- -
- 100%
- +
Показав мне то, что еще находится только в процессе становления, он везет меня туда, где можно посмотреть то, что уже завершено. По мосту через Шпрее рядом с дворцом Шарлоттенбург наша машина быстро катит вдоль канала к широкой гавани Вестхафен. Короткий взгляд на тюремные стены возле озера Плёцензее. Мы проезжаем по бесконечной дороге вдоль берега мимо монастыря и доходных домов до Мюллерштрассе. Появляется огромный поселок, заселенный машинами и людьми. Широкий подъезд открывает вид на три цеха на железных опорах. Мы проходим через ворота и видим изнутри трехэтажные боковые флигели с квартирами, четыре этажа фасадной стороны и мощные пилоны по углам. Затем мы ходим повсюду, сначала заглядываем в ангары из стекла и металла, в которых живут вагоны, смотрим наверх на вокзальный плафон, потом вниз, на странный мир переходов под рельсами. Потом идем в конторские помещения, ремонтные мастерские, и под конец, поднявшись по удобной лестнице, осматриваем некоторые прелестные квартиры.
Обходя этот комплекс, я понимаю, хотя и не могу это выразить в специальных строительных терминах, как художник за счет повторения определенных мотивов, подчеркивания определенных линий, за счет выделения острых краев возвышающихся плоскостей и прочего сумел придать этому гигантскому сооружению из обожженного кирпича, вместившему в себя одновременно вокзал, контору и жилые помещения, поразительный единый облик.
На северной стороне мы стоим и смотрим на уходящие вдаль поля, и мне показывают крошечного соседа гиганта, «домишко, открытый всем ветрам»3. Люди называют его «полотенчико». Сосуществование высоченных цехов и этой хижины является символом окраин Берлина.
* * *Вечером этого наполненного впечатлениями дня я побывал в гостях у одной пожилой дамы, которая достала из секретера и сундука памятные вещицы, принадлежавшие некогда ее давно уже умершей родственнице, жившей в доме на Штралауерштрассе: английскую куклу в посеревшем ампирном платье из муслина и сохранивших свой цвет шелковых розовых туфельках с завязками крест-накрест, тарелочки и светильники, тщательно вырезанные из дерева, – игрушки, в которые эта родственница играла ребенком в саду у самой Шпрее и деревянного Сиротского моста, на котором стоял изображенный Менцелем на знаменитой гравюре Ходовецкий4 и смотрел на воду. Из жестяной коробочки она достает семейные бумаги с восковыми печатями. Мне разрешается полистать изящные памятные альбомы двоюродных прабабушек, в которых кудрявые островерхие буквы поэтических посвящений соседствуют с раскрашенными букетами и нежнейшими пейзажами, созданными знакомыми художниками. В качестве стаффажа на этих пейзажах можно увидеть кое-где всадника в желтом фраке и в сапогах с отворотами или всадницу в фиолетовом платье. Букеты по форме и цвету сродни тем, что украшают тарелки и вазы, расписанные мастерами королевской фарфоровой мануфактуры.
Мне дают даже подержать в руках венчальную корону 1765 года с проволокой, обмотанной зеленым шелком, на которой крепились цветы. Я могу ощупать табакерку из агата. Добрая обладательница всех этих сокровищ снимает со стен небольшие семейные портреты: слегка припудренные женские головки с локонами и вуалью мягкого цвета, господа в париках и темно-синих фраках. А потом она рассказывает мне о берлинской светелке, прекрасной предшественнице всех гостиных с мебелью красного дерева и красных салонов, какие были у наших бабушек и дедушек, о той самой светелке, которая была вечно запертым на замок святилищем, куда детей пускали только по особым случаям. Мы открыли одну из ее любимых книг, «Юношеские воспоминания старого берлинца» Феликса Эберти5, и прочитали:
Стены были выкрашены в светло-серый цвет, обои встречались только у самых богатых людей. На стене Вильгельм Шадов, будущий директор Дюссельдорфской академии и друг юности моего отца, нарисовал в качестве свадебного подарка ему четыре времени года – серым цветом на сером фоне с белой обводкой, что придавало изображению объем, так что чудилось, будто это настоящий рельеф. Прекрасный ковер с земляничными листьями, цветами и ягодами покрывал пол, изящная мебель была сделана из светлой березы. Небольшая люстра на четыре светильника, висевшая на стеклянных цепочках, казалась нам необычайно роскошной и представлялась непревзойденным шедевром, который мы с удовольствием пощупали бы руками, если бы это не было строго-настрого запрещено, хотя возможность удовлетворить это страстное желание имелась: потолки в комнате были невысокие, и, если подставить стул, вполне можно было бы дотянуться до сверкающих стекляшек6.
