Обжора-хохотун

© Макс Фрай, текст

© ООО «Издательство АСТ», 2016

…all these moments will be lost in time…

После полудня зарядил пестрый дождь. Струи у него вовсе не разноцветные, как можно подумать из-за названия, а просто разной температуры, ледяные, теплые и горячие – не кипяток, конечно, не ошпарят, а все-таки без зонта в такую погоду лучше не выходить.

Зонт в доме всего один, зато зеркальный. Франк когда-то побывал в городе, где в моде зеркальные зонты, захотел такой же, купил самый большой и сам оклеил его осколками маленьких зеркал, которые Триша по его просьбе сперва дюжинами скупала в галантерейных лавках, а потом аккуратно разбивала на кусочки, сложив в полотняный мешок и ласково постукивая молотком, почти плача от сочувствия, приговаривала: «Ничего, мои хорошие, потерпите, зато какая потом интересная будет у вас жизнь! Много-много разных отражений, это гораздо лучше, чем одно и то же лицо изо дня в день».

Франк за все время воспользовался зонтом раз пять, причем ходил с ним не в город, а по каким-то своим таинственным делам, о которых никогда ничего толком не рассказывает. А Триша чувствует ответственность перед зонтом, вернее, перед разбитыми зеркалами, которым когда-то пообещала интересную жизнь. И поэтому регулярно их выгуливает, иногда даже в хорошую погоду берет зонт с собой и раскрывает его на рыночной площади, на вершине горы, где живет Алиса, на заросшем розами и ежевикой островке у Короткого моста или в Поднебесном кафе, устроенном на крыше самого высокого дома – отражайте на здоровье.

А уж в дождливую погоду Триша просто обязана выйти из дома с зонтом. Отлынивать от прогулки нельзя. То есть можно, конечно, но совестно. Поэтому приходится надевать высокие непромокаемые сапоги, босиком-то под пестрым дождем только плясать сподручно, потому что пяткам то нестерпимо холодно, то, напротив, горячо – поневоле станешь подпрыгивать столь резво, что марионетки из соседней лавки уставятся на тебя с завистью, а их хозяйка, тетушка Уши Йоши, с жалостью, уж ей-то известно, что по доброй воле так никто не скачет.

Сапоги Триша не любит и поэтому никогда не помнит, куда их задевала. И не понимает, какой логикой руководствовалась, когда спрятала левый сапог в шкаф, а правый… Куда она сунула правый – ответ на этот вопрос неведом даже Франку, который знает все на свете (и кое-что во тьме, – добавил бы он сам). Поэтому сейчас Франк сидит за столом и с неподдельным интересом наблюдает, как Триша носится по дому в одном сапоге, со сложенным зеркальным зонтом под мышкой. Она и сама не отказалась бы поглядеть, как это выглядит со стороны. Судя по выражению лица Франка, захватывающее зрелище.

– Вспомнила! – сама себе не веря, восклицает Триша. – Вспомнила! Сейчас!

Она выскакивает в коридор так стремительно, что тень ее испуганно шарахается от дверного косяка – нет уж, лучше я тут подожду – и возвращается с победой, все еще в одном левом сапоге, но торжествующе размахивая его беглым близнецом.

– Ну конечно! Я же вазу из него сделала.

Опьяненная успехом, Триша говорит гораздо громче, чем обычно. Франк приподнимает бровь, всем своим видом изображая заинтересованность.

– Цветы, – объясняет Триша. – Не знаю, как называются. Белые и лиловые, на высоких стеблях. Помнишь? Красивые! Принесла их с рынка, и оказалось, все наши вазы для них слишком короткие. А кухонную посуду ты для букетов брать не велел. И я решила – поставлю в сапог. Они у меня как раз высокие. И непромокаемые. Значит, воду набрать можно. И набрала, и прекрасно стоял букет!

– Не сомневаюсь, – мягко говорит Франк. – На его месте кто угодно прекрасно стоял бы. В такой замечательной вазе что ж не постоять.

Трише ясно, что Франк над ней смеется. Но это совсем не обидно. Даже наоборот. Сразу чувствуешь себя полезной, вон какое хорошее дело сделала – целого Франка насмешила. Молодец, хорошая кошка, теперь можно и погулять.

– Я скоро вернусь, – говорит она. – По крайней мере, до ужина точно вернусь.

