Затмение над рекой

Затмение над рекой

Говорят, что самое вкусное мороженное в мире делают в Бресте и продают у входа в одноименную крепость, которая помнит ещё славные битвы древности, но теперь, её образ жизни похож на её внешний вид: облезлый, с разбросанными где попало киосками с сувенирами и зданиями, которые, как кажется, вот-вот упадут на землю, и всё это трепетное великолепие незыблемости и мужества будет снесено в прах одним маленьких дуновением ветра – но это всё не происходит, и ты замечаешь, как начинаешь хотеть разрушения, и я ухожу от крепости по той же дороге, которой сюда пришёл, так и не сумев взять крепость, хотя, получил понимание, почему крепость было так трудно взять штурмом, когда так легко просто дать убить ей себя самой, что романтично для крепости, но для человека – убого, так как многие из них такие ничтожества, что даже самоубийства в их жизни ничего не изменит, хоть они и сами этого пока не понимают.

Я ещё помню, как бродил по улицам Города, напрасно пытаясь не заблудиться, когда заходил во все кофейни подряд, осматриваясь вокруг, страдая от бесконечного одиночества в толпе абсолютных, уже виденных незнакомцев, описывая всё, что происходило вокруг меня и как я это видел, как вспоминал о (лже)друзьях из прошлой жизни, покупая им подарки, меняя на масло икру, содранную с хлеба, но самое главное – не останавливаясь, а продолжая двигаться вперёд, в поисках того самого мгновения, пережив которое, можно смело умирать, хоть это и не обязательно, и можно продолжать жить, выпивая еспрессо за еспрессо в таких похожих и разных кофейнях, переживая в своём воображении судьбы таких разных и таких похожих людей, и мечтая, кашляя от смеха, и задыхаясь в слезах отчаяния, чтобы это поскорей закончилось, и что бы никогда не кончалось, ведь мало что романтичнее, нежели найти себя на улицах города, о чьём существовании не знал ещё три дня назад – разве что, обрести счастье на родине – хоть это и слишком скучно, поскольку не оставляет места для творчества.

Да, красивее этого может быть только осознание себя на велосипеде, проезжающего на полной скорости, на которую только хватает ног, в Беловежской Пуще, а потом выпивая чашечку отвратительного кофе по-польски, впрочем, сейчас – даже он не плох на вкус – а затем осознать, читая «Почтамт» Буковского, сидя в скоростном автобусе до Бреста, что так ни с кем не познакомился, да и нужно ли тебе это, когда ты здесь и сейчас, и у тебя всё путём – ведь долгая дорога только началась – и можно просто расслабиться, ловя мгновения, и не нужно здесь никаких людей, ни новых, ни старых, ведь в этот миг они для тебя лишь духи, так что, можно лишь вернуться в лоно цивилизации, не выпуская из рук «Почтамта», держа наготове Бродского, на полях произведений которого могут найти себе временное пристанище обрывки диких мыслей, витавших в облаках где-то на антисоветской Советской улице Бреста, в бока которой я смотрел с балкона третьего этажа, на всю соседнюю улицу слушая токийский джаз.

Затем, уже на третий день, когда времени на Город уже почти не осталось, можно увидеть видение его тени, но водитель просит поторапливаться и кто ты такой, чтобы ему перечить, ведь без него ты лишишься кусочка своей дороги, понять мудрёный смысл которой – я сам уже не в силах – так что, на долю маленьких людей остаётся лишь вспоминать о гибели тысяч частиц, предсмертные крики которых эхом отзовутся в воспоминаниях, которые тоже, со временем, померкнут и станут сном, когда-то виденным наяву, но теперь – потерянным навеки.

Всё не так уж грустно.

Всё так красиво.

Так красиво отдаляться всё дальше и дальше от места, где родился, приезжать в новый город, теперь уже – Гродно, о существовании которого ты узнал два дня назад и увидев его понять, что лучше бы уехать отсюда поскорей, а уже через полчаса захотеть остаться жить здесь навеки и встретить старость, разглядев город с другой стороны, заселившись в средневековую ночлежку-клоповник, зато в месте, где, по легендам, был раньше квартал чародеев, всю жизнь посвятившие тому, чтобы скрыть истину своего города от глаз новоприбывших, которым редко где рады по-настоящему во все времена, но однако находятся люди, которые с распростёртыми объятиями готовы помочь – но встреча с этими чудаками – дело большой удачи, которая, несмотря ни на что, раз в десять лет улыбается путнику, который хочет понять на конец, как тут быть.