Мы заговорили о старинных берлинских интерьерах. У нее сохранились картинки, на которых видны обитые гобеленом ломберные столики, расшитые кресла, серванты с расписными фарфоровыми чашками, английские часы с боем на комоде, «хорошо сохранившееся» лакированное пианино в углу времен Фридриха. Она помнит еще высокие постели, забираться на которые нужно было по ступенькам, балдахины à la duchesse[21] и à tombeau[22], мягкие плетеные валики для кроватей, ночные платья и ночные перчатки, обои en hautelisse[23] с разными персонажами на французский манер. Всё больше предметов она извлекает на свет божий: дагеротипы, прорисованные тушью гравюры, вырезанные, наклеенные на листы и покрытые лаком фигуры…
Над нами висит бронзовая цветочная корзинка, из которой выглядывают зеленые листья и свисают стеклянные завитки светлых тонов. Эта красота – тридцатых-сороковых годов прошлого века, когда пошла новая мода на рококо. Свет мерцает на ночном ветру, как будто он не электрический, а от керосина. Для старой дамы уже было поздновато. Да и я почувствовал, что подустал от такого количества Берлина.
Кое-что о работе
Несомненно, в других городах наслаждение жизнью, удовольствия и развлечения более заметны. Там, наверное, люди умеют развлекаться в разных формах – и в простых, и в изысканных. Их радости больше на виду, и в них больше красоты. Зато Берлин обладает своей совершенно особенной, видимой красотой, которая проявляется там и когда он работает. Ее можно обнаружить в его храмах машин, в святилищах точности. Нет более прекрасного здания, чем монументальный цех из стекла и железобетона, построенный Петером Беренсом для турбинной фабрики на Хуттенштрассе. И ни в одном соборе, стоя на хорах, не увидишь такого впечатляющего зрелища, какое предстает перед тобой с галереи цеха, когда ты оказываешься на одном уровне с человеком, который перемещается по воздуху в своей кабине вместе с кранами, поднимающими и транспортирующими тяжелые железные грузы. Ты еще не успеваешь понять, каким образом будут использованы эти лежащие внизу железные чудища для других таких же чудищ или иных монстров, но тебя уже захватывает один их вид: литые детали и литые корпуса, еще не обработанный зубчатый барабан и приводные валы, насосы и генераторы, собранные наполовину, сверлильные станки и шестеренчатые приводы, готовые к монтажу, гигантские и карликовые машины на испытательных стендах, части турбогенераторов в забетонированных центрифугах.
Если в этом цехе мы больше удивляемся, чем понимаем, то в небольших мастерских больше доступных для нашего понимания вещей. Мы видим, как никелевая сталь в форме стержня фрезеруется и шлифуется на лопате, как в желобки индукторного вала впиваются жестяные зубья, как намотанные катушки возбуждения цепляются между зубчиками механизма. Мы заходим в кузницу, где рабочие держат раскаленные куски железа под паровым молотом, который обрабатывает их, как мягкий воск.
Мы стоим у воды возле трансформаторной фабрики и смотрим, как уголь из лодок в вагонетках поднимается наверх в железную установку, которая безо всякого участия человека превращает его в угольную пыль. Мы заходим в цех, в котором никого нет, и наблюдаем за процессом сжигания в пылающей пещере. После залов с большими машинами мы посещаем отделение, где женщины наматывают тонкую проволоку, вальцуют гетинакс и прессуют слои из очень легких твердых гладких трубочек; из рук в руки переходит перфорационная пластина, которую раскаляют, смазывают маслом и обрезают.
