1974. Личная история

Ах, этот мир! Нынче его полностью стерли, и скатали свитком, и куда-то спрятали. Да, я могу коснуться его пальцами. Но где он?

В те дни я пошла бы за любым, кто предложил бы мне хотя бы сардинку.

Серия «Документальный fiction»

Francine Prose

1974: A PERSONAL HISTORY

Перевод с английскогоТатьяны Черезовой

© Harper Perennial, 2024

© Черезова Т. Л., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

КоЛибри®

Сан-Франциско, зима 1974 года. Машин было меньше. По рабочим дням в десять вечера Тони мог разогнать свой десятилетний бежевый «бьюик» до пятидесяти пяти и нестись вверх и вниз по холмам Тэйлор-стрит.

Может, Тони считал, что его кто-то преследует. Позже он определенно так считал. Может, он и тогда не ошибался. Он постоянно посматривал в зеркало заднего вида. Он делал резкие развороты и заезжал в проулки. У него были все основания подозревать слежку, и он вел машину так, будто пытался сбросить преследователей с хвоста.

Он говорил, что мы правильно делаем, что боимся. Он говорил, что он живой пример того, что может случиться, если ты насолил кому не следовало. На самом деле кому следовало: правительству и военным, преступникам и лжецам. Он говорил, что они уже много лет работают против нас и что понадобится смелость и решительность, чтобы их победить. Он говорил, что если мы расскажем правду, если попытаемся сообщать о том, что случилось, нас назовут параноиками.

Я думала примерно так же, и мне нравилось слышать, как он об этом говорит.

Я постоянно искала у нас точки соприкосновения, потому что на первый взгляд мы казались такими разными. Он был южанин. Я выросла в Нью-Йорке. Он был авиационно-космическим инженером, занявшимся радикальной деятельностью. Я опубликовала один роман и собиралась публиковать следующий. Мне было двадцать с небольшим. Он был на десять лет старше. У меня были длинные темные волосы. У него лысина, обрамленная волосами до плеч. Я находилась в начале писательской карьеры, а ему уже начинало казаться, что его карьера окончена.

Нас обоих волновала политика. Мы оба любили истории. Нам обоим нравилось смеяться. Мы оба были не такими беззаботными, какими пытались казаться.

Мы часто разговаривали о книгах. Оказалось, что оба любим «Радугу тяготения». Она перекликалась с нашей уверенностью в том, что история и определяющие ее силы гораздо страшнее самых зловещих сценариев, какие мы только могли бы вообразить.

В 1974 году поклонникам крепкого, сбивающего с толку семисотстраничного конспирологического романа Томаса Пинчона казалось, будто мы нашли друг друга, опознали товарища по… чему? По группе людей, не доверяющих группам. Что мы извлекли из этой книги? Существует порядок и план, но это не естественный порядок вещей и уж точно не Божественный план. Это больше похоже на преступный заговор нацистских военных преступников, распоряжающихся военно-фармацевтическим конгломератом, производящим газ «Циклон-Б» и ракету «Фау-2». Это была не паранойя. Это было простое признание фактов.

Тони сказал, что мы правы, что тревожимся. Тяга к разрушению столь же глубока, как и желание создавать. Когда он рос в Виргинии, их странноватый учитель истории заявил классу, что причиной того, что люди – это единственный вид, убивающий себе подобных, был некий зловредный египетский яд в том яблоке, которое Ева дала Адаму. Об этом стало известно, и учителя уволили. Учитель естествознания Тони сказал ученикам, что это неправда. Он не намерен был касаться Адама и Евы, но сказал, что многие животные не лучше, а то и похуже людей в плане жестокости по отношению к себе подобным. Львы, медведи. Приматы. Кенгуру. Сурикаты.

Я заметила:

– Наверное, мы единственный вид, который получает деньги за то, что убивает друг друга.

– Вот именно, – отозвался Тони. – Совершенно верно. Это заложено в нашей природе сурикатов. Так что это будет повторяться. Более сильные страны будут вторгаться в более слабые, более крупные страны будут поглощать более мелкие, покуда это прибыльно, покуда этим сможет чваниться какой-нибудь безумный диктатор. Но мы не должны бояться. Потому что мы победим. Война во Вьетнаме закончится. Будут перемены.

