Дагомея и дагомейцы, дневник двух миссий к королю Дагомеи

Приготовления к первой встрече с королём

Недалеко от королевской резиденции мы остановились у дома друга нашего переводчика, где надели полную форму, а затем двинулись дальше к тенистым деревьям, чтобы ждать прибытия кабуссиров, которым надлежало провести нас к королевскому присутствию. Позади нас расположились наши спутники, носильщики гамаков и толпа дагомейских зрителей. Примерно в четверти мили стояло огромное собрание кабуссиров и солдат с парадными зонтами, плоскими сверху и украшенными подобно китайским, и знамёнами всех цветов с самыми разнообразными изображениями. Помимо дагомейских штандартов, каждый из которых был украшен человеческим черепом, развевались национальные флаги Франции, Англии, Португалии и Бразилии, тогда как у каждого кабуссира имелся собственный вымпел.

Визиты кабуссиров и брата короля

Первым вождём, выступившим из этой пёстрой толпы кабуссиров, был Бох-пех, губернатор столицы, одетый в местную ткань, обёрнутую вокруг тела, в мягкую широкополую шляпу, с ожерельями из коралла и других бус и с красивым мечом. За ним шли его солдаты, несли его штандарт, парадный зонт и табурет, соответствующий рангу; последним следовал оркестр самой нестройной музыки. Дойдя до нашего места, он поклонился, затем трижды прошёл вокруг наших сидений справа налево, завершая каждый круг низким поклоном. На третьем круге он выстрелил из трёх мушкетов и исполнил короткий танец, после чего подошёл, пожал руки и сел на свой должностной табурет, который носитель поставил справа от меня. Ах-хох-пех, брат короля, и Гасех-дох, главный из кабуссиров Абомея, последовали за ним с такими же свитами и церемониями.

Когда все сели, часть королевского двора, у членов которой половина головы была выбрита, заняла место впереди и исполнила в нашу честь приветственный гимн. Они были нарядно одеты в алое с отделкой жёлтыми бусинами и другими украшениями, а головы покрывали серебряные шапочки, некоторые из которых отличались парой маленьких серебряных рогов, какие обычно носят в северных частях Африки, особенно в Абиссинии. В правой руке каждый держал плеть из конского хвоста, которой отбивал такт мелодии песнопения.

Затем выступил Пох-вех-су со своей группой людей, вооружённых мушкетонами; трижды пройдя вокруг нас, они дали салют. Пох-вех-су, как будет видно из последующего дневника, одновременно военный офицер, придворный шут и палач, причём последняя должность отнюдь не синекура. Как только мы закончили обычную церемонию распития за здоровье, мы сели в гамаки и, присоединившись к процессии позади кабуссиров и их свит, под стрельбу мушкетов, мушкетонов и коротких латунных пушек направились к дворцовой площади.

.

Представление королю во дворце Данге-ла-корде

Стены дворца Данге-ла-корде через каждые двадцать футов увенчаны человеческими черепами; многие из этих зловещих украшений разрушены временем или сброшены ветром. Счастливое предзнаменование! Их не заменяют. Дворцовая площадь была заполнена вооружёнными людьми, сидевшими на корточках; отполированные стволы их датских мушкетов поднимались, словно лес. Под крытыми соломой воротами находился король, окружённый ближайшими жёнами; по обе стороны сидели амазонки, все в форме, вооружённые и снаряжённые; а в центре площади на корточках разместились мужчины. Сотни знамён и зонтов оживляли зрелище, а непрерывная стрельба из больших пушек и ручного оружия усиливала возбуждение.