На фабрике по производству счетчиков машина одним движением делает из жестяной пластины миску с высокими краями и затем проделывает в ней дырки. Среди разлетающихся искр ее потом заклепывают и сваривают. Добавляются магниты. Во всем здании идет непрерывная работа, станки перемещаются с этажа на этаж и попадают в высокую шахту. Все детали и детальки, оказывающиеся в руках сидящих женщин, добавляются к будущему счетчику, вставляются, завинчиваются и проверяются; под конец счетчик запаковывается. Стальные стяжки обхватывают ящики, которые затем на тележках доставляются в лифт и поднимаются без участия человека посредством рычага. Никакой лишней траты сил, никакого ослабляющего напряжения; всё больше рабочий становится лишь контролером и управляющим машин. И точно так же, как перемещаются по транспортеру детали машин, плывут на ленте чашки и кружки, в которые девушки засыпают чай, кофе или какао, чтобы они, сделав круг и пройдя через кухню, вернулись в виде готового напитка. У каждой сидящей за конвейером за спиной стоит крошечный столик, где, однако, достаточно места для того, чтобы соседки той работницы, у которой сегодня день рождения, разложили на нем пестрые чашки, тарелки и ложечки, трогательно стоящие неподвижно рядом с бегущей лентой.
Совершенно необязательно всё понимать, достаточно видеть глазами, как тут всё беспрестанно движется и преображается. Здесь, в этом царстве усердного труда, есть один металл, у которого, как мне рассказали, очень высокая точка плавления и который очень плохо испаряется. Его нельзя плавить в печах, потому что они от этого развалятся, – вот почему его сначала превращают в металлический порошок, а затем обрабатывают прессами, молотками и зашлаковывают, чтобы затем снова отправить на плавку и получить постепенно твердые стержни, из которых затем делается проволока. Потом ты можешь увидеть, как проволока пропускается через молотковые машины и волочильные станы, как обтачиваются концы, а сама проволока накаливается и протягивается через стан до тех пор, пока не получается тонюсенькая ниточка, необходимая для электрической лампочки. Всё это делают машины, люди только запускают их, вынимают изделие и отправляют его дальше. И пока здесь изготавливаются тысячи тоненьких и всё утончающихся проволочек, в других цехах создаются тысячи корпусов для лампочек. За круглыми машинными станками, вертящимися у них под руками, сидят терпеливые работники, подают в захватные устройства изделия и вынимают их, и машина послушно обжимает ножку лампы, насаживает держатель, обматывает его, плавит, откачивает воздух, снабжает цоколем, заклепывает, протравливает, заштамповывает и упаковывает. Но это всего лишь часть работы. Дальше еще нужно всё перепроверить, произвести замеры, рассортировать, матировать и покрыть цветом.
Всё это непрерывно делается в Сименсштадте, Шарлоттенбурге, Моабите, Гезундбруннене, за Варшавским мостом и на Верхней Шпрее.
И насколько потрясающее зрелище открывается тебе, когда ты в цехе, с лестницы, с галереи смотришь на все эти вертящиеся и жужжащие машины, настолько же волнующее впечатление возникает, когда ты видишь затылки и руки трудящихся там и встречаешься с ними взглядом, когда они поднимают глаза кверху.
Благодаря тому, что делают эти люди, приходит свет в твою маленькую комнату и скользит по фасадам домов, ярко освещая их, подчеркивая их красоту, преображая всё вокруг. Сияющие канелюры на потолке гигантского помещения образуют праздничный шатер из света. Контурное освещение разбивает фасад здания на сегменты, светящиеся струи заливают витрины, голубые лампы дневного света озаряют отдел шелковых тканей и материал, который выкладывает продавец, имеет цвет, который у него бывает только на солнце. На улице на транспарантах движутся бегущие буквы, складываясь в слова, и исчезают, картинки возникают и меняются, молча катятся цветные колеса.