– Конечно, ты вернешься до ужина, – соглашается Франк. – Довольно затруднительно приготовить ужин, вернувшись после него. Даже у меня так не получается.

– Ой, а надо будет приготовить? Я думала, ты сам.

– Помощь мне сегодня не помешает. Клиентов я, если что, и без тебя покормлю, но если вечером сюда заявится гость, хотелось бы иметь под рукой что-нибудь этакое.

– Гость? Хорошо бы! Давно уже у нас никого не было. Я имею в виду, никоготакого.

– Никого, кто рассказывает истории, – кивает Франк. – Это непорядок.

– Я думала, Макс человек сто в гости позовет, – вздыхает Триша. – Или даже больше. Будут ходить и ходить, один за другим, пока твои пригласительные открытки не закончатся. А потом Макс попросит еще стопку, и ты, конечно, дашь. А ему, получается, никто не нужен?

– Нужен, не нужен – это он пусть сам разбирается. Я знаю одно: чтобы звать гостей, надо самому сидеть дома. А этот трюк удается Максу гораздо хуже прочих.

– Какой трюк?

– Я имел в виду, что наш друг не слишком преуспел в искусстве домоседства, – высокопарно говорит Франк. – Чего смеешься? Для него подолгу оставаться на одном месте – нелегкая задача. Впрочем, Макс делает некоторые успехи. По крайней мере, раз в несколько дней более-менее вовремя является к ужину. В его случае это примерно так же непросто, как для тебя – спать на потолочной балке.

– Ну, я вообще-то могу там спать, – напоминает Триша.

– Конечно, можешь. Но не делаешь. Потому что в кровати гораздо удобнее. Вот и ему…

– Гораздо удобнее не возвращаться домой к ужину? Надо же, – вздыхает Триша.

– И подружка у него такая же непоседа, – поразмыслив, добавляет Франк. – Очень удачно получилось.

– Меламори как раз не настоящая непоседа. Говорит, будь ее воля, первую дюжину лет путешествовала бы исключительно из нашего сада за мороженым и обратно. Но ты же сам видел, какой у нее начальник. Сказал – погуляла, и хватит. Ночуй где хочешь, да хоть на границе между светом и тенью, а на службу являться изволь.

– Да, с таким, пожалуй, не забалуешь, – соглашается Франк. – Ни в чужом пространстве, ни в ином времени не спрячешься, а уж за чертой, отделяющей сбывшееся от несбывшегося, и подавно не отсидишься. Да и где она теперь, эта черта. Если дальше так пойдет, сбудемся окончательно и бесповоротно. Ты как на это смотришь?

Триша не очень любит такие разговоры. Но на прямой вопрос надо отвечать.

– Я и так уже сбылась, давным-давно. Вот она я – теплая, твердая, с утра пирог ела и чай пила, а потом посуду помыла – тебе мало? И теперь стою тут в сбывшихся сапогах, со сбывшимся зонтиком, сама сбывшаяся от пяток до макушки, с тобой разговариваю вместо того, чтобы идти гулять, как собиралась… Интересно, а дождь не закончился, пока я обувалась?

– Какое там, – улыбается Франк.

Он прав. Пестрый дождь – это обычно надолго. Скорее всего, до ночи, а может быть, и до завтрашнего утра. Зато зонт, похоже, доволен.

– Смотри, – говорит ему Триша, – ты только смотри!

И прибавляет шагу, благо улица идет под уклон. Мимо лавки тетушки Уши Йоши, мимо дома неизвестного трубача – никто из соседей никогда его не видел, зато часто слышно, как он играет – мимо витрины портного Леонида, где стеклянные манекены приветливо машут прозрачными руками всякому прохожему, мимо Птичьей кондитерской – сорок сортов прекрасных крошек от пирожных и кексов! – мимо фонарной мастерской и художественной галереи, где сейчас красуются расписные мячи из холста, их создатель, лысый мужчина с мальчишеским лицом и большими сильными руками, перед открытием выставки каждый день завтракал в «Кофейной гуще», а теперь куда-то пропал. А вот здесь можно свернуть направо, в переулок, где только сады за невысокими оградами, и перейти на бег, тогда в осколках зеркал отразятся не цветы и не листья, а густой зеленый ветер, им должно понравиться, думает Триша, мне бы точно понравилось, если бы я была зеркалом, или зеркальным зонтом, или просто человеком, бегущим с раскрытым зеркальным зонтом в руках… эй, но я сейчас и есть такой человек! Окончательно и бесповоротно сбывшийся человек, что бы там ни говорил Франк. Везет же мне!

