Великий Гэтсби
- -
- 100%
- +
Лошадей, само собой, больше не упоминали. Том и мисс Бейкер, разделённые несколькими футами сумерек, побрели обратно в библиотеку, словно на бдение у вполне осязаемого тела. А я, стараясь выглядеть приятно заинтересованным и слегка глуховатым, последовал за Дэйзи по цепочке соединённых веранд к переднему крыльцу. В его глубоком сумраке мы сели рядом на плетёную скамью.
Дэйзи обхватила лицо ладонями, будто ощупывая его прекрасную форму, и глаза её медленно уплыли в бархатные сумерки. Я видел, что её обуревают тревожные чувства, поэтому спросил о том, что показалось мне успокоительным: о её маленькой дочке.
— Мы с вами совсем не знаем друг друга, Ник, — вдруг сказала она. — Хоть мы и родственники. Вы не приехали на мою свадьбу.
— Я тогда ещё не вернулся с войны.
— Верно. — Она помедлила. — Ну так вот, Ник, мне пришлось очень туго, и я теперь циничная во всём.
Очевидно, у неё были на то причины. Я подождал, но она ничего не добавила, и спустя мгновение я довольно неловко вернулся к теме её дочери.
— Наверное, она уже говорит, и... ест, и всё прочее.
— О да. — Она рассеянно посмотрела на меня. — Слушайте, Ник, я расскажу, что я сказала, когда она родилась. Хотите послушать?
— Очень.
— Это покажет вам, что я теперь чувствую ко... всему. Ей не было и часа, а Том был бог знает где. Я очнулась от эфира с чувством полной заброшенности и сразу спросила у сестры, мальчик или девочка. Она сказала, что девочка, и я отвернулась и заплакала. «Ну и пусть, — сказала я, — я рада, что девочка. И надеюсь, она вырастет дурочкой: это лучшее, чем девочка может быть в этом мире, прекрасной маленькой дурочкой».
— Понимаете, я думаю, что всё вообще ужасно, — продолжала она убеждённо. — Все так думают, самые передовые люди. И я знаю. Я была везде, всё видела и всё делала. — Её глаза вызывающе метнулись по сторонам, совсем как у Тома, и она засмеялась с волнующим презрением. — Искушённая! Боже, какая я искушённая!
Едва её голос оборвался и перестал приковывать моё внимание и веру, я почувствовал глубинную неискренность сказанного. Мне стало не по себе, словно весь вечер был какой-то уловкой, чтобы выманить у меня сопереживание. Я подождал, и точно: спустя мгновение она посмотрела на меня с откровенной ухмылкой на прекрасном лице, словно заявила о своём членстве в весьма избранном тайном обществе, к которому принадлежат она и Том.
Внутри малиновая комната цвела светом. Том и мисс Бейкер сидели на разных концах длинного дивана, и она читала ему вслух из «Сатердей ивнинг пост», слова, журчащие и без интонации, сливались в убаюкивающий мотив. Свет лампы, яркий на его сапогах и тусклый на её волосах цвета осенней листвы, скользил по бумаге, пока она переворачивала страницу, дрогнув тонкими мышцами рук.
Когда мы вошли, она подняла руку и на мгновение заставила нас замолчать.
— Продолжение следует, — сказала она, бросая журнал на стол, — в нашем следующем номере.
Тело её напомнило о себе беспокойным движением колена, и она встала.
— Десять часов, — заметила она, будто найдя время на потолке. — Пора этой хорошей девочке ложиться спать.
— Джордан завтра играет в турнире, — пояснила Дэйзи, — в Уэстчестере.
— О... так вы Джордан Бейкер.
Теперь я понял, почему её лицо показалось знакомым: его приятное презрительное выражение смотрело на меня со многих глянцевых фотографий светской спортивной жизни в Эшвилле, Хот-Спрингсе и Палм-Бич. Я слышал о ней какую-то историю, критическую, неприятную, но какую именно, давно забыл.
— Спокойной ночи, — тихо сказала она. — Разбудите меня в восемь, хорошо?
— Если ты встанешь.
— Встану. Спокойной ночи, мистер Каррауэй. До скорого.
— Конечно, увидитесь, — подтвердила Дэйзи. — Я, пожалуй, даже устрою вам свадьбу. Приезжайте почаще, Ник, а я как-нибудь... ну... сведу вас. Знаете... запру вас нечаянно в бельевом шкафу и выпущу в море на лодке, и всё такое...