Из комплексов зданий светом выделяются целые отдельные дома. Можно себе представить, как будет выглядеть универмаг грядущих времен, стены и потолки которого будут сделаны из стекла и который весь будет освещен: днем – проникающим везде солнцем, ночью – светом, созданным людьми и машинами.
* * *Всем этим занимаются в больших цехах, связанных с железом и электричеством. Но чтобы оценить трудолюбие берлинцев, следует заглянуть и на небольшие фабрики. Зайти в комплексы зданий и дворы на юго-востоке города. Посети, как это сделал я, фабрику по производству рам в квартале, связанном с кожаными и галантерейными товарами. На полах везде лежит древесина, поступившая с лесопилки, и сохнет на сквозняке. Когда ее разрезают, на краях каждого диска еще остается кусочек леса. В таком виде они поступают во врубовую машину с мелкими зубчиками, которые делают углы для сцепления деталей рамы, и в бывшие ворота дома летят стружки. Круговая пила уменьшает рейки. Если в больших машинных цехах люди выглядят крошечными рядом с гигантами и соблюдают осторожность, как моряки или горняки, имеющие дело со стихиями, то здесь мастера усмиряют своих механических «зверей» одной лишь силой взгляда. Я не могу оторвать глаз от горбуна возле круговой пилы, у которого сердито и властно начинают ходить желваки всякий раз, когда нож по его команде впивается в древесину.
Там, где кипят котлы с клеем и разложены стекло и картон, которые вставляются в рамы, – там хозяйничают девушки и женщины. Варщицы клея выглядят погрубее, чем простые клейщицы и полировщицы. Глядя на последних, можно написать целое исследование о связи между движением, которое должна выполнить рука, и самой рукой. Какие у них тоненькие пальцы, которыми они берут крошечные гвоздики, чтобы вбить их в слой картона на задней стороне рамы. Как терпеливы их длинные руки, когда они обрезают края картинки, чтобы она хорошо легла в раму. Какие по-детски пухлые ладошки у бледной блондинки, которая втискивает жестяную форму в меловую массу, потом увлажняет полученное и наносит на деревянную поверхность, как это делают детишки на детской площадке, когда пекут в формочках «куличики» из песка. Ее симпатичная работа особенная, потому что орнаменты в стиле рококо, которыми она украшает рамы, не пользуются таким спросом, как простые, гладкие рамы, к тому же они дороже в производстве и не такие модные. Это сообщает им и их ни о чем не подозревающей создательнице особую красоту. В отдельном помещении работают позолотчики. Их лица закрыты масками, защищающими от бронзовой пыли, опасной для легких. К сожалению, публика и, соответственно, мелкие магазины, торгующие олеографиями, предпочитают исключительно позолоченные рамы. Со времен инфляции немцу снова хочется иметь у себя в доме побольше блеска. Даже рамки для фотографий должны быть позолочены. Старое доброе красное дерево больше никому не нужно. Благодаря рамкам для фотографий я узнаю кое-что интересное с точки зрения современной истории. Раньше любили сборные рамки, в которые помещалось несколько изображений, – всё семейство, к примеру, – теперь же каждая фотография выставляется по отдельности. Так разговор от рамок перешел к тому, что помещается в них: любезный директор фабрики ведет меня в выставочное помещение, где представлены любимые олеографии. Весьма поучительное зрелище. Потому что среди товаров не первой необходимости, которые можно, смотря по обстоятельствам, назвать объектом роскоши или пищей для народа, олеография играет большую роль. Она является предметом обстановки бесчисленного множества комнат и душ.
