Ловцы книг. Волна вероятности

Лейн, лето 1-го года Этера

За невысоким алым забором в детском саду на Дивной четверо мальчишек и две девчонки (трое бывших взрослых мужчин и три бывшие женщины, они еще не забыли себя такими, хотя вполне понимают, что все изменилось; двое помнят, что сознательно выбрали, кем родиться, остальным было все равно). Все лежат в больших удобных колясках для долгих прогулок, и только одна девчонка качается в подвешенном на трехсотлетнем платане крошечном гамаке, который потребовала в ультимативной форме, пригрозив, что в коляске будет крайне противно и громко орать. (Наяву она пока говорить не умеет, но это вообще не проблема, когда можешь присниться маме, внятно объяснить, чего хочешь, и пообещать никогда, ни за что на свете не вываливаться из гамака.)

С точки зрения стороннего наблюдателя, если он сам не младенец, дети молчат. На самом деле они сейчас оживленно беседуют, не задействуя пока не развившийся речевой аппарат. Это похоже на разговоры в Тёнси; Шала Хан (Самуил), окажись он здесь, довольно много бы понял. Или тот же Ший Корай Аранах. Но эти двое и все остальные, кто способен понять разговоры младенцев, в их сады никогда не заходят, чтобы им не мешать. Даже взрослым не нравится, когда их подслушивают незнакомцы, а у детей гораздо больше секретов и тайн.

Двухмесячный (в Лейне, где нет понятия «месяц», сказали бы, что ему примерно шесть-семь декад) мальчишка, родившийся здесь уже в восемнадцатый раз и неописуемо этим довольный, молчит остальным что-то вроде: «Ну, ребята, мы в Лейне. Ура! Я здесь уже жил и нарочно вернулся, как у вас получилось, не знаю. Но это вы правильно сделали, молодцы. Ух, как тут здорово! Сами увидите. Отличная у нас будет жизнь!»

«Забавно, – молчит девчонка, которая качается в гамаке, – что я тебя, кажется, узнаю. Старик, который рыбачил на пирсе за Каменным пляжем, а под вечер варил на костре уху в здоровенном зеленом котле и угощал всех желающих. Верно? Это же ты?»

«Было такое, – соглашается тот. – Ну ничего себе! Никогда не слышал, что можно старых знакомых в новой жизни узнать».

«Сам в шоке, – молчит девчонка. – Наверное, дело в моей подготовке. Все-таки я Ловец. А может, дело в твоей ухе? Незабываемая! Мы с друзьями специально на Каменный пляж ходили, потому что такой вкуснятины не сыскать ни в одном кабаке».

«Да, уха у меня была что надо, – самодовольно молчит мальчишка. – Старинный рыбацкий рецепт. Заскучал, когда вышел в отставку, и придумал себе развлечение. А так-то я был инженером-наладчиком городских осветительных систем. Теперь, наверное, стану поваром. Или танцором, если будут способности. А может, Ловцом получится? Я об этом во всех жизнях, которые помню, мечтал, но ни разу не уродился настоящим адрэле, сила слова у меня всегда была так себе. А еще я хотел бы стать летчиком. И научиться водить поезда. Ух, глаза разбегаются! У меня желаний больше, чем дней в столетии. Но ничего, все успею попробовать. Я умею рождаться в Лейне, еще много жизней тут проживу».

Другой мальчишка, которому трех декад не исполнилось, его впервые привезли в детский сад, молчит с еще большим восторгом: «Ну и дела! Как же так? Я про Лейн прочитала в книжке, когда лежала в больнице. Такое слово красивое. И невозможное зеркальное небо. Оно мне потом даже снилось несколько раз. Думала, как же жалко, что это просто писательская фантазия! А оказалось, вообще не фантазия. Я здесь родилась. За что мне такое счастье? Не понимаю! Я была обыкновенная. Без особых талантов и не красавица. Все вокруг говорили, что с ужасным характером. Но я согласна не понимать».