Подойдя к королевскому месту, мы остановились, тогда как кабуссиры склонились и поцеловали пыль. Пройдя перед троном, мы поклонились и трижды обошли площадь, причём кабуссиры каждый раз падали ниц, а мы повторяли поклоны всякий раз, когда проходили мимо королевского места. На третьем круге министры и кабуссиры выстроились в линию к королю; когда мы вышли из гамаков, король, до этого полулежавший, поднялся, сорок нестройных оркестров заиграли быстрый марш, загремели пушки, и все закричали, кроме министров и кабуссиров, которые распростёрлись и бросали себе на головы землю, пока мы подходили и пожимали королю руку.

Его Дагомейскому Величеству, королю Гезо, около сорока восьми лет; он красив, не имеет ничего от негритянского типа лица, а цвет его кожи на несколько оттенков светлее чёрного; внешность у него властная, выражение лица умное, хотя чрезвычайно суровое. В его гордости не может быть сомнения, ибо он ступает по земле так, будто она удостоена чести нести его. Если бы не лёгкое косоглазие, он был бы красивым мужчиной. В отличие от пёстрой одежды его министров, жён и кабуссиров всех цветов, обременённых коралловыми, золотыми, серебряными и латунными украшениями, король был одет просто: в свободное одеяние из жёлтого шёлка с прорезями в виде атласных звёзд и полумесяцев, мандингские сандалии и испанскую шляпу с золотым галуном; единственным украшением была небольшая золотая цепочка европейской работы.

Сев на стулья лицом к королевской циновке, мы вступили в обмен любезностями; король задал множество вопросов о нашей государыне и Англии, а затем о мистерах Фримене, Круикшанксе и Уиньетте, которые прежде нас бывали при его дворе. Затем поимённо представили министров, и мы все вместе выпили. После этого таким же образом были представлены около сорока кабуссиров.

Теперь нам указали на «английскую мать», и мы были поручены её заботам; устройство этой должности будет объяснено в дневнике Обычаев.

Смотр амазонок

Его Величество спросил, не желаю ли я увидеть смотр амазонок; я с радостью согласился, и он приказал вывести три полка. Расположение площади изменили: мужчины отошли назад, а для смотра обозначили квадрат. Один полк отличался белой шапочкой с двумя изображениями — синими аллигаторами, другой — синим крестом, третий — синей короной. Офицеров можно было узнать по коралловым ожерельям и лучшей одежде; каждый носил маленький кнут, которым они без стеснения пользовались, когда требовалось.

После осмотра они начали беспорядочную стрельбу, а время от времени некоторые выбегали из строя, подходили к подножию трона, обращались к королю, поднимали над головой мушкеты, затем возвращались и стреляли. Во время смотра министры собрались слева от короля. Справа находились несколько старших офицеров-амазонок в форме и аккуратном снаряжении, исполнявших обязанности при королевской особе: одна держала серебряную плевательницу, другая — королевскую шляпу, третья — булаву, красивую эбеновую трость, украшенную серебром; одна провозглашала завоевания дагомейской армии, а две другие, в качестве герольдов, трубили в длинные трубы, после чего громко перечисляли многочисленные имена Гезо, короля королей. Сразу позади короля под красивым малиново-золотым зонтом сидела «Светоч гарема»; вокруг неё находилось множество завистливых девушек, чья очередь на эту честь могла вскоре прийти. Их наряды были скорее пёстрыми, чем богатыми, украшенными кораллом и блестящими бусами.

Король предложил нам выпить, поднялся со стаканом в руке и коснулся им каждого из наших стаканов; тогда раздался пушечный салют, почти заглушённый криками толпы. Министры и кабуссиры танцевали, а евнухи и женщины держали перед королём полотнища. Мужчины не должны видеть, как король ест или пьёт.

Когда стрельба закончилась, нам представили Ахполпу-номех и Хи-тенга, полковников, и многих офицеров-амазонок, которые выпили за наше здоровье; в ответ я подарил им два бочонка рома. Затем представили вождя Дассы: он был пленником, отпущенным под честное слово, тем самым вождём, который невежливо обошёлся с мистером Дунканом во время его путешествий.

