Венеция, плывущая на гондоле. Путеводные очерки

Переводчик Владислав Васильевич Цылёв

Составитель Владислав Васильевич Цылёв

© Фрэнсис Хопкинсон Смит, 2026

© Владислав Васильевич Цылёв, перевод, 2026

© Владислав Васильевич Цылёв, составитель, 2026

ISBN 978-5-0069-2422-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Об авторе и его книге

От составителя и переводчика

Фрэнсис Хопкинсон Смит (1838—1915) был человеком необычайных способностей, сродни универсальным творцам эпохи Возрождения, и наибольшую известность приобрёл как инженер, художник и писатель. Он родился в Балтиморе и был внуком именитого художника, поэта и музыканта Фрэнсиса Хопкинсона, одного из подписантов Декларации независимости США.

После окончания Гражданской войны, так и не успев завершить инженерное образование, Фрэнсис младший провел первую часть своей карьеры на стройках века в Соединённых Штатах и отвечал за ряд крупных проектов, самым известным из которых стала закладка фундамента Статуи Свободы.

Фрэнсис Хопкинсон Смит, фото начала ХХ века

Одновременно он занимался и своим любимым делом – рисованием углем и акварелью. Когда выдавалось свободное лето, он проводил его за границей, – в живописнейших уголках Европы, а затем выставлял свои работы, которые пользовались неизменным успехом.

А вот свою карьеру писателя Хопкинсон Смит начал почти случайно, когда ему было уже за пятьдесят. Оказывается, этот осанистый инженер-художник с маршальскими усами, который производил впечатление, скорее, банкира или промышленника, обладал ещё одним незаурядным талантом – он был харизматическим рассказчиком и с блеском демонстрировал это на светских мероприятиях. Как писал один из его друзей: «Если когда-либо и существовал сияющий центр жизнерадостности и света, то это был он». Поэтому неудивительно, что Хопкинсон Смит решил использовать свой дар рассказчика и в письменной форме, когда издатель попросил его написать серию очерков к своим акварелям. В результате появились путевые книги по Испании, Голландии и Италии, которые принесли автору широкую известность как писателю.

Предлагаемая книга, известная под названием «Дни на гондоле», посвящена Венеции, этой восхитительной и неповторимой Невесте Моря, и представляет собой собрание своеобразных очерков-акварелей, в которых Хопкинсон Смит во всем своем блеске рассказчика предстаёт как художник слова. Его наблюдательный взгляд, тонкий юмор и благородное сердце, преисполненные любви к этому городу, будут сопровождать читателя на каждом шагу, как и гондольеры Эсперо и Джорджо, бродяга Луиджи, обедневший аристократ по прозвищу Профессор и другие колоритные персонажи, с которыми автора свела судьба в этом городе грёз и сновидений. С помощью пера и кисти он перенесёт читателя в захватывающее путешествие по венецианским каналам и лагунам, набережным и островам, узким улочкам и площадям, величественным соборам, пышным дворцам и нищенским лачугам.

Читатель познакомится с жизнью простых рыбаков и напыщенных аристократов, узнает забавные истории из дворцовых преданий и встретит единственную лошадь во всей Венеции, которая вызывает особую грусть.

Но самое главное – автор приглашает читателя разделить с ним восторг, граничащий с благоговением, перед «великолепием своей возлюбленной Госпожи, этой несравненной Богини Воздуха, Света и Напева» – с её магнетическими восходами и закатами, мерцающими звёздами и задумчивыми куполами, неспешным плеском тишины и задушевными ночными серенадами, перед которыми можно лишь застыть в восхищении или заплакать от счастья.

Ни одно перо не может передать эту красоту, ни одна кисть – ее цвет, ни один язык – ее восторг.

Прежде чем окунуться в увлекательное чтение, читателю стоит услышать ещё одно – «исповедальное» – признание автора, который в полной мере испытал это неописуемое – «священное» – чувство от «Её несравненного присутствия» :

Как бы вы ни оценивали это чувство, как бы ни принижали его или вовсе ни отвергали, факт остается фактом: стоит только ввести этот венецианский наркотик в ваши вены, и вы уже никогда не оправитесь. Тот же трепет охватывает вас при каждом проявлении ее удивительного очарования – и ранним утром, и в ослепительном сиянии полудня, и в прохладе угасающего дня, и в тихие ночные часы.