– К лучшему, – сказала я.

– К лучшему, – подтвердил Тони.

Зима была промозглая и дождливая, может, и не более холодная и влажная, чем любая зима в Сан-Франциско, но мне она казалась именно такой. Я-то думала, что в Калифорнии круглый год тепло. Я приехала на запад в шлепках и не желала признать свою ошибку и купить ботинки. Ноги у меня постоянно мерзли. Печка в машине у Тони едва грела, а сырость просачивалась сквозь дыру в полу.

Мы ехали с закрытыми окнами. В машине пахло сигаретным дымом – похоже на вонь от мокрого пса, которого у нас не было, похоже на драповые пальто в раздевалке начальной школы. Мы ехали на запад через Сансет, а потом возвращались по бульварам Ричмонда, и яркие полосы неоновых вывесок стекали по лобовому стеклу на блестящие улицы.

Я понятия не имела, куда мы едем и где в результате окажемся. Мне нравилось не знать, не заморачиваться, не принимать решений.

Мне было двадцать шесть. Мне нравилось чувствовать себя свободной, живой и напряженной, даже немного испуганной. Ноги замерзли? Ну и что? Это не навсегда.

Мне хотелось чувствовать себя преступницей. И всем моим знакомым – тоже. Бонни и Клайд были нашими Ромео и Джульеттой. У меня до сих пор сохранились фотографии предводителей банды Бэрроу, этих неразлучных грабителей банков периода Великой депрессии. Бонни тычет стволом ружья и пальцем Клайду в грудь, в белоснежную рубашку. Чуть ссутулившись, сдвинув шляпу со лба, Клайд смотрит на нее – чуть насмешливо, чуть влюбленно.

В фильме 1967 года, где их сыграли Фэй Данауэй и Уоррен Битти, эта пара предельно прекрасна и лениво-стильна. Эти любовники-преступники были нашими суперзвездами, популярнее Сиберг и Бельмондо. То, что Клайд, похоже, был импотентом, делало их любовь только трагичнее, целомудреннее и романтичнее. Я до сих пор вижу, как их горчичный «Форд-Седан»1934 года дергается, взбрыкивает и подпрыгивает под градом пуль, которые его пробивают или от него рикошетят.

Такого мне, конечно, не хотелось. Но мне хотелось кайфа. Я только что пришла в себя после двух приступов того, что древние святые пустынники называли болью удаленности от Бога. Неопределенность, одиночество, отсутствие направления и цели. Они называли это духовной пустыней – эту неспособность смягчиться или утешиться молитвой. Хоть я не верила в Бога, я понимала, что они имели в виду. Я избавилась от этого недуга. Или почти избавилась. Мне хотелось, чтобы так оставалось и дальше.

Мне хотелось наслаждаться тем, что я не знаю и не хочу знать, куда я направляюсь или что мне положено делать. Нереальная призрачность этих скоростных поездок нервировала и в то же время странно успокаивала. От меня ничего не ждали. Мне не надо было думать. Мне почти не требовалось говорить. Мне надо было только слушать.

С 1972 по 1975 год я месяцами жила в Сан-Франциско. У меня не было причин находиться в Калифорнии, просто мне там нравилось, и к тому же я оказывалась на другой стороне континента от Кембриджа, штат Массачусетс, где бросила мужа и учебу, не собираясь возвращаться. В те годы я часто выбирала место жительства, потому что оно оказывалось максимально далеко от того места, откуда я сбегала.

Я проводила в Сан-Франциско осень и зиму, а потом уезжала, возвращалась в Нью-Йорк повидаться с родными и друзьями – и снова возвращалась на Запад. Я жила в районе Иннер-Сансет, недалеко от парка Буэна Виста, в солнечной квартире с двумя соседями, парой, которую я буду называть Генри и Грейс.

Калифорния ощущалась бы как долгие каникулы в чистилище, если бы я не начала считать себя писателем. Один из плюсов писательства был в том, что я могла говорить себе, что работаю, даже когда я этого не делала. Мне нравилось думать, что я становлюсь таким человеком, у которого, как сказал Генри Джеймс, ничто не пропадает зря. Это звучало неплохо, но я была не уверена, следует ли мне принимать совет Джеймса, потому что мы с ним очень по-разному относились к персонажам его романов. Неужели он действительно хочет, чтобы я была на стороне его злополучных невинных простофиль, когда его аморальные мошенники гораздо харизматичнее?