— Спокойной ночи, — крикнула мисс Бейкер с лестницы. — Я ни слова не слышала.
— Хорошая девушка, — сказал Том после паузы. — Не стоило бы её отпускать вот так разъезжать по стране.
— Кому не стоило бы? — холодно спросила Дэйзи.
— Её семье.
— Её семья — это одна тётка, которой примерно тысяча лет. Кроме того, Ник будет за ней присматривать, правда, Ник? Она будет проводить у нас много выходных этим летом. Думаю, домашняя обстановка пойдёт ей на пользу.
Дэйзи и Том на мгновение молча посмотрели друг на друга.
— Она из Нью-Йорка? — быстро спросил я.
— Из Луисвилла. Там прошло наше белое девичество. Наше прекрасное белое...
— Ты провела с Ником небольшую задушевную беседу на веранде? — вдруг потребовал Том.
— Провела? — Она посмотрела на меня. — Не могу вспомнить, но, кажется, мы говорили о нордической расе. Да, точно. Как-то само собой вышло, и не успеешь оглянуться...
— Не верь всему, что слышишь, Ник, — посоветовал он мне.
Я легко сказал, что ничего не слышал, и через несколько минут встал, чтобы ехать домой. Они проводили меня до двери и остановились рядом в приветливом квадрате света. Когда я завёл мотор, Дэйзи повелительно окликнула:
— Подождите!
— Я забыла спросить кое-что важное. Мы слышали, что вы помолвлены с девушкой на Западе.
— Верно, — любезно подтвердил Том. — Мы слышали, что вы помолвлены.
— Это клевета. Я слишком беден.
— Но мы это слышали, — настаивала Дэйзи, удивив меня тем, что снова раскрылась, как цветок. — Слышали от троих, так что это, должно быть, правда.
Разумеется, я знал, о чём они, но даже отдалённо помолвлен не был. То, что сплетня огласила наше оглашение, было одной из причин, почему я уехал на Восток. Нельзя же порвать со старым другом из-за слухов, и в то же время я не намеревался позволить слухам женить меня.
Их интерес меня отчасти тронул и сделал их менее недосягаемо богатыми. И всё же я ехал прочь смущённый и слегка раздосадованный. Мне казалось, что Дэйзи следовало бы выбежать из дома с ребёнком на руках, но, судя по всему, ничего подобного в её мыслях не было. Что до Тома, то тот факт, что у него «какая-то женщина в Нью-Йорке», удивил меня меньше, чем то, что его угнетала книга. Что-то заставляло его обгрызать края затхлых идей, будто его крепкий физический эгоизм больше не питал его властное сердце.
Уже наступил разгар лета на крышах придорожных трактиров и перед придорожными гаражами, где новые красные бензоколонки стояли в лужах света. Когда я добрался до своего поместья в Уэст-Эгге, я загнал машину в сарай и некоторое время посидел на заброшенном садовом катке во дворе. Ветер стих, оставив громкую, яркую ночь: в деревьях били крылья, а мехи земли раздували лягушек, полных жизни, и стоял неумолчный звук органа. Силуэт крадущейся кошки качнулся в лунном свете, и, повернув голову, чтобы проследить за ней, я увидел, что я не один. В пятидесяти футах от меня из тени соседского особняка вышла фигура и стояла, засунув руки в карманы, разглядывая серебряный перец звёзд. Что-то в его неторопливых движениях и в уверенной постановке ног на лужайке подсказывало, что это сам мистер Гэтсби вышел определить, какая доля наших небес принадлежит ему.
Я решил окликнуть его. Мисс Бейкер упоминала его за обедом, а этого хватило бы для знакомства. Но я не окликнул: он вдруг дал понять, что доволен одиночеством. Он странным образом протянул руки к тёмной воде, и, как ни далеко я был, я мог бы поклясться, что он дрожит. Невольно я взглянул в сторону моря и не различил ничего, кроме одного зелёного огонька, крошечного и далёкого, который мог быть концом причала. Когда я снова поискал глазами Гэтсби, он исчез, и я опять остался один в неспокойной темноте.