«Значит, внимание так хорошо зацепилось за наше зеркальное небо, – объясняет девчонка из гамака. – Внимание – великое дело, особенно в смерти. Как веревка у альпиниста, зацепился, и р-р-р-раз!.. Меня удивляет другое: что про наш Лейн было в книжке написано. Интересно, откуда писатель из потусторонней реальности о нас узнал?»

Третий мальчишка улыбается, глядя в зеркальное небо, молчит: «Да, в Лейне круто, это я уже понял. Здесь никогда не воюют. Вообще никто и ни с кем! У меня добрый папа и два старших брата, от меня им пока никакой пользы, одни расходы и хлопоты, но они все равно меня любят, просто так, за то, что я у них есть. Причем я же был совершенно уверен, после смерти ничего не бывает, „сорок райских кругов веселья“ – пустые россказни, чтобы дураки не боялись умирать на войне. Но оказалось, еще как бывает! Причем не „круги веселья“ какие-то непонятные, а просто хорошая новая жизнь, – и добавляет, обращаясь к девчонке, которая качается в гамаке: – Все как ты обещал, когда нас убивали. Не знаю, как ты это сделал, но спасибо, век не забуду. Ты великий волшебник и настоящий друг».

Девчонка молчит, отвечая: «Да я тоже не знаю. Просто я никогда не бросаю друзей в беде. Вот и сказал: „Держись за меня, не теряй из виду, я собираюсь родиться в хорошем месте“. Ну и ты молодец, вцепился как клещ. И у нас с тобой получилось! Но как оно получилось, я сам толком не понял, было не до того. Поскорее бы вырасти и разобраться, как все в смерти устроено! И научиться помогать нормальным чувакам вроде нас рождаться не где попало, а только в хороших местах. Я теперь думаю, это самое важное дело на свете. Важнее даже любви и книг».

Девчонка, которая здесь старше всех, она родилась еще в прошлом году, поздней осенью, молчит: «Ты такая хорошая! Хочешь помогать и спасать. Ты – настоящая добрая фея, лучше, чем в сказках. Давай, когда вырастем, будем дружить».

Девчонка из гамака молчит: «Да, интересно было бы потом подружиться. С тобой и со всеми, раз уж мы встретились в самом начале пути. Говорят, вырастая, дети все забывают, но лично я не намерена ничего забывать! Надо будет присниться маме, попросить, чтобы с вашими взрослыми телефонами обменялась. А то как потом друг друга искать?»

Мальчишка, который все это время очень тихо лежал в своей бирюзовой коляске, то есть он молчал-слушал, а не молчал-говорил, вдруг начинает молчать так пронзительно, что это похоже на крик: «Я бы лучше забыла! Так можно? Пожалуйста, мне очень-очень надо забыть!»

«Если хочешь, значит, забудешь, – молчит в гамаке девчонка. – Чтобы помнить прошлое, надо специально стараться. И то не факт, что получится. А так-то все все забудут как миленькие, когда научатся говорить. Все в порядке, не бойся. Ты теперь в Лейне. Здесь у всех хорошая жизнь, – и молчит для себя, как взрослые бормочут под нос, стараясь, чтобы никто не услышал: – Какие страшные бывают судьбы. Бедная девочка. Факин шит».

Лейн, Лето 1-го года Этера

Сарелика Та Митори проснулась за полчаса до полудня; поздновато, но сегодня у нее выходной. Генерал Бла Саваши, он же погибший первой весной Там Кин, в смысле дочка, любовь ее жизни, как бы он ни выглядел, кем бы она ни была, спала в точности, как всегда спал Там Кин: в самом центре кровати, голова между двух подушек, сверху – комок из всех одеял. И от этого сразу становится очень смешно и немножко больно. Или наоборот.

Но Сарелика Та Митори научилась справляться с болью. «Что больно, это даже и хорошо, – говорит она себе каждое утро. – Там Кин со мной, но он не такой, как раньше, нашего общего прошлого больше нет и уже никогда не будет. Не горевать о такой потере – безумие, как бы хороша ни была наша новая жизнь».