Настоящим бестселлером остается уже много лет подряд кающаяся Мария Магдалена, возлежащая в синем одеянии и соблазнительно созерцающая череп. Причем ее жаждут иметь не только благочестивые граждане наряду с другими репродукциями на библейские темы, но и вполне светские люди. Возлежащие не слишком одетые дамы вообще имеют много шансов на успех. Причем в качестве обрамления ее окруженного амурчиками и растворяющегося в пушистых облаках «ложа» предпочтение отдается невысокому, но весьма широкому формату, который хорошо смотрится над кроватью. Если молодая пара, покупающая на счастье такие олеографии, всерьез намерена обзавестись потомством, то красавица на картинке слегка приосанивается и сопровождает рождение одного или нескольких детей. Не меньшей популярностью пользуются разнообразные домашние животные, приобретаемые для полноты семейного счастья. Не так давно самая популярная из возлежащих или сидящих дам была, как рассказал мне мой знающий провожатый, усовершенствована по желанию публики: ее пышные кудрявые волосы были удалены, а вместо этого она получила современную короткую стрижку под мальчика. В других областях покупатели оставались консерваторами: всем известная знаменитая картина «Бетховен», на которой нарисованы расположившиеся на сумеречных диванах мужчины и женщины, слушающие игру на фортепьяно, пока еще не уступила место изображению какого-нибудь джаз-бенда. Из известных личностей рейхспрезидент перестал пользоваться любовью с тех пор, как стал носить гражданское, а его портреты в военной форме в избытке были закуплены в годы войны.
Времена года с их излюбленными работами и развлечениями – сеятели, вязальщицы снопов, охотники и проч. – на фоне соответствующего пейзажа всегда в ходу, причем каждое в свое время. Это меня несколько удивило, потому что я думал: зимой ты тоскуешь по весне, а осенью – по лету.
Я начал интересоваться статистикой. Мне хочется точно знать: сколько Магдален требуется Магдебургу? Сколько дам на подушках нужно Бреслау? Где «Молчание в лесу» Бёклина уступает старому Фрицу? Как применительно к олеографии изменился вкус в Мюнхене в период с 1918 по 1928 год? В каких городах и провинциях преобладает потребность в даме с ребенком, детьми или животными, вытесняющей даму с амурчиками? Я начал интересоваться статистикой.
* * *Подобно тому как Багдад имеет свои отдельные базары, так и Берлин имеет городские районы, отличающиеся друг от друга набором предприятий и заведений. Шпиттельмаркт, как мне сказали, отделяет район готового платья от района пальто. Я захожу на стороне готового платья на шляпную фабрику, меня отводят к рисовальщикам, которые по парижским моделям вырезают из картона разные формы, затем к девушкам, которые выкраивают по этим формам заготовки из кожи и тканей, затем в жужжащий зал, где работают швеи, и, наконец, в помещение, где железные формы разогреваются электрическим способом. Здесь сшитая шляпа с загнутыми полями приобретает свой окончательный вид. Сначала ее обрабатывают паром из шланга и отправляют после этого в некое подобие духовки, где она тихонько «доходит». Для историка культуры небезынтересно узнать, что сейчас, хотя почти и нет гарнитур, отделка шляп включает в себя элементы, напоминающие ленту или тесьму. Любопытно, наверное, и то, что с тех пор, как пошла мода на береты, производится немалое количество этих головных уборов, которые не сохраняют строго форму классического баскского берета, но делаются несколько шире, наподобие пажеских. На этой фабрике, где можно утром заказать шляпу и уже вечером получить ее, всё делается в одном месте от чертежа до упаковки. Только незначительная часть изделий получается из мастерских, в которых работают надомницы. Мне объясняют, какую важную роль в сфере пошива готового платья в Берлине играет подобное разделение труда, при котором «посредник» после обследования коллекций берет материалы у крупных фирм и затем обрабатывает их частично в собственных помещениях, частично передает надомницам. Такой посредник обслуживает, к примеру, фабрику по производству фартуков, которую я посещаю в одном из огромных дворов на Кёпеникерштрассе. Эта фабрика имеет в Фогтланде филиал, занимающийся изготовлением тканей. Здесь же материал попадает в машину, которая может за раз разрезать несколько слоев, а затем переходит в усердные руки, которые уже на своих маленьких машинках подшивают подолы, или закладывают три складки, или пришивают по краю кружева и сажают поясок на пуговицу, которая держится крепче, чем пришитая вручную. На этом предприятии мне разрешили заглянуть и в конторские помещения, чтобы познакомиться с нововведениями в торговой области. Тут я вижу счетные машины, которые умножают цифры, машины, наклеивающие этикетки, современные картотеки, а на стенах – карты с маршрутами коммивояжеров, которых ждут внизу в гараже уложенные в машины по двадцать штук чемоданчики с образцами.