Это любимейшая Венеция, и другой такой нет!

Предисловие автора

На этих страницах я не задавался целью отобразить великолепие прошлого или исследовать многие животрепещущие вопросы, касающиеся настоящего этого удивительного Города Моря. Я также не осмеливался обсуждать чудеса его архитектуры, богатство литературы и искусства, а также растущее значение его торговли и промышленности.

Я довольствовался скорее той Венецией, которую вы видите в лучах летнего солнца – Венецией, которая поражает своим великолепием, когда вы причаливаете к ее водным воротам; которая восхищает своими красками, когда вы неспешно плывете вдоль Ривы; которая опьяняет своей музыкой, когда вы возлежите в своей гондоле, дрейфуя по бездыханной лагуне – Венецией дворцов, покрытых плесенью, причудливых кафе и арочных мостов; благовонного фимиама, прохладных, тускло освещенных церквей и безмолвных священников; мускулистых мужчин и грациозных женщин – Венецией света и жизни, моря, неба и напевных мелодий.

Никакое перо само по себе не сможет рассказать эту историю. Карандаш и палитра должны послужить важным подспорьем, чтобы полнее представить себе просторы ее площадей, безмятежность ее садов, очарование ее каналов и уличной жизни, беззаботную праздность ее жителей, поблекшую роскошь ее домов.

Если я и отвёл Венеции видное место среди городов мира, то лишь потому, что в наш эгоистичный, материально озабоченный, помешанный на деньгах век, жить в этом городе – радость, пусть даже всего один день: здесь песня ценится выше сольдо; здесь самый бедный нищий с улыбкой делится своей скудной корочкой хлеба; здесь доброта к ребёнку – привычка, а пренебрежение старостью – позор; это город, реликвии прошлого которого – уроки нашего будущего; где каждое полотно, камень и бронзовая скульптура свидетельствуют о величии, роскоши и вкусе, на совершенствование которых ушли тысячи лет, и которые разрушатся только через тысячу лет небрежения

Для каждого из моих соотечественников, любящих искусство, этот город должен стать Меккой; познать его досконально – значит познать всю красоту и романтику пятивекового наследия.

Прибытие

По-настоящему вы начинаете ощущать приближение Венеции, когда покидаете Милан. Едва поезд отъезжает от вокзала, как в голове уже всплывают все образы родом из вашего детства: огромные ряды белых дворцов, отвесно уходящих в воду; сказочные галеры, отражающиеся вверх дном в красных лагунах; купола и минареты, магазинчики, башни и шпили, храмы с причудливыми арками и тому подобное.

По мере того, как вы мчитесь в пыльном поезде, ваше воображение, подпитываемое воспоминаниями, взлетает на новые высоты. Вы ожидаете увидеть на пристани баржи, украшенные золотом, увешанные персидскими коврами, управляемые рабами, гребущими в два ряда, и развевающие редкие парчовые ткани в море синего цвета, раскрашенного как китайский фарфор.

К тому времени, как вы доберетесь до Вероны, ваш мысленный пейзаж снова изменится. Само название вызывает в памяти веселого любовника из «бала-маскарада», склянку с ядом и лунный свет, озаряющий деревянную гробницу на импровизированном кладбище. Вы инстинктивно оглядываетесь в поисках прекрасной Джульетты и ее няни. Здесь их полдюжины, таких же красивых веронок, в сопровождении бдительных дуэний, отправляющихся на поезде в Город у моря; но они вас не удовлетворяют. Вам нужна единственная – в облегающем белом атласном платье с длинным шлейфом, с поясом, усыпанным бриллиантами, и веером из страусиных перьев. Няня тоже должна быть – полнее, с высоким голосом, слегка сутулиться и угрожающе грозить пальцем, как на старых гравюрах в технике меццо-тинто, которые вы видели с изображением миссис Сиддонс или Пег Уоффингтон. Эта пара дульсиней на переднем сиденье, в шелковых накидках, с корзинкой для пикника и коробкой конфет, слишком современна и банальна для вас и вам не подойдет.