Мы простились; король в знак любезности проводил нас немного по дороге. Когда он вышел вперёд, вся толпа, как один человек, поднялась, выстрелила из мушкетов и закричала; поэтому грохот и шум были ужасающими. Затем они сомкнулись вокруг короля, пока оркестры играли быстрый марш. Когда мы достигли конца площади, он попрощался, пожал руки и трижды поочерёдно щёлкнул пальцами и большими пальцами наших рук. Свита майо продолжала стрелять, кричать, танцевать и петь всю дорогу до нашей резиденции в ограде майо — маленького аккуратного дома в уединённом месте, где во дворе росли два апельсиновых дерева и стояла кухня, благодаря чему дом был достаточно частным.

Ни один король не мог быть обходительнее или снисходительнее; однако во всём было заметно, что визит белых людей и пышность приёма забавляли его народ и в их глазах увеличивали величие самого короля. В дневнике Обычаев будет показано могущество этого короля; здесь достаточно сказать, что как военного вождя его боятся все соседи, а ужас, внушаемый его именем, является сильнейшей узой его власти и достигает гораздо большего, чем когда-либо могла бы сила его армии. Африканцы плохо умеют считать; и хотя память у них цепкая, числа они удерживают плохо, а свыше тысячи имеют о количестве лишь смутное представление. Эти солдаты, каждый год ходящие на войну, приобрели славу, которая при честном испытании вскоре оказалась бы незаслуженной.

Подарки королю. Беседа с королём

18 октября. Приготовив свой подарок, поскольку мистер Дункан сделал свой во время прежнего визита, я послал его королю с сообщением, что высадился неожиданно, но собрал небольшой подарок в Уиде. Он был милостиво принят. Я также послал небольшие дары мигану, первому министру, майо, великому визирю, камбуди, казначею, агау, главнокомандующему, и и-а-вал, «английской матери», с подобными посланиями.

Едва рассвело, как один за другим стали прибывать жезлы короля и всех заметных людей города, вплоть до Хи-ту-ги, королевского серебряных дел мастера, с вопросами о нашем здоровье. Каждый жезл несли два или три человека; поскольку каждому человеку требовался стакан неразбавленного рома и эти расспросы повторялись каждое утро, при долгом пребывании они превращаются в большую неприятность и большую статью расходов.

По приказу мы рано позавтракали и к восьми часам в полной форме находились на дворцовой площади, которая теперь была свободна. Майо тотчас оставил нас на обозрение собиравшейся толпы и ушёл доложить королю о нашем прибытии. Примерно через полчаса большие ворота распахнулись; пройдя внутренний двор, мы были введены в переднюю небольшой комнаты, украшенной военным оружием и снаряжением. На постели, покрытой очень красивой циновкой, полулежал король. В комнате на земле сидели женщины-министры; когда мы подошли и король поднялся, мужчины-министры — майо, камбуди, каупех и Тунуну — распростёрлись и поцеловали пыль. После рукопожатия мы сели, а министры поднялись из своего унизительного и отвратительного положения и заняли действительные места, без согласия которых король не может действовать. Необычайно, что, хотя миган и майо валяются в грязи в присутствии короля, объединившись, они фактически обладают большей властью, чем их царственный господин.

После множества любезностей Его Величество попросил меня прочитать письмо главнокомандующего. Я передал ему письмо, он сломал печать и вернул его мне. Затем я читал содержание по частям, чтобы переводчики могли лучше объяснять. Его Величество слушал внимательно, после чего объяснил, что при нём нет тех сановников, которые должны участвовать в столь серьёзном палавере, но, если я посещу его Обычаи, он даст ответ. Затем он продиктовал письмо главнокомандующему, в котором обещал ответить мне на Обычаях. Спросив, собираемся ли мы посетить рынок, он распорядился выдать нам десять «голов» каури для покупок.