– Поспи еще немножко, пожалуйста, – сказала она дочке. – Дай мне кофе в одиночестве молча попить.

Девчонка демонстративно зарылась в одеяла. Дескать, делать мне больше нечего – просыпаться в такую рань! Там Кин тоже прикидывался засоней, чтобы ей по утрам не мешать.

– Ты лучше всех в мире, – сказала Сарелика Та Митори. – Была и есть. То есть был.

Когда допивала первую чашку кофе (по утрам обязательно надо две), не увидела, поди разгляди сквозь заросли, а только почувствовала, что у калитки кто-то стоит. Обычно по утрам Сарелике Та Митори плевать, кто там стоит у калитки. Постоит и дальше пойдет! Если так уж приспичило повидаться, надо было заранее позвонить. Но сейчас она, сама себе удивляясь, крикнула:

– Я отсюда не вижу, кто ты. Но если ко мне, заходи.

– Собирался сперва дождаться, пока ты допьешь кофе, а уже потом постучаться, – улыбнулся Ший Корай Аранах.

Вот уж кого она не ожидала увидеть! Ший Корай Аранах не ходит в гости без приглашения. Он и с приглашениями не то чтобы ходит. Разве что к самым близким друзьям. А близко они никогда не дружили, просто были знакомы, ровно настолько, чтобы улыбаться при встрече и желать друг другу хорошего дня.

– Прости, что так бесцеремонно вломился, – сказал Ший Корай Аранах. – Я сам обычно сплю до полудня, а потом еще долго с большим удовольствием никуда не иду. Но сегодня меня натурально подбросило в восемь, что ли, утра. От ощущения, что меня срочно хочет увидеть Там Кин… не Там Кин, твоя дочка. Прости, я не знаю, как ее называть.

– Да я сама не знаю, – вздохнула Сарелика Та Митори и налила ему кофе, благо несколько чистых чашек на всякий случай всегда стоят на веранде, никуда не надо за ними ходить. – Не могу дать ей ни имя, ни даже прозвище. Пусть сама как-нибудь выкручивается, когда подрастет и заговорит… Погоди. Ты сказал, она так сильно тебя хочет увидеть, что ты из-за этого подскочил спозаранку? Ну и дела! Хотя, вообще-то, он может. В смысле, она. Регулярно мне снится. Но не для того, чтобы предаться воспоминаниям, обняться и порыдать. А по делу. «Купи коляску, куда тебе такую тяжесть таскать на руках», «не надо меня наряжать, как принцессу, я себя чувствую полной дурой в вышивках и кружевах», «ты вообще сама пробовала эту кашу, которую пытаешься в меня запихать?» В последний раз ультимативным тоном потребовала купить ей гамак. Гамак, ты только подумай! Пообещал никогда из него не вываливаться. То есть пообещала. Она.

– Вот молодец! – восхитился Ший Корай Аранах. – Понимает, что в жизни действительно важно. Я бы тоже потребовал. Не для того мы на свет рождались, чтобы лишаться гамака!

– Ты вот смеешься, – снова вздохнула Сарелика Та Митори. – А я, представляешь, теперь беспокоюсь, что она все-таки вывалится из этого чертова гамака. Мало ли что во сне обещала. Я когда-то читала философа, имя не помню, но очень известного, просто у меня ужасная память на имена; неважно, главное, он утверждает, будто во сне мы вполне способны соврать. И судя по тому, что это словами записано, а автор потом прожил очень долго, он, вероятно, прав.

– Габи Шу Эритана, – кивнул Ший Корай Аранах. – Трактат «О легком дыхании сновидений». Но насчет его правоты я совсем не уверен. У него же там буквально перед каждым утверждением обязательно вставлено: «Я предполагаю», «мне кажется вполне допустимым», «возможно». Как, собственно, в гуманитарных науках и принято. Элементарная техника безопасности. Что угодно можно с такими формулировками написать.