Мне нравилось думать, что моя работа состоит в том, чтобы наблюдать и пытаться понять, что представляют собой люди, догадываться, что они пережили, что они демонстрируют или пытаются скрыть, что они говорят в сравнении с тем, что имеют в виду. Проблема заключалась в том, чтобы найти нужные фразы, нужные слова, нужную пунктуацию, чтобы перенести это на бумагу.

Тем временем я находилась на том этапе, когда время и организм дают сигналы подсознанию: если собираешься делать глупые ошибки, их стоит делать сейчас. Все казалось жизненно важным и одновременно несущественным. Все сломанное можно починить. Все незаконченное можно завершить – или так я надеялась.

Я понимала, что моя жизнь и мир вокруг меня меняются, что что-то заканчивается, а что-то другое начинается, но я находилась слишком близко, слишком внутри этого, чтобы представить себе, что именно.

Через четыре года после моей последней встречи с Тони я родила первого ребенка, и с момента появления моего сына на свет перестала быть той, кто считал, что это интересно и круто – нестись по ночным улицам Сан-Франциско с непрерывно курящим «Кэмел» незнакомцем, перемежая периоды молчания длинными рассказами и приступами слез.

Смешные рассказы, несмешные рассказы, пугающие рассказы, рассказы, уходившие в сторону и путающиеся, рассказы, которые могли быть не совсем правдивыми, а потом – беззвучные слезы. Порой, плача, Тони мотал головой, словно не веря, что плачет. Я смотрела вперед через лобовое стекло, отчасти из деликатности, но в основном чтобы подать хороший пример слежения за дорогой.

Иногда у его рассказов была странная хронология или отсутствовали нормальные переходы, которые позволяли бы следить за их ходом. Часто создавалось впечатление, будто слова движутся через него, перекипая, словно капли в струе фонтана. Ему, похоже, не требовалось восхищения или уважения, и как бы он ни раскрывался – почти исповедовался – он сохранял ауру приватности, притягательной сдержанности.

Самой высокой похвалой было «тронуть». Рассказывая о самых важных моментах своей жизни, он говорил: «Я был глубоко тронут».

А еще он был бунтарем. Мне и моим друзьям нравились плохие парни: Джон Леннон, Боб Дилан, «Роллинг стоунз», Джеймс Дин. «Кристалз» пели: «Он бунтарь, и толку от него не будет». Когда официантка спрашивает Брандо, крутого байкера в «Дикаре»: «Против чего ты бунтуешь, Джонни?», а он отвечает: «А чё у вас есть?», его ответ оказывается где-то между шуткой и рецептом жизни. Нам с друзьями хотелось романтики, для чего не обязательно требовалось искать самого надежного возлюбленного с самой многообещающей карьерой.

Тони стал воином, не отправляясь на войну. Он пытался остановить войну. Он пытался изменить что-то и потерял все или почти все, и это тоже было притягательно: раненый воин, который все равно может смеяться над своим положением.

В декабре 1971 года, за два года до моей встречи с Тони, его и Даниэля Эллсберга обвинили по закону о шпионаже за выдачу сведений – секретного отчета из семи тысяч страниц, известного как «Документы Пентагона», которые, по мнению правительства, ставили под угрозу национальную безопасность и подвергали риску жизнь наших солдат в Юго-Восточной Азии. Эти двое познакомились в корпорации РАНД в Санта-Монике, мозговом центре с тесными связами с военными США. Размещая штаб-квартиру на Западе, компания рассчитывала сохранить независимость от Вашингтона, хотя на какую автономность можно рассчитывать при правительственном финансировании? Эта «оруэллская» (по определению Тони) организация аналитиков, стратегов и экономистов помогала планировать войну во Вьетнаме.

Даниэль Эллсберг и Тони Руссо сняли фотокопии с документов из материалов корпорации, которые Эллсберг выносил по частям. Проведенное по приказу министра обороны Роберта Макнамары исследование доказывало, что исполнительная ветвь нашего правительства десятилетиями лгала Конгрессу и народу Америки относительно нашей вовлеченности во Вьетнаме.