Триша смеется от полноты чувств и, добежав до конца переулка, замедляет шаг. По этой людной улице надо идти не спеша и смотреть по сторонам, чтобы все увидеть, ничего не упустить. Женщина с лицом, сшитым из зеленой парчи, развешивает на бельевой веревке чьи-то старые, явно доставшиеся ей по случаю воспоминания, и правильно делает, всякая хорошая хозяйка знает, что под дождем они истончаются до прозрачности и становятся впору новому владельцу. Веселый старик в пижаме, расшитой звездами и полумесяцами, грызет кукурузный початок, укрывшись под навесом на веранде несуразного пестрого, словно бы из детских кубиков построенного дома. Уличный музыкант в прозрачной непромокаемой накидке до пят самозабвенно пляшет в самом центре глубокой лужи, ловко подставляет брызгам свой барабан, чтобы они отбивали ритм. Высокий небритый толстяк стоит посреди улицы, в левой руке у него большой черный зонт, в правой – маленький красный, под которым благодарно трепещет целое облако бабочек. Владельцы кафе спешно выносят на улицу бидоны и банки, запасают впрок сладкую дождевую воду – Трише-то хлопотать не приходится, у них с Франком в саду стоит бочка, такая огромная, что еще ни одному ливню не удалось наполнить ее до самых краев.

И дальше, дальше, к реке. По какому из мостов переходить на другой берег – вот вопрос, ответ на который никогда не известен заранее. На Садовом мосту сейчас все цветет, там витает аромат мокрой зелени и горького речного меда, на Птичьем щебечут говорливые стеклянные снегири, Веселый сплетен из толстых канатов и качается так, что поневоле ухватишься за перила, а на Рыночном сейчас наверняка натянули непромокаемые пестрые тенты и вовсю торгуют печеными орехами, мокрыми букетами, жареными колбасками и имбирным чаем. Поди тут выбери! И как же хорошо, что есть еще Безымянный мост, каменный, высокий, изогнутый, как подкова, ничем не украшенный, почти всегда пустой. С него открывается самый лучший вид на оба берега и на все остальные мосты сразу. Если бы Триша гуляла одна, она бы еще долго выбирала, но поскольку с нею охочий до зрелищ зонт, принять решение очень просто.

– Смотри, какое все, – говорит Триша, ступая на скользкие камни Безымянного моста. – Ты только посмотри! Это наш берег, там больше садов, и дома построены из чего попало, добрая половина, похоже, просто приснилась своим владельцам, потому что я совершенно не представляю, как такое можно сделать руками. А на другом берегу дома высокие и красивые, они немного похожи один на другой, зато на крышах цветная черепица, мне больше всего нравится синяя, а тебе?

Зонт молчит, но, похоже, ему тоже нравится синяя черепица и вообще все.

– Соседний мост, где много народу, – это Рыночный, мы с тобой по нему уже однажды ходили, – продолжает объяснять Триша. – А с другой стороны – Совиный, он узкий и очень красивый, но совы там не живые, а каменные, на своих головах они держат перила. А это лодка Ари, я его немножко знаю, у него коса до земли и огромный белый кот с желтыми глазами, ходит за хозяином, как привязанный, они, похоже, никогда не расстаются. Надо же, не думала, что Ари в такой дождь станет кататься… А другая лодка я не знаю чья, но какая же красивая! Красная, и ящик с цветущими розами на корме, видишь? А это – видишь, там, далеко-далеко на вершине горы? – дом Алисы. Мы с тобой у нее уже были и еще пойдем обязательно. А это… Ой.

Та к увлеклась собственной болтовней, что врезалась в человека, стоящего у парапета. Смутилась ужасно, надо же, какая неуклюжая и рассеянная. Открыла было рот, чтобы извиниться, и только тогда узнала свою жертву. Обрадовалась, конечно, но и удивилась изрядно, и от растерянности затараторила, обращаясь к зонту.

– А это у нас Макс, который уже три дня подряд дома не показывался, даже к ужину не приходил. Вы с ним, как я понимаю, знакомы. По крайней мере, живете по соседству, а значит…

Она осеклась, сообразив, что говорить в такой ситуации следует все-таки не с зонтом, а с человеком.