– Ну может быть, – легко согласилась Сарелика Та Митори. – В любом случае, гамак уже куплен. И девчонка, когда мы дома, проводит в нем добрую половину дня. А я волнуюсь. Тоже, знаешь, интересное ощущение! Раньше я ни о ком особо не беспокоилась. Что будет, то будет. Фаталисткой была!

– Да, – подтвердил Ший Корай Аранах. – Дети сбивают с толку. Особенно младенцы. Поди поверь, что у такого маленького и беспомощного уже есть судьба! Ну ничего не поделаешь, поживи пока беспокойной, раз иначе не получается. Со временем это обычно проходит. По крайней мере, так говорят.

– Пойду принесу девчонку, – сказала Сарелика Та Митори. – Пусть принимает гостя, раз сама позвала! Если задержимся, не серчай. Значит, я ее одеваю, а она протестует и требует все поменять. Проблема! Ей не нравятся детские вещи. Вообще никакие. Ее, конечно, можно понять.

– Еще бы, – улыбнулся Ший Корай Аранах. – Я бы на месте Там Кина тоже протестовал!

Однако Сарелика Та Митори вернулась буквально через минуту с круглолицей черноглазой девочкой на руках. Отдала ее Ший Корай Аранаху, сказала:

– Она согласилась идти в пижаме. Видно, что очень тебя ждала.

– Так пижама отличная, – одобрил Ший Корай Аранах. – Зеленая! С мухоморами! Сам бы такую носил. Причем не дома, а отправляясь с визитами, как парадный костюм.

– Для взрослых тоже такие бывают, – заметила Сарелика Та Митори. – Купи обязательно, тебе пойдет. Пойду сварю нам еще кофе. И сделаю бутерброды, если найду из чего.

Она ушла, а Ший Корай Аранах остался с девочкой на руках. «Глазищи в точности, как у Там Кина, такие чернющие, что даже зрачков не видно», – подумал он. А вслух сказал:

– Ты очень крутая. Нет слов. Что я могу для тебя сделать?

И почти услышал голос Там Кина, который сказал: «Я хочу все помнить. Ничего не забыть». На самом деле не голос, конечно, девчонка просто подумала, но так громко и четко, что не только опытный старый адрэле, а кто угодно услышал бы. Хотя черт его знает, может, и нет. Сложно, будучи Ший Корай Аранахом, правильно оценить возможности обычных людей.

– Ты и в этой жизни великой силы адрэле, – сказал Ший Корай Аранах. – Похоже, даже сильнее, чем прежде был. Естественно, ты ничего не забудешь! Какие проблемы. Причем не потому, что я сейчас произнес это вслух. И без меня обошлась бы. Твоей воли достаточно. Но ты все равно молодец, что меня позвала. Вместе легче настоять на своем; вместе все легче! Всегда меня зови, не стесняйся. Давай сразу договоримся, что в твоей новой жизни мы – друзья.

Девчонка кивнула, серьезно, как взрослая. И крепко вцепилась в Ший Корай Аранаха. Считай, обняла.

Когда вернулась Сарелика Та Митори, варившая кофе на самом медленном, какой только можно сделать, огне, чтобы не подслушивать разговоры, за возможность подслушать которые она бы все отдала, но нельзя, все имеют право на секреты и тайны, тем более эти двое; так вот, когда она наконец вернулась с кофейником и бутербродами с джемом, больше ничего подходящего для завтрака не нашла, ее дочка буквально висела на шее Ший Корай Аранаха, а он так аккуратно и ловко ее придерживал, словно уже самолично вырастил кучу своих малышей.

– Мы решили, что будем друзьями, – объявил Ший Корай Аранах. – Шустрая у тебя девчонка! Уверен, что еще никому в ее возрасте не удавалось свести дружбу с большими мальчишками из другого двора. За это не корми ее, пожалуйста, кашей. Вообще никакой, включая ту якобы супервкусную, которую ты вчера из лавки домой принесла. Это, просила передать твоя дочка, культурный штамп и невежественное заблуждение, будто все дети непременно должны есть кашу. Она не должна!