Этот чудак берёт тебя в велосипедное приключение по затворкам и улицам Гродно, показывая тебе самые лакомые места старых и новых замков, от вида которых душа приходит в тот восторг, про который поэт напишет поэму, но я скажу просто – «и ничего не нужно больше» – ни слов, ни людей, ни смыслов.

Спустя два часа чудес, приходится расставаться и продолжать свой путь в одиночестве, от которого, впрочем, не так уж и плохо теперь, когда снова можешь менять чашки кофе как вдох и выдох.

Как по мне, то для человека, склонного к передозировке кофе вполне обычно заниматься такими житейскими делами, как создание миров.

Я написал «сорок семь разговоров о стене», которые я проводил сам с собой, имея в виду именно стены Гродно, которые, хоть и подозрительно похожи на самые обыкновенные стены, имеют внутри себя некое отличие, о котором я не говорю напрямик, но провожу ad marginem – водя читателя вокруг этого отличая, давая самым догадливым возможность игры проведённой внутри их сознаний, в которую я играю ежедневно; обвожу самого себя вокруг пальца до такой степени, что мне говорят: «Ты не похож на себя» и это правда, потому что самого себя я давно потерял где-то на тех улицах; возможно, он найдёт дорогу домой, но если нет – я обещаю, что буду скучать.

Ночью, когда последние занавес раскрыт, я возвращаюсь ко входу в свой мини-барак недалеко от центра, где сигарету за сигаретой тянет русский из Мурманска, совсем непохожий на тамошних жителей из-за своего исторического образования, свободы во нравах и качественной начитанностью; мы говорим с ним о политике наших столь разных и похожих стран – Украина, Россия – и куда всё это катится; о литературе и о будущем, пока в наш разговоров не вмешались двое поляков велосипедистов, прибывших сюда в один присест из самих пригородов Варшавы, которые тоже были не прочь поговорить о своей стране и о наших родинах.

Так уж вышло, что только в Белоруссии, в Гродно ночью, поляки, украинец и русский могут поговорить у ворот хостела о политике, пропаганде и чести, смешивая всё в одно так, что всякие отличия перестают существовать.

Так длилось часов до двух, пока все мы не отправились спать, а заснув, разошлись каждый в свою сторону, которой для меня была дорога на Минск и ни шагу назад – даже проливной дождь и наставшая после испепеляющая жара не могли меня остановить.

Башни Минска вынырнули из предвечернего тумана, покрывшего мрачные и древние белорусские леса с редко выступавшими европейскими поселениями на лугах; башни представляли собой монумент победы столицы надо всей остальной страной – лежавшей по ту сторону ворот новостроек, говоривших сами за себя: «Здесь кончается Белорусь и начинается Минск», а оставив их позади, понимаешь, что всё это снобистское достоинство было лишь маской, под которой город пытался скрыть свою тривиальность.

С автовокзала нас встретили третьи ворота города, ведущую в ту магическую его часть, попав в которую обычный турист видел бы лишь казино и кофени, да вывески «улица Кирова», но для знающих дело чиновников – это была пещерой, где они могли скрыть свои самые постыдные грехи; впрочем, и изрядно развлечься.

Поселившись в деревянный хостел «у самого края», начался тот период путешествия, о котором сложно говорить, отойдя от него хоть на шаг; однако, когда я проживал его наяву, я мог бы заключить, что эта секунда есть – сейчас же, даже эта аксиома требует доказательств.

Моя дневная половинка вдыхала ветры города во всех смыслах, пока вечерняя часть любовалась закатом на Немиге, после чего, преодолев километры расстояния, продолжала писать «Книгу Оранжевого», начатую ещё в Бресте, после чего, на этой остановке в пустыне, ко мне подошел молодой иранец с двумя кружками чая, за одну из которых, я проговорил с ним почти всю ночь, как в старых персидских сказок – а я ведь действительно в тот момент проводил параллель между ними, хоть тысячи километров отделяли нас от родины моего собеседника, сказочная Персия – существует не как точка на карте, выглядящая так, будто проживает период своего полового созревания, а в наших сознаниях – в той его части, что отвечает за чудеса наяву.