Нам говорили, что мы несем демократию, предотвращаем захват власти коммунистами, помогаем вьетнамцам в их борьбе за независимость. Однако «Документы Пентагона», которые частично были опубликованы в «Нью-Йорк Таймс», «Вашингтон Пост» и многих других новостных изданиях, доказывали, что США изначально пытались помочь французам удержать контроль над колониальным Вьетнамом. А остались мы там потому, что производство самолетов и бомб приносило деньги, а еще потому, что пять президентов подряд не желали стать тем парнем, которого вышибут из Азии. «Документы Пентагона» показали, что миллионы умирали, а страна разрушалась для того, чтобы Линдон Джонсон и Ричард Никсон не выглядели неудачниками. Документы доказали, что так называемая «теория трясины» – идея, будто мы вошли во Вьетнам с благородными целями и застряли там, не имея действенной стратегии выхода, – исходно была выдумкой, созданной для сокрытия правды.

И что было в том докладе такого, чего мы не знали бы раньше? «Тонкинский инцидент», нападение на американский корабль, которое использовалось для оправдания нашего вмешательства во Вьетнаме, вообще не имел места. Бомбардировки на Севере не приносили ничего, кроме гибели тысяч людей, из которых 80 процентов были гражданскими. Провал программы примирения и политика выжженной земли, токсичность агента «Оранж» – правительство все это знало и держало в тайне. «Документы Пентагона» подтвердили то, что никак не удавалось доказать антивоенному движению: наше присутствие во Вьетнаме нежелательно. Мы совершали военные преступления.

В 1974 году Тони по-прежнему знали (по крайней мере, активисты) как разоблачителя войны во Вьетнаме и борца за свободу слова. К этому времени он провел сорок семь дней в заключении: отказался свидетельствовать против Эллсберга или появляться перед большим жюри присяжных, требуя, чтобы заседание было открытым для публики, и планируя говорить о том, почему мы остаемся в Азии. Он надеялся, что шумиха вокруг разбирательства привлечет внимание тех, кто еще не знает, что именно продемонстрировали «Документы Пентагона». Несмотря на все более убедительные доказательства того, что «Документы Пентагона» не окажут заметного влияния на политическую ситуацию, Тони продолжал верить (или пытался верить), что факты, которые они обнародовали, и ложь, которую они разоблачили, взорвут страну.

Это была та зима, когда Патти Херст похитили из квартиры в Беркли, где она жила со своим парнем-дипломником, который преподавал у нее математику в средней школе. Та зима, когда ее держала в плену Симбионистская армия освобождения, которая за ее освобождение потребовала, чтобы беднякам раздали продуктов на два миллиона долларов. Та зима, когда раздача еды в Вест-Окленде превратилась в бунт. Та зима, когда С.А.О. решила удерживать свою пленную принцессу, пока не придумает, что делать дальше.

15 апреля ограбление банка, превратившего Патти Херст в накирявшуюся бандитку с плаката, происходило в отделении банка «Иберния» неподалеку от нашей квартиры. Дом, где ее потом арестуют, тоже был рядом. Мы с соседями знали про ограбление, но пока не знали про ее убежище.

История похищенной наследницы и культ, созданный бывшим заключенным-негром, Дональдом Дефризом, теперь получившим кличку Фельдмаршал Чинкве, стала для средств массовой информации золотым дном. Исчезновение белой девушки (что всегда интересно) представили как убедительное «а-что-мы-вам-говорили» про хиппи, радикалов, чернокожих активистов, пытающихся навязать Америке чувство вины из-за расизма, неравноправия и войны. Благодаря тому, что мы услышали про Фельдмаршала Чинкве, мир наконец увидел, что самопровозглашенные революционеры на самом деле бандиты, похищающие невинную белую девушку, «виновную» в том, что богата, запирающие ее в чулан и требующие немыслимого выкупа: если близкие хотят ее вернуть, пусть накормят всех бедняков Калифорнии.