II
Примерно на полпути между Уэст-Эггом и Нью-Йорком автострада поспешно прижимается к железной дороге и четверть мили бежит вдоль неё, словно стараясь отшатнуться от некоего безотрадного клочка земли. Это Долина Пепла, фантастическая ферма, где пепел, как пшеница, растёт грядами, холмами и причудливыми садами; где он принимает форму домов, труб и восходящего дыма и, наконец, в порыве трансцендентного усилия, форму людей пепельного цвета, которые смутно бродят в порошковом воздухе, уже рассыпаясь на ходу. Время от времени по невидимой колее ползёт вереница серых вагонов, издаёт замогильный скрип и замирает, и тотчас пепельные люди роятся вокруг со свинцовыми лопатами, поднимая непроницаемую тучу, которая скрывает от вашего взора их тёмные труды.
Но над серой землёй и над судорогами унылой пыли, что бесконечно дрейфует над ней, спустя мгновение вы различаете глаза доктора Т. Дж. Экльбурга. Глаза доктора Т. Дж. Экльбурга голубые и гигантские: одна сетчатка в ярд высотой. Они смотрят не из лица, а из пары огромных жёлтых очков, оседлавших несуществующий нос. Очевидно, какой-то чудаковатый шутник-окулист водрузил их здесь, чтобы раздобреть на практике в округе Куинс, а потом и сам погрузился в вечную слепоту или попросту забыл о них и съехал. Но глаза его, слегка потускневшие от множества некрашенных дней под солнцем и дождём, продолжают думать свою думу над торжественной свалкой.
С одной стороны Долина Пепла ограничена мелкой вонючей речушкой, и когда разводной мост поднимают, пропуская баржи, пассажиры ожидающих поездов могут созерцать унылую картину до получаса. Остановка тут не бывает короче минуты, и именно благодаря ей я впервые встретил любовницу Тома Бьюкенена.
О том, что она у него есть, твердили повсюду, где его знали. Знакомых возмущало, что он появляется с ней в модных кафе и, оставив её за столиком, фланирует вокруг, болтая со всеми, кого знает. Мне было любопытно на неё взглянуть, но знакомиться я не стремился. И всё же познакомился. Как-то днём я ехал с Томом в Нью-Йорк на поезде, и когда мы встали у пепельных куч, он вскочил, схватил меня за локоть и буквально вытолкал из вагона.
— Выходим, — настаивал он. — Хочу познакомить тебя со своей девушкой.
Кажется, за завтраком он изрядно принял, и его решимость заполучить мою компанию граничила с насилием. Высокомерно подразумевалось, что в воскресный день мне всё равно нечем заняться.
Я последовал за ним через низкий побелённый железнодорожный забор, и мы прошли ярдов сто назад по дороге под неотступным взглядом доктора Экльбурга. Единственным зданием в пределах видимости был небольшой квартал из жёлтого кирпича на краю пустоши, этакая компактная Мэйн-стрит, обслуживающая эту пустошь и не примыкающая решительно ни к чему. Из трёх лавок одна сдавалась внаём, другая была круглосуточной закусочной, к которой вела тропа из пепла, а третья гаражом: «Ремонт. Джордж Б. Уилсон. Покупка и продажа автомобилей». Я вошёл за Томом внутрь.
Внутри было неприбыльно и голо; единственным видимым автомобилем был покрытый пылью остов «форда», скорчившийся в тёмном углу. Мне пришло в голову, что эта тень гаража, должно быть, просто ширма, а наверху скрыты роскошные и романтические апартаменты, но тут в дверях конторки возник сам хозяин, вытирая руки куском ветоши. Это был светловолосый, вялый человек, малокровный и слегка красивый. Увидев нас, он вспыхнул влажным проблеском надежды в светло-голубых глазах.
— Здорово, Уилсон, дружище, — сказал Том, весело хлопая его по плечу. — Как дела?
— Не жалуюсь, — ответил Уилсон без всякой убедительности. — Когда вы продадите мне ту машину?
— На следующей неделе; мой человек как раз с ней возится.
— Что-то медленно он работает, а?
— Нет, не медленно, — холодно сказал Том. — А если ты так считаешь, так, пожалуй, мне лучше продать её кому-нибудь другому.
— Я не то хотел сказать, — торопливо объяснил Уилсон. — Я только имел в виду...
Голос его угас, и Том нетерпеливо оглядел гараж. Потом я услышал шаги на лестнице, и через мгновение плотная фигура женщины заслонила свет в дверях конторки. Ей было за тридцать, она была слегка полновата, но носила своё тело чувственно, как умеют иные женщины. Лицо её над платьем из тёмно-синего крепдешина в горошек не содержало ни грани, ни отблеска красоты, но в ней сразу ощущалась жизненная сила, будто нервы её тела непрестанно тлели. Она медленно улыбнулась и, пройдя сквозь мужа, как сквозь привидение, пожала руку Тому, глядя ему прямо в глаза. Потом облизнула губы и, не оборачиваясь, сказала мужу мягким грубоватым голосом:
— Принёс бы стулья, что ли, чтобы люди могли сесть.