– Как же ты в такой дождь без зонта гуляешь?

– А здесь нет дождя, – Макс говорит так тихо, что проще прочитать по губам, чем услышать. Растерянно моргает, как будто только что проснулся, смотрит на Тришу как на чужую, с доброжелательным, но отстраненным интересом. Дескать, кто это такой хороший к нам пришел?

– Ну как же нет, когда… – она вытягивает руку, чтобы подставить ладонь под горячие и ледяные капли, и растерянно умолкает на полуслове. Похоже,тут действительно нет дождя. Везде есть, вон как кипит под тугими струями река, сияют и трепещут мокрые камни моста, бегут пенные ручьи по тротуарам, но здесь, рядом с Максом, сухо, словно над ним тоже раскрыт зонт – невидимый и очень большой, метра три в диаметре.

– А можно рядом с тобой постоять? – Спрашивает Триша. – Или ты?.. Или я не?..

– Я не «или», и ты не «или», – улыбается Макс. – Можно. Все можно – здесь и сейчас, тебе.

– Все? Получается, спросить тоже можно? – уточняет Триша.

– Конечно. Только учти, ответов у меня немного. Хорошо если дюжина наберется – на все возможные вопросы. Хотя сейчас вполне можно было бы обойтись и одним – «не знаю».

Хитрый какой. Заранее выкрутился. Но упускать случай все равно глупо. Вдруг в последний момент передумает говорить «не знаю» и что-нибудь расскажет.

Триша даже прижмурилась от смущения – все-таки не привыкла она допросы учинять – и выпалила:

– А почему тебя в последнее время почти не видно?

– Не знаю! – бодро рапортует Макс.

Чего и следовало ожидать. Вот как с таким разговаривать?

– Не сердись, Триша. Я правда не знаю, почему меня в последнее время не видно. Может быть, ты просто смотришь куда-то не туда? А может быть, меня действительно нигде нет? А может быть, я, наоборот, есть – везде одновременно. И когда ты смотришь на крышу чужого дома, соседского кота, торговку луком или витрину обувной лавки, то видишь меня, но сама об этом не догадываешься.

Иногда Макса совершенно невозможно понять. Вроде бы не насмехается над Тришей, не обманывает ее, не хитрит, наоборот, старается что-то объяснить, но от его ответа все окончательно запутывается. Уж лучше бы промолчал или объявил, что его дела – это стррррашная-стррррашная тайна, и все были бы довольны, жили бы счастливо и умерли в один день, лопнув от любопытства.

– Не сердись, Триша, – повторяет Макс. – С некоторых пор я и себе-то ничего толком объяснить не могу – притом, что вроде бы прекрасно все понимаю, пока дело не доходит до слов. Со словами у меня сейчас неважные отношения. Нужных мне, похоже, вовсе нет в природе, а прочие разбегаются врассыпную, когда я зову их на помощь.

– Я не сержусь, – вздыхает Триша. – Если не можешь рассказать, почему домой так редко заходишь – ладно, я сама что-нибудь придумаю.

– А, ты об этом спрашиваешь? – с явным облегчением выдыхает Макс. – Я, видишь ли, понял твой вопрос буквально. Думал, меня трудно разглядеть…

Погоди, а разве я редко дома бываю? Мне казалось, каждый вечер прихожу к ужину, надоел уже вам с Франком хуже горькой редьки. Нет? Похоже, с чувством времени у меня сейчас тоже не все ладно. Ничего, скоро привыкну.

– Привыкнешь – к чему?

Макс хмурится, морщит лоб, рука его непроизвольно дергается, словно бы ловит разбегающиеся слова. И, похоже, поймал пару-тройку дезертиров, потому что принялся объяснять:

– К тому, что эта реальность стала такой плотной, хоть ножом ее режь и на хлеб клади, а хочешь, заселяй, как заново отстроенный дом – не смутными тенями и неразборчивыми голосами, а взаправдашними живыми людьми. И одновременно моя персональная реальность, обжитая и, как мне всегда казалось, надежная, становится все более зыбкой. Туман, обитающий в вашем саду, по сравнению с ней – почти камень; тени бывших жильцов в пустующих домах по сравнению со мной – благонадежнейшие обыватели. Прежде было наоборот, а теперь – так, как есть, и мне, пожалуй, нравится, только надо привыкнуть, научиться сохранять равновесие. Ничего, научусь. Куда я денусь… Не хмурься, Триша. Все это хорошие перемены. Ты даже не представляешь насколько. Впрочем, я и сам пока не представляю.