Благодаря такой неотразимой мешанине бульварных сплетен и политической паранойи история Патти оставалась в центре новостей: невинной миллиардерше промыли мозги маньяки-радикалы, научив ее называть своих родственников-магнатов «фашистскими насекомыми» и «свинохерстами». Получившая кличку Таня Патти завела нового любовника с кличкой Куджо. Фотография Тани в берете и с автоматом на фоне черно-красного флага С.А.О. с символом в виде многоголового змея стала одобренным родителями секс-постером для спален радикально настроенных подростков.

Грейс с Генри предупредили меня, чтобы я не упоминала имени Патти Херст при их друге Тони Руссо, который придет поиграть в покер. Я оценила это предостережение. Похищение не уходило из новостей. Незнакомые люди обсуждали его в очередях супермаркета.

Оказалось, Генри что-то небрежно бросил насчет того киднеппинга, а Тони очень ядовито сказал: «Не хочу больше ни слова слышать об этой ерунде». Это было странно, потому что обычно, по словам Грейс, Тони был всегда добродушен и вежлив. Как выяснилось, Тони решил, что наш район кишит ФБРовскими агентами, разыскивающими Патти Херст. Когда они ее найдут или прекратят ее искать, то снова примутся преследовать и изводить его самого… если они вообще прекращали это делать.

Грейс с Генри сказали мне, что у Тони тяжелый период. Насколько им известно, он без работы. Он занимался социальной помощью и защитой гражданских прав в Лос-Анджелесе, где его работодателем был Окружной отдел условных наказаний. Однако потерял это место, когда попал в тюрьму. Никто не знал, почему он переехал в Сан-Франциско и как оплачивает аренду жилья. По словам Генри, «Черные пантеры» собрали деньги для команды защитников Тони, а его молодая, хорошенькая, радикально настроенная бывшая жена во время слушаний продавала в вестибюле суда сэндвичи, драматизируя его потребность в помощи для оплаты адвокатов.

Я сразу же узнала Тони. Видела его фотографии в газетах и появления на ТВ в окружении репортеров. Он всегда стоял чуть позади Даниэля Эллсберга, дожидаясь своей очереди у микрофона. Отчасти я запомнила его потому, что он в своей кепке, в мятой куртке с галстуком и с лохматыми баками казался таким непохожим на Эллсберга с его элегантным костюмом и хорошей стрижкой. Отчасти я обратила внимание на Тони потому, что он всегда казался спокойным и сдержанным, даже чуть насмешливым, когда дерганые репортеры выкрикивали свои вопросы и совали ему в лицо микрофоны.

Когда Генри нас познакомил, Тони смотрел на меня чуть дольше общепринятого, удерживаясь на тонкой, но приемлемой границе между дружелюбием и оценкой. К 1974 году большинство из моих знакомых мужчин уже усвоили, что так на женщин смотреть не следует.

Мне хотелось, чтобы он обратил на меня внимание. Он был знаменитым героем антивоенного движения. Делал то, что нам всем следовало бы делать. Жил так, как нам всем следовало бы жить, перенес то, что могло бы выпасть и на нашу долю, если бы для нас все обернулось так же плохо, как для него. Мне хотелось думать, что у меня хватило бы смелости сделать то, что сделал он – помочь обнародовать секретный отчет о Вьетнаме, который мой коллега выносил бы в портфеле. Отправиться в тюрьму, если придется.

Тони сказал:

– Приятно познакомиться.

У него был южный говор, низкий напевный голос. Его голос и речь были одной из его самых привлекательных черт. Он не был красив в традиционном смысле этого слова, но внешность у него была интересная. Кругловатое милое лицо добродушного гипермаскулинного малыша. Он постоянно курил сигареты без фильтра и выглядел не совсем здоровым, однако в нем виделось некое сияние, внутренний свет фанатизма. Его очки в металлической оправе блестели. Он был учтив, сообразителен и невероятно умен.

Позже, когда я прочла у Ли Ханта описание Джона Китса, мне вспомнился Тони: его энергичность и чуткость, его верхняя губы, его слезы: «Он был ниже среднего роста… плечи у него были несоразмерно широкими, на его лице удивительным образом смешивались энергичность и чуткость… Каждая черта была одновременно четко очерченной и подвижно-живой. Если и было нечто неправильное, то это его рот, не лишенный воинственности… верхняя губа чуть выступала над нижней… При рассказе о прекрасном поступке или благородной мысли его глаза наполнялись слезами».