На велосипеде я прошел сквозь Минск и вернулся обратно, но только для того, чтобы утомлённым выпить чашечку кофе в лучшей, на мой скромный вкус, кофейне, где моё тело, без малого пробыло около двух часов.

В этот вечер, Немига была не так приветлива и не так нарядна, но чего большего я мог просить от неё, кроме как просто быть и дать мне на неё смотреть и пересматривать прошлое, застывшее на фотобумаге по скидке, будучи уже намного старше, чтобы затем взглянуть на небо на Лукоморьем и думать: «Я тут – и больше не буду там».

На следующий день, я летал над Витебском за руку с Шагалом, что правда, сначала, чисто бюрократически, пришлось пройти сквозь ворота вокзала с чином «из Минска», но это обстоятельство не сильно огорчало, так как давало мне повод скрыть свою сущность от всех, кто случайно на неё посмотрит – ведь обладая прикрытием туриста – многие выдуманные существа, сбежавшие из книги Борхеса, могли найти для себя покой – так как человек, на них глядящий, видел не существо, сотканную из магии, а пустое место.

Я люблю работать тёмными и тихими ночами на незнакомых кухнях, в незнакомых городах, не смотря на холод – ведь всегда можно скрыться за красным пледом, а для красоты можно добавить ещё и на скорую руку смастерённую корону – так можно если и не выдать себя за короля, обманув плиту с буфетом, но улучшить себе настроение ироничностью сложившейся ситуацией, возможность создать которую – я никогда не упускаю.

Выпивая чашку за чашкой, самым невозмутимым видом, на который только способен, я встречаю новый день на колёсах велосипеда в прогулке над Витебском, по тем местам, которыми вдохновлялся и которые вдыхал Шагал, создавая свои шедевры.

Говорят, что по вечерам, здесь происходят чудеса.

Чего стоит только суп пюре из зелёного горошка с беконом и мятой в кафе «Клюква» на улице Суворова – правда, песочный пирог с грушей и чашечка еспрессо в этом заведении заслуживают того, что бы написать о них роман.

Полоцк – город, который давно забыл самого себя и существует теперь только в собственной полудрёме, в которую погружается каждый новоприбывший сразу сойдя с автобуса или поезда и думать он может не о его старине, внешне мало чем проявляющейся, не о его университете, а о том, что бы либо заснуть и не проснуться, либо уехать отсюда и больше не вернуться.

Это один из тех городов, которые я не выношу из-за их мещанской, скучной тяжести – даже не заслуженной; он скрытый за полями ещё менее приветливыми городами – я сбежал от него и хоть мне не на что жаловаться, надеюсь, никогда больше мне не придётся оказаться в этих краях.

Через город Могилёв течёт моя родна река Днепр – я остановился у неё буквально на несколько минут, подумав: «Где-то там, далеко, река натыкается на поставленную перед ней стену, возведённую людьми – и там – между полем битвы между цивилизацией и рекой – мой дом», но очень быстро, я развернул велосипед в обратную сторону и вернулся в старый город.

Босоногий музыкант играл на гитаре старый добрые рок-песни вроде «Smell like teen spirit», вокруг которого, с небо в чашках кофе, собрались бородатые чудаки, кивающие в ритм музыке, которую слышали сотни раз, среди которых была пара молодых людей во всём белом – парень и девушка – оба с солнечными волосами; а на заднем плане, во дворе им в спину смотрели молодые люди-готы – парень и девушка – в чёрной одежде и с чёрными волосами – это контраст могилёвских улиц, переходящих в молчаливые, старые дворы.

В маленькой могилёвской кофейне в старом городе нет музыкальных колонок – там всегда играет старый граммофон – пластинки популярных советских и американских рок-групп восьмидесятых, а под эту музыку молодой художник с чашкой кофе и метровыми дредами подымает голову на новопоприбывшего посетителя и узнаёт в нём своего старого друга.