— О, конечно, — торопливо согласился Уилсон и направился в конторку, немедленно слившись с цементным цветом стен. Белая пепельная пыль вуалью лежала на его тёмном костюме и светлых волосах, как на всём вокруг, кроме его жены, которая подошла вплотную к Тому.
— Мне нужно тебя увидеть, — сказал Том напряжённо. — Садись на следующий поезд.
— Хорошо.
— Встречу тебя у газетного киоска на нижнем уровне.
Она кивнула и отошла от него как раз в тот момент, когда Джордж Уилсон вышел из конторки с двумя стульями.
Мы ждали её на дороге, вне поля зрения. Было за несколько дней до Четвёртого июля, и тощий серый итальянский мальчишка выкладывал в ряд вдоль путей петарды.
— Ужасное место, правда? — сказал Том, обменявшись хмурым взглядом с доктором Экльбургом.
— Кошмар.
— Ей полезно бывать вдали отсюда.
— А муж не возражает?
— Уилсон? Он думает, что она ездит навестить сестру в Нью-Йорк. Он такой болван, что не понимает, что он вообще жив.
Так Том Бьюкенен, его девушка и я отправились вместе в Нью-Йорк, или не совсем вместе, ибо миссис Уилсон благоразумно села в другой вагон. Столько уступки Том сделал чувствительности тех ист-эггцев, что могли оказаться в поезде.
Она сменила платье на коричневый набивной муслин, который туго обтянул её довольно широкие бёдра, когда Том помог ей сойти на перрон в Нью-Йорке. У киоска она купила номер «Городской болтовни» и киножурнал, а в вокзальной аптеке холодный крем и маленький флакон духов. Наверху, на торжественной гулкой площади, она пропустила четыре такси, прежде чем выбрала новое, лавандового цвета с серой обивкой, и в нём мы выскользнули из вокзальной толчеи в пылающее солнце. Но тут же она резко отвернулась от окна и, подавшись вперёд, постучала в переднее стекло.
— Я хочу купить одну из этих собак, — сказала она горячо. — Для квартиры. Приятно иметь собаку.
Мы дали задний ход к седому старику, до нелепости похожему на Джона Д. Рокфеллера. В корзине на шее у него жалась дюжина совсем недавних щенков неопределённой породы.
— Какие они? — жадно спросила миссис Уилсон, когда он подошёл к окну такси.
— Всякие. Какие вам надобно, леди?
— Мне хотелось бы овчарку, из полицейских, но, наверное, таких у вас нет?
Старик с сомнением заглянул в корзину, запустил в неё руку и вытащил одного, извивающегося, за шкирку.
— Это не полицейская, — сказал Том.
— Нет, не совсем полицейская, — с разочарованием сказал продавец. — Скорее эрдельтерьер. — Он провёл ладонью по коричневой мочалке спины. — Гляньте на шерсть. Какая шерсть! Эта собака вас никогда не побеспокоит простудой.
— По-моему, мило, — с энтузиазмом сказала миссис Уилсон. — Сколько?
— Эта собака? — Он посмотрел на неё с восхищением. — Эта собака обойдётся вам в десять долларов.
Эрдельтерьер (несомненно, эрдель тут имел какое-то касательство, хотя лапы у него были поразительно белые) перешёл из рук в руки и обосновался на коленях миссис Уилсон, где она в упоении ласкала его непромокаемую шкурку.
— Это мальчик или девочка? — спросила она деликатно.
— Эта собака? Эта собака мальчик.
— Это сука, — решительно сказал Том. — Вот ваши деньги. Идите и купите на них ещё десять собак.
Мы выехали на Пятую авеню, тёплую и мягкую, почти пасторальную в летний воскресный день. Я бы не удивился, увидев, как из-за угла выходит огромное стадо белых овец.
— Постойте, — сказал я, — мне нужно вас здесь оставить.
— Ничего подобного, — быстро вмешался Том. — Миртл обидится, если ты не зайдёшь в квартиру. Правда, Миртл?