– Так она за этим тебя позвала? – изумилась Сарелика Та Митори. – Я не понимала, что проблема с кашей настолько серьезная. Дорогая, прости!

– Не только за этим, – улыбнулся Ший Корай Аранах. – Но все остальное пусть рассказывает сама, когда станет постарше. Ты уж как-нибудь потерпи.

• Что мы знаем об этой книге?

Что, как мы уже не раз говорили, она пишет себя сама. И если кому-нибудь показалось, будто это просто красивая фраза, метафора вдохновения, то нет, не она. А констатация факта. Этот ваш автор – всего лишь секретарша с блокнотом, записывает все, что начальство (книга) велит.

В частности, он (автор, я) вообще не планировал писать о девчонке, которой родился лично ему (то есть автору, мне) незнакомый Там Кин, о чьей смерти и новом рождении было рассказано в первом томе только потому, что это показалось удачным поводом поговорить о том, как иногда трагически погибают Ловцы и почти всемогущий Большой Издательский Совет ничего не может с этим поделать. И заодно рассказать, как умирают жители Сообщества Девяноста Иллюзий и как они снова потом рождаются; понятно, что настолько быстро и у кого сами выбрали – изредка и не все, но так тоже бывает, и это, ну, интересно. Как минимум мне.

Короче, не было у автора намерения и дальше следить за Там Кином, в смысле девчонкой, которой он стал. Но кто его (меня, автора) спрашивает! Уж точно не книга с Там Кином. Эти двое у меня за спиной сговорились, у них теперь куча идей. Мы решили, хотим, нам надо, так что пиши давай!

Вильнюс, февраль 2021 года

Дана (боже, как же я скучаю по «Крепости»!) потрясенно смотрит на пластиковую коробку-сердце, набитую спелой клубникой, такой ароматной, что пахнет на все помещение, хотя упаковку пока никто не открыл.

– Только без паники, – говорит ей Артур. – Я не чокнулся. Просто сегодня в супермаркете скидки на все товары с символикой дня влюбленных. Потому что Валентин был вчера и закончился, сердечки больше никому не нужны.

– Ничего страшного, – наконец отвечает Дана. – В смысле спасибо. Шикарный подарок! Пахнет – убиться вообще.

– Вот не надо, пожалуйста, – нестройным хором говорят ей клиенты, то есть завсегдатаи «Крепости»; короче, друзья. – Даже не вздумай, зачем убиваться, скоро весна. К тому же ты обещала сделать гренки с остатками пармезана и еще не доварила глинтвейн.

– Ай, глинтвейн же! – восклицает Артур и одним суперменским прыжком оказывается возле плиты, хотя только что стоял на пороге. Выключает огонь под кастрюлей и сообщает взволнованной публике: – Нормально, не закипел.

Все с облегчением выдыхают, только Дана пожимает плечами:

– Нашли о чем волноваться. Эта кастрюля умнее всех нас вместе взятых. Умеет аккуратно варить.

Ну, кстати, да. Поначалу у Даны регулярно случались накладки. То кофе сбежит, то глинтвейн закипит и навеки утратит содержавшийся в вине алкоголь, то бутерброды в духовке преступно зажарятся до состояния сухарей. Потому что – ну какой из Даны, к чертям, ресторатор («Лучший в мире!» – возмущенно орут завсегдатаи «Крепости» и настоятельно требуют черным по белому записать их вердикт). Собственно, я и не спорю, просто когда постоянно отвлекаешься на разговоры, сплетни, воспоминания, тосты, шутки и смех, сложно уследить за готовкой. А если на все это не отвлекаться, сразу становится непонятно, зачем тебе вообще нужен бар. Поэтому я погрешу против истины, если скажу, будто Дана со временем стала внимательней. Нет, не стала! Но за ее готовкой теперь присматривают кастрюли. У них просто другого выхода нет. С такой хозяйкой не захочешь, а встанешь на путь стремительной эволюции, будь ты хоть трижды посуда. И начнешь духовно расти.