Когда вы приезжаете в Падую, а в поезд не садятся ни дож, ни инквизитор в горностаевой или черной мантии, вы начинаете беспокоиться. В голову закрадывается мучительное подозрение. А что, если Венеции на самом деле не существует? Так же, как не существует ни Робинзона Крузо, ни Пятницы; ни их частокола, ни маленького сада; ни Шахерезады, рассказывающей свои истории до глубокой арабской ночи; ни Санта-Клауса с оленями; ни Рип ван Винкля, преследуемого странными гномами в меховых шапочках. По мере того, как это подозрение усиливается, кровь стынет в ваших жилах, и по спине пробегают тысячи мурашек. Вы начинаете опасаться, что все эти наивные предания, все эти мечты и фантазии – это лишь одна из тысячи и одной лжи, которую вам рассказывали и в которую вы поверили с той далёкой поры, когда вы едва научились произносить слова по буквам.

Покинув Местре – последнюю станцию – вы чувствуете соленый воздух Адриатики сквозь открытое окно вагона. Мгновенно ваши надежды возрождаются. Вытянув шею, вы замечаете длинный, низкий, однообразный мост, а вдали, в фиолетовой дымке, – унылые очертания далекого города. Вы в изнеможении откидываетесь на спинку сидения. Да, вы знали это с самого начала. Все это – обман и мошенничество!

«Всем приготовиться к выходу. Венеция», – произносит кондуктор по-французски.

Ваш багаж тут же подхватывают и помогают вам выйти из вагона полдюжины носильщиков – хорошо одетых, вежливых, в плоских кепках с номерами. Вы поднимаете взгляд. Это похоже на все остальные вокзалы с тех пор, как вы покинули Париж – высокие, тусклые, задымленные, покрытые пылью, с мутными окнами и… Впрочем, вы уже ничему не удивляетесь. Вы не злитесь. Вы просто убиты горем. Еще один кумир вашего детства разбит; еще одна монета, которую жаждала ваша душа, прибита к стене вашего опыта – фальшивая!

«Сюда, к гондолам», – говорит носильщик. Он очень учтив. Если бы он был менее любезен, вы бы, возможно, нашли предлог, чтобы размозжить ему голову на выходе.

Вокзал заканчивается узким коридором. Все та же старая уловка: по обе стороны таможенники; человек с дыроколом пробивает билеты; ряды каких-то мужчин с латунными жетонами на рукавах, размером с аптекарские весы – вы думаете, это извозчики, с кнутами наготове – позже вы узнаете, что это лицензированные зазывалы гондольеров. Все они кричат, все стремятся утащить вас с собой. Вульгарная толпа!

Вскоре вы начинаете дышать свободнее. Впереди еще одна дверь, обрамляющая кусочек голубого неба. «По крайней мере, здесь светит солнце», – говорите вы себе. «Слава Богу хотя бы за это!»

«Сюда, синьор».

Один шаг – и вы на свету. Взгляните! Прямо у ваших ног, вниз к самой воде, спускается величественная лестница из мрамора. Её ступени заполнены толпой гондольеров, носильщиков, женщин с веерами в ярких платьях, священников, продавцов фруктов, водоносов и разносчиков. У кромки воды, и дальше, насколько хватает глаз до прекрасной мраморной церкви, стая гондол, словно чёрные лебеди, изящно скользит туда и обратно. За ними тянется двойная линия церквей и дворцов, обрамляющая сверкающую водную гладь. Над всем этим витает мягкая золотистая дымка, мерцание, полупрозрачность венецианского летнего заката.

Голова кружится – настолько сильным оказалось удивление, настолько чуждой вашему образу жизни и мечтам предстала реальность, – и вы бросаетесь на мягкие подушки уже ожидающей вас гондолы. Поворот запястья гондольера, – и вы устремляетесь в узкий канал. Теперь вас встречают запахи – сырые, прохладные, – это запахи отлива. Дворцы и склады заслоняют небо. Вы плывёте: под низкими мраморными мостами, облепленными людьми, лениво склонившимися над водой; вокруг сотен острых углов, чьи красные и жёлтые кирпичи изглажены тысячами проплывающих лодок; мимо открытых площадей, переполненных кипящей жизнью города. Тени сгущаются; воды мерцают, как искры разбитого сусального золота. Высоко в проёме вы мельком видите башню, розово-красную в угасающем свете; это Кампанила. Дальше вы проскальзываете под аркой, зависшей в воздухе и зажатой между двумя дворцами. Вы поднимаете взгляд, содрогаясь, и обводите очертания рокового Моста Вздохов. На мгновение всё погружается во мрак. Затем вы скользите в море опалов, аметистов и сапфиров.