Он кричит ему, тот оборачивается и тоже рад его видеть – он садится к нему и начинают говорить: «Как долго мы не виделись?» «Года три» «Ты кем сейчас работаешь?» «Я живу в Минске, я – художник и вот приехал на родину на пару дней, а ты» «Я тоже на выходные – я из Лондона – там я работаю юристом» «Вау».

И всё это происходило на моих глазах и я думал, как прекрасна эта встреча двух потерянных где-то вдалеке душ, которым вскоре вновь предстоит расстаться – может быть, на этот раз, уже навсегда; но это меня не касается – ведь скоро вечер и старые улицы обливаются светом; я съедаю бургер, в который раз вдоль и поперёк проходя через весь центральный квартал и перед самым уходом доказал неверующим, что через этот город – через Могилёв – течёт Днепр.

В Гомеле я был уже настолько сонным, что дальше пары кварталов вглубь города у меня пройти уже не хватало сил, поэтому, я лишь воспользовался возможностью наблюдать, как здесь протекает жизнь: он не желает ничего замечать вокруг себя, сосредоточившись на самом себе, Гомель всю свою энергию обратил на то, чтобы гнать кровь своих жителей по бесконечным улицам, переходящим одну в другую, как отражение в зеркале, похожи, но направленные в другой бок.

Луцк был случайной неожиданностью, но одной из тех, которые рад был получить, даже не смотря на трудности, которые могут возникнуть если не на физическом, то на ментальном уровне общения дорожного бродяги со вставшим на его пути городе, который может стать как и приютом, так и местом, откуда будет хотеться сбежать, при том, как можно быстрее, как это происходит обычно с посёлками городского типа на бескрайних просторах славянского мира, который по своему определению не очень рад незнакомцам и готов сопротивляться им даже самыми запретными приёмами, такими как болезни и необъяснимое, гнетущее чувство одиночества и отчуждённости.

Я уже начал опасаться, что Луцк как раз один из таки неприветливых городов, когда столкнулся с этим городом впервые и выражение его лица не отражало ничего, кроме самого обычного равнодушия и не то, что бы сильного, но желания, что бы этот турист не надолго задерживался здесь; но я ошибся, потому что за этой маской серости скрывалась чуть ли не материнская забота и теплота, так жизненно необходимая на севере – то, что с первого вида казалось таким неприветливым, на самом деле, стремилось только к тому, что бы помочь тебе, но тайно, чтобы ты не узнал, а то – Луцк слишком стеснительный, чтобы открыто принимать благодарности, но я раскусил его, когда увидел того маленького котёнка во дворе кофейни, в которую заехал, как это обычно бывает, чтобы отдохнуть от странствий по городу на измученных двух колёсах арендованного велосипеда.

В тот миг, я понял всё – и Луцк стал одним из моих любимых городов, хоть и доставил он мне не мало страданий.

Такие впечатления должно разбавлять менее приятными, каким для меня был соседний с Луцком город Ровно, которые хоть и разделяет всего-то километров двести или того меньше, но ощущения, как от двух противоположных друг другу миров, так как в отличие от Луцка – Ровно город невыносимой тяжести, грубости, но зато, даже здесь можно найти оазисы и места благодати, такие как одно кафе в центре, резко отличающееся от всего остального города именно своей свежестью – это единственное место в городе, где подают улиток в сливочном соусе.

У стен Луцкого замка были сумерки – за ними лежал далёкий, непостижимый мир, в который я не решался войти.

Я мог лишь в последний раз вдохнуть этот воздух, оглядеть всё вокруг и со спокойным сердцем уйти прочь, зная, впрочем, что всегда могу вернуться обратно.

Львов – последняя станция по пути домой, был как всегда не тем, каким я запомнил его в последний раз – конечно, дома, улицы, перекрёстки – это всё осталось на местах; думаю, разница заключалась во мне самом, потому что каждый раз, когда мой разум пересекает черту города, я понимаю, что повзрослел, что стал другим.

Поезд провёл меня сквозь сотни километров пустоты и оставалось только вспоминать те бесчисленные мгновения счастья и новых знакомств, таких важных для человека, день ото дня проживавшего одну и ту же жизнь.

Это – одна маленькая моя жизнь, которую я провёл наедине с дорогой, музыкой и книгами.

Это было волшебно.

И это не повторится вновь…