божию, и это прекрасно и истинно, думаю я, а коли так, зачем им крещение? они ведь уже принадлежат Царствию Божию? а еще я думаю, что крещение, крещение детей – штука хорошая, но существует для человека, а не для Бога, для человека оно важно либо может быть важно, или, пожалуй, для Церкви, главным образом для Церкви, но не для Бога, ведь дети уже часть Царствия Божия, и надо стать таким, как они, как малые дети, чтобы войти в Царствие Божие, как сказано в Писании, думаю я, а вообще-то пора мне угомониться, потому что я сам размышляю ровно глупец, думаю о чужой глупости, а в собственных моих мыслях нет никакой ясности, нет меж ними связи, ведь, конечно же, чтобы стать крещеным, не требуется крещения водой, можно креститься и в себе самом, духом, что живет в тебе, тем духом, который ты есть и которым обладаешь, тем духом, который ты получил, чтобы родиться человеком, думаю я, и превеликое большинство людей – и те, что жили прежде, и те, что живут сейчас, – крещены лишь в себе, а не водою в церкви, не священнослужителем, они крещены тем духом, что им дарован и живет в них, и, пожалуй, связью своей с другими людьми, связью, существующей во мнениях, в духе, присущем мнению, присущем речи, думаю я, и, по-моему, некоторые люди крещены, в детстве или уже взрослыми, и некоторые были очищены водою, освященной водою, думаю я, наверно, это само по себе прекрасно, но и только, и крещение отдельного человека, каждое отдельное крещение, по-моему, есть крещение всех, ибо люди, все люди связаны между собой, и живые, и мертвые, и еще не рожденные, и то, что делает один человек, в некотором смысле ничем не отличается от того, что делает другой, думаю я, вот Христос жил, умер и воскрес и был един с Богом, как единственный человек, таковыми стали и все люди, в том смысле, что они люди во Христе, хотят они того или нет, они связаны с Богом в Иисусе Христе и через Него, через Сына Человеческого, знают ли они об этом, нет ли, верят ли в это, нет ли, но дело обстоит именно так, ведь, по-моему, и христианство кое-что знает, и, право же, я сам перешел в Католическую церковь, причем только ради Алес, поскольку даже касательно крещения детей не согласен с Католической церковью, однако я никогда не жалел, что стал католиком, думаю я, потому что католическая вера много мне дала, и я считаю себя христианином, примерно так же, как считаю себя коммунистом или, во всяком случае, социалистом, и я на свой манер каждый день, даже по нескольку раз на дню, молюсь по четкам и, когда удается, непременно хожу к мессе, ведь и в ней, в мессе, есть своя правда, как и в крещении есть своя, крещение тоже участвует в правде, оно тоже может вести вперед, да-да, прямо к Богу, думаю я, поскольку Бог, пожалуй, таков, каким я могу Его помыслить, хотя есть и иные способы помыслить Его и действительно искренне верить в Него; всё, что всерьез обращено к Богу – использует ли человек слово «Бог», или ему, быть может, хватает ума или дурости не делать этого перед лицом неведомого божества, – всё ведет к Богу, так что, в сущности, все религии суть одно, думаю я, и в этом смысле религия и искусство одинаковы, также и потому, что Библия и литургия – вымысел, как поэзия и картина, существуют литература, и театр, и живопись, и в них тоже есть своя правда, ведь и у искусства, разумеется, есть своя правда, думаю я, однако сейчас нельзя мне этак рассиживаться и погружаться в размышления, думать неясными мыслями, надо ехать дальше на север, вернуться в мой дом на Дюльгье, в мой милый старый дом, нельзя сидеть в машине да зябнуть, пора запустить мотор и ехать на Дюльгью, я же люблю водить машину, меня это вроде как успокаивает, погружает в прострацию, даже прямо-таки приносит радость, и мысль о возвращении домой на Дюльгью, в милый старый дом тоже приносит радость, думаю я, хотя теперь я неизменно возвращаюсь в пустой дом, Алес-то умерла, нет-нет, неправда, пусть Алес давно умерла, но она по-прежнему в доме, думаю я, а еще думаю, что хорошо бы завести собаку, я же всегда любил собак, да и кошек тоже, хотя завести лучше собаку, с собакой дружба больше, думаю я, как думал уже много раз, но завести собаку так и не собрался, даже не знаю почему, может, потому, что хочу быть с одной только Алес? ведь хотя Алес умерла, думаю я, она все равно здесь, или, может, мне теперь пора всерьез решиться и завести собаку? а вот у Асле, думаю я, есть собака, все эти годы у него была собака, думаю я, а еще думаю, что все-таки зря проехал мимо дома Асле, нельзя ему быть одному, в таком-то состоянии, очень ему тяжко, очень его тяготит собственное бремя, тяжкое дрожащее бремя, которое тянет его в землю, думаю я, надо бы развернуться и поехать обратно в Берген, думаю я, проведать Асле, ведь я могу пособить, оттащить Асле от него самого, думаю я и вижу, как Асле сидит на диване и знай дрожит, надо бы вернуться, он сейчас нуждается во мне, но я устал и очень хочу домой, надо ехать на север, добраться до дома, я был в Бергене, купил холст в магазине «Художник» и деревянные рейки для подрамников на Складе пиломатериалов, а кроме того, много провизии и намерен сей же час продолжить путь домой на Дюльгью, думаю я, вообще-то я собирался пойти в Бергене на вечернюю службу в церкви Святого Павла, но слишком устал, так что, пожалуй, надо будет опять съездить в Берген в следующее воскресенье, к утренней мессе, давненько я не бывал на мессе, так что неплохо бы снова пойти к причастию, заодно можно и Асле навестить, думаю я и вижу, как он сидит на диване и по-прежнему дрожит, но не пора ли ему встать и выгулять собаку? а Браге, как я вижу, лежит у двери в коридор и ждет, когда его выведут на прогулку, я вижу, как он встает и тихонько подходит к дивану, запрыгивает на диван, ложится к Асле на колени, просто лежит там и тоже дрожит, а Асле не в силах шевельнуться, даже руку поднять не в силах, слова сказать не в силах, сказать слово, уже мука мученическая, надо вроде как заставить себя, думает он, но по какой-то причине мысли его уже не так мельтешат, не мчатся по кругу, уже нет, ведь теперь, когда собака пришла и легла к нему на колени, мысли его начинают шевелиться, думает он