Гондола останавливается у небольшой каменной лестницы, защищённой огромными полосатыми сине-красными столбами. Соседние гондолы высаживают пассажиров. Крепкий носильщик в золотых галунах поддерживает вашу гондолу, пока вы сходите.

«Комнаты господина полностью готовы. Они выходят окнами в сад; а та, что с балконом, нависает над водой».

Зал полон людей (это «Британия», лучший отель Венеции), они сидят за столиками, болтают или читают, потягивают кофе или едят мороженое. Из открытой двери доносится аромат цветов. Вы выходите, пересекаете сад, в сгущающихся тенях которого ощущается прохлада и свежесть, и входите в небольшую комнату, за которой начинается лестница. Вы поднимаетесь по ней и ступаете через уютные апартаменты, отодвигаете стеклянную дверь и оказываетесь на мраморном балконе.

Как же здесь тихо! Слышен лишь плеск воды о носовые изгибы гондол и шелест небольших волн у водных ступеней. Даже группы людей, сидящих за маленькими железными столиками внизу, частично скрытые цветущими олеандрами, переговариваются полушепотом.

Вы оглядываетесь вокруг – тишина наполняет вашу душу, мягкий воздух обволакивает вас – поверх цветущих олеандров, через мерцающую воду, над прекрасным куполом церкви Санта-Мария-делла-Салюте, сияющим, как огромная жемчужина в ясном вечернем свете. Нет, это не Венеция вашего детства; не мечта вашей юности. Она мягче, нежнее, спокойнее, изысканнее в своих неожиданных для вас гармониях.

Внезапно до вашего слуха доносится мелодия – мягкая, тихая. Она приближается, она все ближе. Вы наклоняетесь вперёд, перегнувшись через мраморные перила, чтобы уловить её смысл. Вдали, по поверхности прекрасного моря, плывёт крошечная лодка. Каждый взмах весла оставляет за собой дрожащую золотую нить. Вот она огибает большой красный буй и теряется за парусами лениво дрейфующего по течению люгера. Затем вся широкая водная гладь оглашается мелодией. В следующее мгновение она уже под вами – певец стоит, держа шляпу для ваших монет; хор сидит, с поднятыми, полными ожидания лицами.

В пустую шляпу вы высыпаете все свои мелкие монеты, ваши глаза полны слёз.

Дни на гондоле

Первое утро в Венеции! Конечно, это лето, а не зима. Эта прекрасная невеста моря особенно очаровательна, когда над ней склоняются ясные небеса, когда легкий туман мягко окутывает её, а лагуны у её ног сверкают, словно отполированное серебро. Когда красные олеандры гордо выставляют свои цветы над низкими, обветшалыми стенами; когда черные капюшоны зимних фельц убраны с трагетти, а гондолы щеголяют своими белыми навесами; когда лодки с дынями и безжизненными парусами лениво проплывают мимо, а над водой разносится пронзительный крик торговца фруктами; когда воздух пропитан, пронизан, наполнен до краев потоками солнечного света – дрожащего, яркого, сияющего; – света, который струится с неба, покрытого жемчугами, опалами и сапфирами; света, который заливает каждый старинный дворец жидким янтарем, пробуждая поцелуем каждую лепнину и убаюкивая каждую тень; света, который ласкает, а не обжигает, ослепляет, но не лишает зрения, освещает, излучает, прославляет каждый парус, башню и купол, – словом, с того самого момента, как великий бог Востока стряхивает капающую воду Адриатики со своего лица, пока он не скроется за пурпурными холмами Падуи.

Ах, эти мгновения утра! Как согревается сердце, и как кровь бежит по жилам, когда вновь проживаешь первое утро в Венеции – и свой первый день, проведённый в гондоле!

Вы вспоминаете, как стояли на балконе, выходящем в сад, когда заметили своего гондольера – гондольера, которого Джозеф, самый искусный из носильщиков, уже нанял для вас в ночь вашего прибытия.