– Конечно, хорошие, – убежденно говорит Триша. – Не могу вообразить, чтобы перемены – и вдруг к худшему. Мне рассказывали, что так бывает, но я, знаешь, не верю.

– Правильно делаешь. А теперь, если хочешь, можешь волочь свою добычу домой. Добыча не против.

– Кто не против? Кого надо волочь?

– Меня, – смеется Макс. – Я твоя добыча. Уж поймала так поймала, прямо на мосту. Молодец, хорошая кошка.

– Если ты моя добыча, – поразмыслив, говорит Триша, – и если я молодец, тогда, пожалуй, сперва отволоку тебя на тот берег. Хочу погреться у огня и мороженого. В городе есть только одно место, где можно получить то и другое одновременно. Пойдешь со мной?

– Еще как пойду. Если это то кафе, о котором я думаю, там еще и ром в кофе подливают, не скупясь. Именно то, что мне сейчас требуется.

– А вот, например, гости, Макс, – говорит Триша. – Как же гости? Где они?

Камин, мороженое и кофе с ромом остались позади, зато впереди долгая прогулка под зонтом и наконец-то можно не раздумывать, выбирая мост, пусть Макс идет, как хочет, ужасно интересно, каков будет его путь домой. Но поговорить про гостей – это еще интереснее. Триша вон сколько времени удобного случая ждала.

– Где они? – Переспрашивает Макс. – Вот прямо сейчас? Даже и не знаю, что тебе сказать. Кто где, всяк на своем месте, как и мы с тобой. А что?

– Я имею в виду, почему к нам больше не приходят твои гости? Почему ты их не зовешь? Уже так долго…

– Долго? – Искренне удивляется Макс. – Надо же, я думал, всего несколько дней. Этот город сейчас отнимает все мое внимание, вот в чем, наверное, дело. К тому же по вечерам часто появляется Меламори, рассказывает новости, сплетни и слухи, и от этого у меня ощущение, что гости у нас практически всегда. У меня так точно.

– Ее новости даже мне слушать интересно, – кивает Триша. – Хотя я пока не всех ваших друзей знаю. Но никто не рассказываетнастоящие истории. И Франк не достает из шкафа свои часы, в них нет нужды. И не варит «Огненный рай», потому что этот рецепт для особых случаев. Уже очень, очень давно, Макс! Сил моих больше нет ждать.

– Об этом я как-то не подумал. Извини. Ладно, будет тебе гость, нынче же вечером. Свежий, веселый гость, благоухающий тайнами. К тому же кофе, насколько я помню, ему в свое время очень понравился. Решено, да будет так. Если уж я сегодня твоя добыча, надо стараться тебе угодить.

– Ура! – вопит Триша. – Ура, ура, ура!

На радостях пускается в пляс, размахивает руками, забыв, что зонт у них один на двоих, и сейчас Макс по ее милости остался без укрытия, стоит, ежится под ледяными и горячими струями, но не сердится и не жалуется, а смеется, глядя, как счастливая Триша скачет по мостовой.

– Надо было раньше напомнить, – говорит он. – Со мной можно не церемониться. Даже совершенно необходимо не церемониться, а то видишь как выходит, если меня оставить в покое.

– Прости, – говорит Триша, возвращая зонт на прежнее место. – Ох, прости. Ты же мокрый весь – из-за меня! Я думала, дождь над тобой никогда не идет, а он только на мосту не…

– Просто на мосту меня почти не было, – туманно объясняет Макс. – Так, бледная тень на дежурстве стояла, но ты ее углядела, молодец. Зато теперь, после кофе с ромом и твоей болтовни дождю очень даже есть кого мочить. Вот он и расстарался. Ничего, ничего, вода мне только на пользу, и горячая, и холодная, а уж обе сразу, да за шиворот – слов нет, как это было вовремя!

– Тогда ладно, – соглашается Триша.

Ей бы впору растеряться от таких объяснений, но рядом с Франком Триша поневоле привыкла к непонятным разговорам и тревожным намекам, от которых шерсть на загривке дыбом – встала бы, если бы еще росла. Не поняла – вот и хорошо, переспроси, коли охота, получив ответ, всю ночь подскакивать от всякого шороха, а лучше пропусти мимо ушей, потом когда-нибудь вспомнишь и, может быть, сама все поймешь. А если забудешь навсегда – считай, повезло.