Разделение Берлина на отдельные «базары» достойно специального исследования. Тут есть, помимо обширных кварталов, где занимаются столярным делом и обработкой металла, изготовлением домашней утвари, шерстяных изделий, готового платья, отдельные уголки, отличающиеся от других: например, улица, на которой уже на протяжении многих десятилетий делаются осветительные приборы, – Риттерштрассе. На площади Морицплац находится международный экспортный склад, куда поступает товар из Рудных гор, Тюрингии и Северной Богемии – лошадки-качалки, чайные бабы, гребенки, фигурки Иисуса, оловянные солдатики и резиновые кавалеры. По всей Зайденштрассе стоят в витринах, как призраки, куклы от манекеновых фабрик, муляжи и «стильные фигуры» мастеров по оформлению витрин, манекены, которые тысячами расходятся по всей Германии и дальше, чтобы быть наряженными потом в рубашки, платья, пальто и шляпы. Интересно, какие рожи строят эти манекены с восковыми головами! Они подначивают тебя своими свернутыми в трубочку губами, щурят глаза, из которых взгляд вытекает как яд. Их щеки не кровь с молоком, а тусклая, сероватая желтизна с золотисто-зелеными тенями. Никакой пергидроль не превратит ваши волосы в такой ядреный белый цвет, какой отличает волосы этих фигур. Часто лица только условно намечены, отчего их выражение становится особенно порочным. В их окостенелости, как и в спортивной пружинистости, есть какая-то холодная смесь наглости и благородства, перед которыми ты, бедный, не можешь устоять. Волнующее впечатление производит степень их обнаженности. Покрытые золотым слоем голые куклы нагло красуются, а серебряные подмигивают, при том что на них ничего больше нет, кроме коричневатых ботинок; пышногрудые фигуры, скрываясь от тебя, прикрыты каким-то подобием фартука и чулками. Заслуживают внимания мужские головы – бросается в глаза большое количество решительных мужчин со строгим взглядом и крошечными приклеенными усиками. Если же у них есть целое тело, а не какая-то отдельная часть, то они обыкновенно затянуты в трико, хотя бывает, что они наряжены во фраки и смокинги и находятся в обществе дам, игнорируя детишек в синих платьицах и красных галстуках, изображающих что-то такое перед нами.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Сноски
1
Ср. «спуск к Матерям» во второй части трагедии И.В. Гёте «Фауст». Сцена «Темная галерея» (Пер. Б. Пастернака). – Здесь и далее примечания М. Коноваленко.
2
Эпоха грюндерства – период экономического подъема во второй половине XIX века в связи со стремительной индустриализацией в Германии и Австро-Венгрии.
3
Поль Леото (1872–1956) – французский писатель, литературный и театральный критик.
4
Наст. изд. C. 248
5
Наст. изд. C. 155
6
Наст. изд. C. 250
7
См.: Hessel F. Nachfeier. Berlin: Ernst Rowohlt, 1929.
8
Гений места (лат.).
9
Подразумевается западная часть исторической застройки Берлина.
10
Зигфрид Гидион (1888–1968) и Эрих Мендельсон (1887–1953), как и Ле Корбюзье (1887–1965) – выдающиеся архитекторы-модернисты.
11
Низшего пантеона (лат.).
12
Помона – римская богиня изобилия; ср., напр., статую Помоны в Королевских колоннадах на Потсдамер-штрассе в Берлине; путти – фигурки младенцев-ангелов.
13
Обрядов перехода (франц.).
14
Двенадцать ночей (англ.) – время святок между праздниками Рождества и Богоявления.
15
Наст. изд. C. 222.
16
Ср. в стихотворении Шарля Бодлера «Лебедь» из сборника «Цветы зла»: «…la forme d'une ville / Change plus vite, hélas! que le cœur d'un mortel» («…облик города / Меняется скорей, увы! чем сердце смертного»).
17