В то первое утро вы только что встали с постели. На самом деле, вы едва ли провели в ней всю ночь. Вы заснули в вихре противоречивых эмоций. Полдюжины раз вы выходили на балкон, внезапно просыпаясь от того, что мимо проплывала какая-то музыкальная лодка, наполняя ночь мелодией, которая казалась в тысячу раз более чарующей в момент вашего очередного волнительного пробуждения – при свете сияющей луны и сверкающих водах внизу.

И вот, наконец, вы снова выходите на тот же самый балкон, с которого открывался вид на олеандры, магнолии и пальмы. Вы слышите звон ложек в чашках внизу и знаете, что кто-то из тех, кто встал пораньше, пьет свой кофе в густых кустах, но это не производит на вас никакого впечатления. Ваш взгляд прикован к прекрасному куполу церкви Салюте напротив; к бронзовой статуе богини Доганы, машущей своей вуалью в мягких дуновениях воздуха; к группе барж, пришвартованных к набережной, с ярко сияющими красными и желтыми парусами; к величественной башне Сан-Джорджо, резко выделяющейся на фоне восточного великолепия.

Теперь вы замечаете, как на гравийной дорожке внизу кто-то приподнимает шляпу и машет рукой в вашу сторону.

«В котором часу синьору нужна гондола?»

Вы вспоминаете его лицо, смуглое и солнечное, смеющиеся глаза, изгиб черных усов и то, как волнистые короткие волосы завивались вокруг его шеи и выбивались из-под его шляпы. На нем уже другой костюм, свежевыглаженный и белоснежный; свободная рубашка, широкий воротник с синей отделкой и брюки из парусины. На талии у него широкий синий пояс, концы которого свисают до колен. На шее – свободный шелковый шарф, настолько свободный, что вы замечаете широкую, мужественную грудь, мышцы шеи, наполовину скрытые полосатой рубашкой для гребли, покрывающей смуглую кожу.

В этом молодом человеке есть какая-то жизнерадостность, легкость, искорка, которая вдохновляет. Глядя ему в лицо, вы это чувствуете. Он – часть воздуха, солнечного света, аромата олеандров. Он принадлежит всему, что его окружает, и всё принадлежит ему. Его одежда, его манера поведения, даже то, как он держит шляпу, с первого взгляда показывают, что, хотя в данный момент он ваш слуга, во многом, что вы глубоко цените, он – ваш господин. Если бы у вас была его грудь и предплечье, его солнечный нрав, его прекрасное пищеварение и удовлетворенность жизнью, вы могли бы легко отдать половину всего своего имущества в качестве платы. Прожив с ним месяц и проникнувшись его духом, вы забудете обо всех этих различиях в отношениях между слугой и господином. Шесть франков в день, которые вы ему платите, покажутся лишь вашим вкладом в содержание гондолы; его доля – это его услуги. Проведя полночи на Лидо, пока он плавал рядом с вами, или проделав путь на лодке до Торчелло, или отслушав раннюю мессу в Сан-Розарио, расположенном выше к Джудекке, пока он стоит перед вами на коленях, положив свою шляпу на прохладный тротуар рядом с вашей, вы начинаете забывать даже о франках и захотите заполучить гондолу и все остальное себе, чтобы сделать его гостем и тем самым хоть как-то исполнить постоянно возрастающую обязанность гостеприимства, под которое он вас подводит. Вскоре вы начинаете понимать, что, несмотря на все ваши пожитки – богатство, превосходящее даже самые смелые мечты этого гондольера, – на самом деле, из вас двоих, он вас богаче. Он унаследовал всю эту славу дворцов, моря и неба со дня своего рождения и может жить в ней каждый час в году, без быстро угасающего кредита или приближающегося дня отплытия, которые могли бы омрачить его душу или испортить ему удовольствие. Когда настанет ваш роковой день и ваш чемодан будет собран, он будет стоять у водных лестниц вокзала, со шляпой в руке, со слезами на глазах, и когда один из господствующих демонов нашего века – Спешка – усилит свою хватку на вас, и вас вынесет через огромный Железный мост, и вы снова начнете ту жизнь, которую теперь ненавидите, еще до того, как доберетесь до Местре – если ваш гондольер хоть чуточку похож на моего гондольера Эсперо Горгони, которого я всем сердцем люблю, – вы найдете вашего гондольера на коленях в церкви рядом с вокзалом, шепчущего молитву о вашем безопасном путешествии через море и тратящего один из ваших жалких франков на освященные свечи, чтобы они горели, пока вы не доберетесь до дома.