Вот и сейчас она отметила про себя: Макс, похоже, доволен, что промок – а информацию про бледную тень выкинула из головы, пусть себе говорит, что хочет, я-то знаю, никакая он не тень и на мосту был самый настоящий, я же своими глазами видела и за руку его брала, ну.

Квартала три Триша прошла, приплясывая, потом спохватилась:

– Слушай, а как это – нынче вечером гость? Ты же должен сперва отправить открытку, пока еще она дойдет… Получается, завтра?

– Сказал сегодня – значит, сегодня, – в голосе Макса звучит не то твердость уверенного в своем могуществе чародея, не то самое обычное упрямство. Немного помолчав, он добавляет: – На самом деле открытку отправлять совершенно не обязательно, достаточно сказать: «Сегодня вечером у нас будет гость», – и он придет. В этом городе мне чужое колдовство ни к чему, даже без помощи Франка, как выяснилось, можно обойтись, хоть и думал я поначалу, что он-то и есть настоящий хозяин. А оказалось, здесь у меня все выходит само собой, стоит только захотеть. Но лучше все-таки сказать вслух. Не знаю, как ты, а я никогда не уверен, чего на самом деле хочу, поэтому точная формулировка не помешает.

– Правда? – недоверчиво спрашивает Триша. – Надо же. А вот я могу хоть сто раз кряду сказать: «Посуда будет помыта», – но пока не встану и сама ее не вымою, ничего не произойдет. И ладно бы только посуда…

– Зато ты хорошо знаешь, когда вышла из дома, помнишь, где была и что делала. И не рискуешь вернуться год спустя, не заметив, как он пролетел.

– Ну да. И что в этом особенного?

– Ничего. Но у меня, сама видишь, не всегда получается, – смеется Макс. И рассудительно добавляет: – Во всяком положении есть свои преимущества. Главное – не забывать ими наслаждаться.

– Я еще как наслаждаюсь, – кивает Триша. – А посуда – ну подумаешь, посуда. Мне совсем не трудно. Ни капельки.

– Дождь закончился, – говорит Макс. – Твой зонт не очень обидится, если я теперь из-под него выберусь?

– Он никогда не обижается. У моего зонта очень хороший характер. Почти как у тебя. И знаешь что? Если уж нет дождя, давай пойдем самой-самой длинной дорогой, чтобы… ну… ну…

– Чтобы не ждать вечера, а просто гулять? – Макс сразу ее раскусил. – И прийти домой попозже, обнаружить, что скопилась куча дел, непонятно, как все успеть, зато глядеть на часы и волноваться будет некогда, да?

Трише только и остается, что молча кивать.

– Я такую длинную дорогу к вашему дому знаю – ты удивишься, – тоном заговорщика шепчет Макс. – Но к вечеру все же будем на месте, – добавляет он, увидев в ее округлившихся глазах немой вопрос: «Неужели несколько лет идти будем?!»

До «Кофейной гущи» они добрались в самом начале сумерек, когда еще совсем светло, но по углам уже прячется синева, а вытянувшиеся тени становятся такими тонкими и прозрачными, что Триша старается двигаться плавно и осторожно, чтобы случайно их не порвать.

В кафе никого нет, хотя лампы уже зажгли и рядом с плитой стоит еще теплая джезва, а на столе возле окна – две пустые чашки и тарелка с рубиновыми крошками смородинового печенья. Похоже, клиенты ушли совсем недавно, а Франк – где же Франк?

– Ну конечно, – вслух говорит Триша и устремляется в сад. У нее такие новости, такие новости! Совершенно невозможно ждать.

Франк, оказывается, вынес из дома стулья, расставил их у самой туманной стены, уселся там, как зритель в кинотеатре, купивший билет в первый ряд, а рядом – вот сюрприз! – устроился их старый друг Ахум. Когда-то он был постоянным клиентом «Кофейной гущи», а потом стал заходить все реже. Зато приносил Трише в подарок зеленые прозрачные конфеты и лиловые драгоценные камни, рассказывал сказки о далеких землях, где бескрайние равнины усыпаны самоцветами как песком, а леденцы растут на деревьях и созрев, падают в реки, поэтому каждую осень речная вода зеленеет и становится кисло-сладкой.