— Пойдёмте, — настаивала она. — Я позвоню сестре Кэтрин. Люди, которым положено разбираться, говорят, что она очень красива.
— Что ж, я бы с удовольствием, но...
Мы поехали дальше, снова срезая через парк к Западным Сотням. На Сто пятьдесят восьмой улице такси остановилось у одного ломтя в длинном белом торте многоквартирных домов. Бросив вокруг царственный взгляд возвращающейся домой владелицы, миссис Уилсон подобрала собаку и прочие покупки и надменно вошла внутрь.
— Я позову Маки, — объявила она, пока мы поднимались в лифте. — И, конечно, надо позвонить сестре.
Квартира была на верхнем этаже: маленькая гостиная, маленькая столовая, маленькая спальня и ванная. Гостиная была до самых дверей забита гобеленовой мебелью, слишком большой для неё, так что передвигаться здесь значило беспрестанно спотыкаться о сцены с дамами, качающимися в садах Версаля. Единственной картиной была непомерно увеличенная фотография, на которой, судя по всему, сидела курица на размытом камне. Однако издали курица превращалась в чепец, а из-под него в комнату благосклонно взирало лицо полной пожилой дамы. На столе лежало несколько старых номеров «Городской болтовни», «Симон, нареченный Петром» и кое-какие мелкие скандальные журнальчики с Бродвея. Миссис Уилсон прежде всего занялась собакой. Неохотный лифтёр отправился за ящиком с соломой и молоком, к которым по собственной инициативе прибавил банку крупных твёрдых собачьих галет, одна из которых апатично размокала в блюдце с молоком весь день. Тем временем Том достал бутылку виски из запертой дверцы бюро.
Пьян я бывал в жизни лишь дважды, и второй раз пришёлся на тот день, так что всё случившееся окутано тусклой дымкой, хотя до восьми вечера квартира была полна весёлого солнца. Миссис Уилсон, сидя на коленях у Тома, обзвонила нескольких человек; потом кончились сигареты, и я сходил за ними в аптеку на углу. Когда вернулся, обоих уже не было, и я деликатно уселся в гостиной и прочёл главу «Симона, нареченного Петром». То ли это была ужасная дрянь, то ли виски искажало реальность, но я ничего не понял.
Едва Том и Миртл (после первой рюмки мы с миссис Уилсон стали звать друг друга по имени) вновь появились, в дверях квартиры начали собираться гости.
Сестра, Кэтрин, оказалась стройной, светской девицей лет тридцати с плотным, липким бобом рыжих волос и молочно-белой пудреной кожей. Брови ей выщипали и нарисовали заново, под более развязным углом, но старания природы восстановить прежний рисунок придавали её лицу размытый вид. Когда она двигалась, раздавалось непрестанное позвякивание: бесчисленные глиняные браслеты сновали вверх-вниз по её рукам. Она вошла с такой хозяйской поспешностью и так по-собственнически оглядела мебель, что я усомнился, не живёт ли она здесь. Но когда спросил, она неумеренно расхохоталась, повторила мой вопрос вслух и сообщила, что живёт в отеле с подругой.
Мистер Маки был бледный, женоподобный человек с нижнего этажа. Он только что побрился: на скуле осталось белое пятнышко пены, и он был чрезвычайно почтителен в приветствиях каждому в комнате. Он сообщил мне, что занят в «артистической игре», и позже я понял, что он фотограф и сделал ту тусклую увеличенную карточку матери миссис Уилсон, что парила на стене, как эктоплазма. Его жена была визглива, томна, хороша собой и ужасна. Она с гордостью рассказала мне, что муж сфотографировал её сто двадцать семь раз с тех пор, как они поженились.
Миссис Уилсон уже давно сменила наряд и теперь красовалась в затейливом дневном платье из кремового шифона, которое непрестанно шуршало, пока она сновала по комнате. Вместе с платьем изменилась и её личность. Сильная жизненная энергия, так заметная в гараже, обратилась в внушительную надменность. Смех, жесты, заявления становились всё более неистово наигранными, и, по мере того как она расширялась, комната вокруг неё сжималась, пока она не стала казаться вращающейся на шумной скрипучей оси в дымном воздухе.
— Милая моя, — объявила она сестре высоким жеманным криком, — эти типы все норовят тебя надуть. Только о деньгах и думают. На прошлой неделе ко мне приходила женщина смотреть мои ноги, а когда принесла счёт, можно было подумать, будто ей вырезали мой аппендицит.