Судьба доктора Диксона

Мистер Дункан спросил короля, может ли тот сообщить ему о судьбе доктора Диксона, спутника Клаппертона. Король рассказал следующее: «Доктор Диксон явился к моему двору в сопровождении покойного ча-ча, да Соузы, по просьбе которого я дал ему охрану из шестидесяти человек. После недолгого пребывания, во время которого он заболел лихорадкой и обрил голову, он отправился дальше. Когда они достигли границы, все, кроме четырёх человек, вернулись; остальные под начальством офицеров Ах-му-су, Ах-сок-ба и Бугбу сопровождали доктора Диксона через Чах в Нуфи, по дороге в Хауссу. После выхода из Нуфи всякий след потерялся, и с тех пор о них ничего не слышали». Затем король объяснил, что, как только мы уйдём, он отправится в Тенги совершить Обычай в память своей матери.

Выпив шампанского за здоровье короля Дагомеи и королевы Англии, мы попросили разрешения удалиться, весьма довольные необычностью встречи. Когда мы покинули дворцовые ворота, на площади едва можно было увидеть человека; но стоило королю выйти, как тысячи вооружённых людей бросились со всех сторон и собрались вокруг монарха, стреляя и крича. Вернувшись в дом нашего друга, мы переоделись, отправились на рынок и купили немного тканей пои, одежды и местных тканей.

Предание анагу

Близ рынка стоит памятник в ознаменование покорения Анагу. В Дагомее мало мест, где встречается камень; у анагу существовало предание, в которое они твёрдо верили, что когда их враги унесут камни, страна падёт. Дагомейцы завоевали их и исполнили пророчество, приказав всей армии, каждому солдату и человеку обоза, принести по большому камню. Почти все эти камни — гранит на разных стадиях образования. Несколько членов царской семьи нанесли нам визиты, не без ожидания и получения подарка.

Подарки от короля

19 октября. В шесть часов майо приказал поставить перед нашими воротами стол с вином и закусками, и нас пригласили слушать салют. После того как мы выпили за здоровье Его Величества, солдаты, расставленные вдоль дороги, закричали «ура», и был произведён королевский салют; за ним последовали два салюта по девять выстрелов — для меня и мистера Дункана. Во время королевского салюта мимо проходила группа царских жён, и вслед за престарелым министром нам пришлось покинуть весёлую праздничную сцену и спрятать наши униженные головы у стены!

Сразу после этого мы получили подарки Его Величества, каждому: быка, ткань, десять «голов» каури, один бочонок рома, один сосуд пальмового масла, одну калебасу муки, одну — местного мыла, одну — перца. Мадики, переводчику: две «головы» каури, две бутылки рома, одну козу, одну калебасу муки, один сосуд пальмового масла. Нарви: две «головы» каури и одну бутылку рома. Маджелике, главе сопровождающих: одну «голову» каури и одну бутылку рома. Нашим круменам: две «головы» каури; носильщикам гамаков: две «головы» и две бутылки рома. Кроме того, каждый день мы получали около двух бушелей пищи, пальмовое масло, мыло, даб-а-даб и прочее.

Мистер Дункан подарил королевскому ткачу прялку. У него ступня великана, и он необычайно неуклюж. Он редко отсутствовал хотя бы час, рвал нити, ремешки и прочее и выпивал ужасающее количество рома. Приходило много людей; некоторые приносили в подарок один-два ямса, но все требовали подарок взамен. Эти подарки — страшная неприятность: вся система построена на дарах, при этом каждый ожидает большего, по крайней мере равноценного, и никогда не бывает удовлетворён.

Мистер Дункан искусно играет на варгане; несколько его старых знакомых приходили со своими инструментами и просили новых уроков. Как быстро чернокожее ухо схватывает мелодию! Один человек, Атта, хорошо играет все старые шотландские напевы. Как ни странно это звучит для варварской африканской страны, женщины проходят мимо нашей двери, подобно галисийцам Лиссабона, выкрикивая: «Се-даг-хи-се!» — «сладкая вода, вода».