– Клубника душистая, но не особенно сладкая, – тем временем говорит Дана, надкусив красивую ягоду. – Короче, в глинтвейн – в самый раз. В кастрюлю бросать не буду, лучше положу каждому в кружку, разомну и залью горячим. Так, сколько нас?

Артур тут же принимается считать, смешно растопырив пальцы:

– С нами восемь… или все-таки девять? Может быть, даже десять. Сейчас!

Дверь «Крепости» открывается, в помещение врывается облако морозного пара – холодный в этом году февраль. А в конце января вообще были ночи, когда температура падала ниже минус двадцати. «Как будто, – сердилась Дана, – в небесную канцелярию пробрались сволочи из правительства и добавили к карантинным мерам морозы, чтобы уж точно все живое в городе извести». «В наших краях, – неизменно смеясь, отвечала ей на это Юрате, – просто принято так. Когда у людей начинается полный треш, зимы становятся гораздо холодней, чем обычно. Но это не жестокость, а милосердие: если станет совсем уж невмоготу, просто выпей бутылку водки на улице, на морозе легко умирать». Редкий случай, когда Юратины шутки Дане не нравились. Впрочем, Юрате и не шутила. Просто ее милосердие вот так проявляется: самую страшную правду она всегда говорит, смеясь.

«Ладно, пусть шутит, не шутит, как хочет, – думает Дана. – Лишь бы была. И приходила сюда почаще… Так, собственно, вот же она!»

Еще никого, ничего не видно, но счастливая Дана восклицает: «Юратичка!» – и облако морозного пара отвечает: «Ага».

Но вместо Юрате в «Крепость» заходит какой-то темнокожий мальчишка, по виду – типичный студент. В такой тонкой куртке, что смотреть невозможно. И, конечно, без шапки на светло-русых (шикарно покрашенных, совершенно как натуральные, – одобрительно отмечают Дана с Наирой, остальные в этом вопросе не разбираются) кудрях. И в демисезонных кроссовках, из которых торчат тонкие голые щиколотки. При том что, если верить термометру, на улице сейчас минус восемь, а если своим ощущениям – ледяной скандинавский мифический ад.

– У нас проблема, – объявляет Юрате, входя вслед за ним. – Это Лийс; впрочем, сам-то он как раз не проблема, а мой друг и гость. Плохо только, что Лийс – не Снегурочка. А одет – сами видите как. Поэтому срочно налейте ему чего-то горячего. А потом будем думать, во что его одевать. Потому что нам, согласно моему режиссерскому замыслу, предстоит ночная пробежка по улицам. Километров на пять.

Лийс (он поначалу думал, что в сложившихся обстоятельствах уместней использовать священное имя Лаорги, но Юрате ему объяснила, что в баре будут ее друзья, все как один отличные, поэтому третье легкое имя идеально для них подойдет); так вот, Лийс сейчас едва понимает, что происходит, так сильно замерз. С одной стороны, интересный опыт, а с другой… э-э-э… чересчур интересный! Не факт, что было так уж необходимо его получать. «Ну, сам дурак, – в который раз говорит себе Лийс (Лаорги). – Привык за годы работы к частичному воплощению, когда тебе до фени окружающая среда. Просто забыл, что если воплощаешься полностью, надо одеваться по погоде, причем не домашней, а местной. Пришел сюда в чем попало, а здесь шуба нужна! И валенки. И шапка с ушами. И рукавицы. И два шарфа… а лучше три».

Кто-то усаживает его на стул, вручает здоровенную кружку, говорит: «Осторожно, пей по чуть-чуть, горячо». Лийс, глубоко впечатленный полнотой своего воплощения и остротой ощущений (морозом – особенно), не пытается спорить: «Да что мне сделается», – а благоразумно отпивает совсем небольшой глоток.