— А как её звали? — спросила миссис Маки.
— Миссис Эберхардт. Ходит по домам и смотрит людям ноги.
— Мне нравится ваше платье, — заметила миссис Маки. — По-моему, восхитительное.
Миссис Уилсон отвергла комплимент презрительным изгибом брови.
— Просто старая безделица, — сказала она. — Я его иногда набрасываю, когда мне всё равно, как я выгляжу.
— Но вам оно чудесно идёт, вы понимаете, о чём я, — не унималась миссис Маки. — Если б Честер мог запечатлеть вас в этой позе, он бы что-нибудь из этого сделал.
Мы все молча посмотрели на миссис Уилсон, которая убрала прядь волос с глаз и ответила нам блистательной улыбкой. Мистер Маки пристально разглядывал её, склонив голову набок, а потом медленно повёл рукой перед лицом взад-вперёд.
— Я бы изменил свет, — сказал он после паузы. — Мне бы хотелось выявить лепку черт. И я бы постарался захватить все волосы сзади.
— Я бы и не подумала менять свет! — воскликнула миссис Маки. — По-моему, это...
Муж сказал: «Тс!» — и мы все снова посмотрели на объект, после чего Том Бьюкенен громко зевнул и поднялся.
— Вы, Маки, выпейте чего-нибудь, — сказал он. — Принеси ещё льда и минеральной воды, Миртл, пока все не заснули.
— Я говорила этому мальчишке про лёд. — Миртл в отчаянии вскинула брови на нерасторопность низших сословий. — Эти люди! За ними надо следить каждую минуту.
Она посмотрела на меня и бессмысленно рассмеялась. Потом подлетела к собаке, восторженно её поцеловала и удалилась на кухню, давая понять, что там её ждут распоряжений дюжина поваров.
— Я сделал несколько славных вещей на Лонг-Айленде, — заявил мистер Маки.
Том тупо посмотрел на него.
— Две из них у нас внизу в рамках.
— Две что? — потребовал Том.
— Два этюда. Один я называю «Монток-Пойнт. Чайки», а другой «Монток-Пойнт. Море».
Сестра Кэтрин села рядом со мной на диван.
— Вы тоже живёте на Лонг-Айленде? — спросила она.
— Я живу в Уэст-Эгге.
— Правда? Я была там на вечеринке месяц назад. У некоего Гэтсби. Вы его знаете?
— Я живу рядом с ним.
— Ну, говорят, он племянник или кузен кайзера Вильгельма. Оттуда у него все деньги.
— Неужели?
Она кивнула.
— Я его боюсь. Не хотела бы, чтобы он что-нибудь на меня накопал.
Эту захватывающую информацию о моём соседе прервала миссис Маки, внезапно ткнув пальцем в Кэтрин:
— Честер, по-моему, с ней ты мог бы что-нибудь сделать! — выпалила она, но мистер Маки лишь скучающе кивнул и повернулся к Тому.
— Мне хотелось бы больше работать на Лонг-Айленде, если бы удалось получить доступ. Всё, о чём я прошу, чтобы мне дали начало.
— Спроси Миртл, — сказал Том и коротко хохотнул, когда миссис Уилсон вошла с подносом. — Она даст тебе рекомендательное письмо, правда, Миртл?
— Что дам? — спросила она, вздрогнув.
— Дашь Маки письмо к мужу, чтобы он мог сделать с него несколько этюдов. — Губы его беззвучно шевельнулись, пока он сочинял: — «Джордж Б. Уилсон у бензоколонки», или что-нибудь в этом роде.
Кэтрин наклонилась ко мне и прошептала на ухо:
— Ни один из них не выносит того, на ком женат.
— Правда?
— Не выносят. — Она посмотрела на Миртл, потом на Тома. — Я вот что говорю: зачем продолжать жить с теми, кого не выносишь? Будь я на их месте, развелась бы и тут же поженились друг с другом.
— Она и Уилсона не любит?
Ответ оказался неожиданным. Он раздался от Миртл, которая подслушала вопрос, и был яростным и непристойным.
— Видите? — торжествующе воскликнула Кэтрин. Она снова понизила голос. — На самом деле им мешает жена Тома. Она католичка, а они не признают развода.
Дэйзи католичкой не была, и меня слегка шокировала изощрённость лжи.
— Когда они всё-таки поженятся, — продолжала Кэтрин, — то уедут на время на Запад, пока всё не уляжется.