Близ дома майо находятся городские бойни. Мяса забивают достаточно много, если учесть, что чёрные народы обычно едят мало животной пищи, «разве только когда им не приходится за неё платить».

Случай с круменами. Наш отъезд

20 октября. Встали на рассвете и уложили вещи. Позавчера во двор вошёл крумен; поручив его своему главному крумену, я послал за майо. По какой-то небрежности человека упустили. Он на хорошем английском рассказал, что он и ещё один человек остались от команды английского торгового судна, потерпевшего крушение на побережье Попо, и были проданы в рабство. У меня не оставалось сомнений, что он принадлежит майо; тот столь же упорно отрицал всякое знание о нём и обещал его разыскать.

Сегодня утром, когда мы были готовы, майо прислал сказать, что мы можем ехать. Зная, что в его обязанности входит проводить нас, я ответил, что мы ждём его визита. В ответ он сообщил, что состоит при короле, а если мы желаем говорить с ним о круменах, их, когда найдут, отправят в вице-консульство. Опасаясь, что этих людей могут не признать британскими подданными, я счёл лучшим оставить вопрос на решение правительства, и мы уехали.

Мистер Дункан несколько дней чувствовал себя плохо, а сегодня проявились признаки дизентерии. Я прошёл пешком до Канна — весьма приятная прогулка, — и там мы остановились, чтобы собрать багаж и дать мистеру Дункану отдохнуть. Был рыночный день; на дорогах, ведущих к рынку, стояли сборщики налогов и требовали от пяти до десяти каури с каждого, кто нёс товары на продажу. Вокруг одной дворцовой стены, называемой Аллахвей, была протянута травяная верёвка: это фетиш против пожара.

Королевский суд

21 октября. Прибыли в Аллахбу, в четырнадцати милях от Канна, близ болот. Мистер Дункан очень нездоров. Днём моё внимание привлёк страшный шум; проверив, я увидел, что некоторые наши носильщики гамаков и жители города ведут словесную войну. Вскоре глава города ворвался между ними, распростёрся, поцеловал пыль и сел на корточки; спустя едва мгновение все мирно уселись на корточки. Нарви прибыл слишком поздно и в страшной ярости бросился на одного из носильщиков и основательно его избил, тогда как глава города кричал ему прекратить и говорил, что его поведение — неуважение к суду. Нарви отступил в толпу, молчаливый, но взбешённый зритель.

Причина была такова: мои крумены дали одному носильщику двенадцать нитей каури, чтобы купить большую курицу, а носильщик заплатил восемь. Женщина, узнав после того, как курицу уже убили, что было дано двенадцать, потребовала либо вернуть птицу, либо доплатить деньги. Возникла ссора; чтобы Нарви не забрал дело себе, глава города объявил королевский суд, единственным судьёй которого в своём округе является он сам. Несколько жителей выступили с речами и осудили поведение Нарви. После полного доказательства обвинения, принимая во внимание, что обвиняемый — слуга белого человека, его отпустили, обязав лишь уплатить женщине всю сумму. Судья снова поцеловал пыль, носильщики гамаков встали на колени и хлопнули в ладони в знак покорности, затем все поцеловали пыль и разошлись, и таким образом королевский суд был распущен.

Прибытие в Уайбу

22 октября. Достигли Уайбу, перейдя болото. Мы встретили человека, закутанного с головы до ног в ткань и находившегося под охраной. Стражники сказали мне, что он «болен». Увидев его, носильщики гамаков бросились в кусты и знаками велели мне сделать то же, а меня самого именем короля предупредили не приближаться. Это был либо преступник, отправленный под стражей в Абомей, либо захваченный раб; я склоняюсь к первому.

23 октября. Достигли Аллады; губернатор прислал мне в подарок двух кур, двенадцать яиц, шесть ямсов и немного чистой воды.