Но вы не ответили своему гондольеру, который стоит на гравийной дорожке внизу, подняв глаза вверх.

«В какое время синьору понадобится гондола?»

Вы просыпаетесь от своих раздумий. Гондола? Да прямо сейчас! Как только вы проглотите кофе. Десять минут спустя вы, опираясь на согнутый локоть Джорджо, уже ступаете в его лодку.

Она не похожа ни на что другое, к чему когда-либо прикасались ваши ноги – такая податливая и в то же время такая прочная; такая мелкая и в то же время такая устойчивая; такая легкая, такая плавучая и такая располагающая к покою, отдыху и комфорту.

Как изящно она плывёт по воде! Как знающий лебедь, она склоняет голову, железный клинок носа, и скользит по груди Гранд-канала!

Вы останавливаетесь на мгновение, рассматривая длинное, узкое судно, сине-черное и серебристое в утреннем свете, такое же грациозное в своих изгибах, как птица; белый тент в средней части судна, задрапированный по бокам и сзади, мягкое, обтянутое кожей сиденье, уютные подушки и шелковую бахрому, а также шелковые шнуры, удерживающие причудливых львов из полированной латуни. Позади и на корме стоит ваш гондольер, легко и грациозно покачивающийся в такт веслу. Вы наклоняетесь, раздвигаете занавески и опускаетесь на подушки. Внезапно вас охватывает чувство благородной возвышенности. Никогда в жизни вас так великолепно не возили. Четверки, командорские двуколки и даже ландо в триумфальных шествиях с белыми лошадьми и плюмажами вам теперь кажутся скучными и обыденными. А здесь целая баржа, галеон, Буцентавр1, – в вашем полном распоряжении; бесшумный, бдительный, покорный вашей самой малейшей прихоти, послушный малейшему прикосновению. Вы парите между землей и небом. Вы чувствуете себя властелином, вышедшим подышать свежим воздухом: вас размещают, как раджу, обслуживают, как Клеопатру, и вы плывете, как дож. Вы господствуете в пространстве и повелеваете стихиями.

Джорджо же опирается на весло, с которого, словно роса, стекают миллионы бриллиантов.

«Куда теперь, синьор?»

Куда угодно, лишь бы под солнцем. Может, на площадь Пьяцца, а затем обогнуть Сан-Джорджо с его красной башней и величественным фасадом, а позже, когда удлинятся тени, отправиться в Общественный сад, и обратно домой в сумерках через Джудекку.

Эта пристань для гондол на Пьяцца, главная из венецианских стоянок, – ступень, мокрая и покрытая илом, ведущая в самое сердце города. Во истину – в сердце, ибо сама жизнь каждого канала, площади и улицы течет сквозь него нескончаемым потоком весь день и всю ночь напролет, – с первых проблесков рассвета до новых рассветов: кажется, в Венеции никто никогда не ложится спать. Вдоль и вблизи края этой пристани возвышаются самые роскошные образцы венецианской архитектуры. Сначала Королевские сады Королевского Дворца с мраморной балюстрадой и широкой лестницей, ведущей к воде; затем Библиотека с венцом из статуй, белых на фоне неба; затем две величественные колонны, без ворот, на Пьяццетте, украшенные изображениями Святого Феодора и Льва Венеции; и дальше, за краем Сан-Марко – Часовая башня и три больших флагштока; затем Дворец дожей, этот шедевр XV века; затем Тюрьма, с видом на Мост Вздохов, словно застывший в воздухе; затем широкий изгиб Ривы, теряющийся в полосе деревьев, затеняющих Общественный сад. И, наконец, над всем этим, если поднять взгляд, – величественная Кампанила, чудесная колокольня Сан-Марко, простая, без украшений, возвышенная, устремлённая ввысь, – ввысь, в безмятежное небо, где ее позолоченный ангел, величиной с человека, с распростертыми крыльями, сверкающий в утреннем солнце, – лишь золотая точка в синеве.