Тони был ужасно забавный, хотя, когда говоришь о человеке такое, не получается вспомнить ни одной его смешной фразы – так же, как называешь кого-то обаятельным, но никак не можешь объяснить, в чем же это выражается.

Ставки в покере у Генри и Грейс были копеечные, а партии становились все менее серьезными по мере выкуривания травки. Никого не волновали выигрыши и проигрыши. Главное для Генри и Грейс было стильное винтажное деревянное колесо, вращающееся на роликах, с ячейками для бакелитовых фишек. Они купили его на дворовой распродаже.

Я наблюдала за Тони, пока тасовала и сдавала, скидывала и брала карты. Смотрела на него, пока он не посмотрел на меня в ответ. Я почувствовала, что он меня заметил, что знаменитый герой антивоенного движения тоже за мной наблюдает, что его внимание не имеет ничего общего с сосредоточенностью игрока, пытающегося вычислить карты противника.

Тони мимоходом упомянул, что с сайгонскими коллегами он часто играл в покер. После этого долго молчал. В какой-то момент сказал, что существует два разных вида опыта, два разных типа знаний. Оба связаны со временем. Первый тип знаний возвращается даже после долгого перерыва, как умение кататься на велосипеде. Второй тип требует использования, иначе будет потерян. Забудешь – и больше не вспомнишь. По его словам, покер – это опыт второго типа. К этому моменту он скурил немало травки. И не важно, что никто не понял, о чем он.

Когда он говорил, то обращался ко мне. Генри и Грейс тоже это заметили. В какой-то момент без всяких слов стало понятно, что когда Тони будет уходить, я пойду с ним.

Тони не особо хорошо играл в покер вроде бы. Мне подумалось, что он мог специально мне проигрывать, что, с одной стороны, было приятно, а с другой – нет.

Видимо, Генри и Грейс сказали ему, что моя первая книга была принята хорошо, то есть для романа-дебюта, опубликованного в 1973 году, это означало, что она получила положительные отзывы и считается успешной. Мой второй роман находился в печати, а я (якобы) работала над третьим.

Во время паузы между партиями Тони поздравил меня с успехом моей книги и с тем, что будет следующая. Он сказал, что поражен тем, что я романист. Возможно, это было так. Или отчасти так. Однако же мужчины в последнее время научились говорить такое, желая перепихнуться.

А еще – поразительное совпадение! – он тоже писал книгу. Он переехал в Сан-Франциско, чтобы над ней работать, потому что здесь спокойнее, чем в Лос-Анджелесе, где почтальоны и мусорщики упорно теряли его письма и разбрасывали мусор в проезде за его домом. Это было неприятно, и не только потому, что затрудняло жизнь, но и потому, что он считал: этим парням следовало быть на его стороне. Это ведь их и их сыновей отправляли на войну, которую Тони пытался прекратить.

Он сказал, что, пока учился на инженера и управленца, мечтал стать писателем. Он сказал:

– В тюрьме я все время писал, когда только мог, пока охранники не отобрали у меня дневник, а потом еще избили за протест. После этого я писал только мысленно. Может, ты посмотришь на то, что я делаю. Просто на пару страниц. Это на самом деле не… художественно. Я не стремлюсь создать шедевр. Я просто пытаюсь отобразить это – то, что происходило во Вьетнаме, что я там видел.

Я не знала, что сказать. Мне подумалось, что мы начали говорить обо мне, а в итоге говорим о Тони. Я была начинающим писателем. Я понятия не имела, что делаю – не больше, чем когда бы то ни было, не больше, чем сейчас. У меня не было никаких советов, а меня уже просили читать чужие романы. Я пыталась найти отговорки, которые никого не обидели бы.

И все же мне польстило то, что Тони захотел показать мне свою книгу. Просьба героя о помощи означала, что я могу что-то сделать, внести какой-то вклад в ту борьбу, ради которой Тони уже стольким пожертвовал. Могу научить его построчному редактированию, если он сочтет это полезным. У меня была мысль, что приглашение посмотреть на его тексты было кодовой фразой о постели, но с Тони это было непонятно – и на тот момент не имело значения.