24 октября. Достигли Тори. Мистер Дункан очень болен. Я послал к британскому агенту с просьбой не давать салют при нашем прибытии. Посетил кабуссира, который вместе со служителями фетиша изготовлял стул.

25 октября. Прибыли в Уиду, в британский форт. Мистер Дункан сразу лёг в постель с болезнью, которую мы считали дизентерией и соответственно лечили.

Я посетил вице-короля, который распростёрся перед королевским жезлом.

Дом Жозе Мартинса

Сняв дом в городе, я едва успел удалиться туда, как с изумлением услышал двадцать один выстрел из британского форта; и ради чего же? В честь подарка, преподнесённого королю Доминго Жозе Мартинсом, — тридцати пуншонов рома: всего даров на сумму 5000 долларов королю, кабуссирам, семье покойного да Соузы и народу. На общественной площади открыли три бочки, чтобы толпа могла буквально купаться в роме.

26 октября. Доминго Жозе Мартинс прислал мистера ___, того самого «чёрного», о котором говорилось прежде, с приветствиями и предложением всего, чем располагает его дом. Синьор Тасинта де Родригес, мадейрский торговец, был очень любезен, помогая мне приготовлять лекарства для мистера Дункана.

27 октября. Я зашёл поблагодарить Мартинса. Его дом хорошо обставлен, но это лишь показной дом; сам он живёт в небольшом помещении рядом. У него большой европейский сад и прекрасная апельсиновая роща. Он любезно предоставил мне своих гребцов каноэ, и, поскольку у британской фактории своих не было, я поневоле с благодарностью принял предложение.

28 октября. Посетил вице-короля, чтобы проститься, намереваясь отплыть с прибытием первого военного корабля. После множества просьб о мелких предметах я на обратном пути попрощался; он объяснил, что сообщит королю о болезни мистера Дункана, и предложил туземных врачей и лекарства, если понадобятся, добавив: «Все вы, белые люди, врачи, и худший из вас лучше лучшего из чёрных». Выходя из его дома, где трава была очень высокой, я заметил в одном дюйме от своей ноги маленькую ящерицу с неподвижно устремлёнными глазами. Она не шевельнулась при моём приближении. В то же мгновение на неё бросилась кобра и, прежде чем я успел поднять трость, унесла её; довольно близкое соседство со смертью.

Колокола португальской католической церкви весело звонят. Какая жалость, что им не отвечают колокольчики более простого протестантского места богослужения! «Kingfisher» бросил якорь.

Отплытие из Уиды. Смерть мистера Дункана

29 октября. Связавшись с капитаном Херви, я принял его на берегу вместе с хирургом, который решил немедленно перевезти мистера Дункана на корабль. Достав каноэ, мы все погрузились, не без удовольствия снова оказавшись на воде. Бедный мистер Дункан, увидев столько старых друзей, встречавших его, поскольку он должен был плыть на «Kingfisher», приободрился и до конца дня казался почти выздоровевшим.

«Kingfisher» дал королевский салют в честь короля Дагомеи и в ответ на салют, произведённый в Абомее в честь Её Величества. Мистер Дункан опасно болен. В этот день прибыл корабль Её Величества «Bonetta», и я отплыл в Сьерра-Леоне; вскоре там, с прибытием приза, захваченного кораблём Её Величества «Kingfisher», я узнал, что через три дня после посадки на судно мистер Дункан пал жертвой своего приступа. Он умер от болезни печени, усугублённой ядом, вдохнутым при вскрытии лошади да Соузы. Он был чрезвычайно предприимчивым человеком и достоин памяти своих соотечественников.

Именно через этот приз, когда призовая команда перешла на борт, экипаж «Bonetta» тяжело пострадал от оспы; и после перехода через область пассатов к острову Вознесения мы прибыли к Уиде к тому времени, которое король назначил для своих Обычаев, описание которых составит предмет моих последующих дневников.

ЧАСТЬ III