Великий Гэтсби

— Разумнее было бы уехать в Европу.

— О, вы любите Европу? — неожиданно воскликнула она. — Я только что вернулась из Монте-Карло.

— В самом деле.

— Только в прошлом году. Ездила туда с подругой.

— Долго пробыли?

— Нет, мы просто съездили в Монте-Карло и обратно. Ехали через Марсель. У нас было больше тысячи двухсот долларов, но нас обчистили за два дня в отдельных залах. Обратно добирались, скажу я вам, кошмарно. Боже, как я ненавидела этот город!

Поздне-послеполуденное небо на мгновение расцвело в окне, как голубой мёд Средиземноморья, а затем пронзительный голос миссис Маки вернул меня в комнату.

— Я тоже чуть не совершила ошибку, — заявила она энергично. — Чуть не вышла за одного жидка, который годами за мной ухлёстывал. Я знала, что он мне не пара. Все твердили: «Люсиль, этот человек тебе не пара!» Но не встреть я Честера, он бы меня точно заполучил.

— Да, но послушай, — сказала Миртл Уилсон, кивая вверх-вниз, — по крайней мере ты за него не вышла.

— Знаю, что не вышла.

— А я вот вышла за своего, — сказала Миртл двусмысленно. — В этом разница между твоим случаем и моим.

— Зачем ты вышла, Миртл? — потребовала Кэтрин. — Тебя никто не заставлял.

Миртл задумалась.

— Я вышла за него, потому что думала, что он джентльмен, — сказала она наконец. — Думала, он что-то смыслит в воспитании, а он не годился мне и туфли лизать.

— Ты была от него без ума какое-то время, — сказала Кэтрин.

— Без ума! — недоверчиво вскричала Миртл. — Кто сказал, что я была без ума? Я не была без ума от него больше, чем вот от того человека.

Она внезапно указала на меня, и все посмотрели на меня с упрёком. Я постарался выражением лица показать, что не рассчитываю на привязанность.

— Единственное безумие, которое я допустила, это выйти за него. Я сразу поняла, что ошиблась. Он взял у кого-то напрокат лучший костюм, чтобы жениться, и даже не сказал мне, а потом за костюмом пришёл человек, когда его не было дома: «О, это ваш костюм?» — сказала я. «Впервые об этом слышу». Но я отдала, а потом легла и проревела весь день напролёт.

— Ей и правда надо уйти от него, — снова обратилась ко мне Кэтрин. — Они живут над этим гаражом уже одиннадцать лет. А Том — первый милый, который у неё был.

Бутылка виски, уже вторая, пользовалась теперь постоянным спросом у всех присутствующих, кроме Кэтрин, которая «прекрасно себя чувствовала и вовсе без ничего». Том позвонил дворнику и отправил его за знаменитыми бутербродами, которые сами по себе были полноценным ужином. Мне хотелось выйти и пройтись на восток к парку сквозь мягкие сумерки, но каждый раз, когда я пытался уйти, меня втягивал какой-нибудь дикий, визгливый спор и тащил обратно в кресло, словно на верёвках. И всё же высоко над городом наша цепочка жёлтых окон, должно быть, вносила свою долю человеческой тайны в мысли случайного наблюдателя на темнеющих улицах, и я видел и его тоже, поднявшего голову и гадающего. Я был внутри и снаружи одновременно, разом очарованный и отталкиваемый неисчерпаемым разнообразием жизни.

Миртл придвинула стул к моему, и вдруг её горячее дыхание излило на меня историю её первой встречи с Томом.

— Это было на двух маленьких сиденьях друг напротив друга, которые в поезде всегда остаются последними. Я ехала в Нью-Йорк к сестре, переночевать. На нём был фрак и лакированные туфли, и я не могла отвести от него глаз, но каждый раз, когда он смотрел на меня, мне приходилось делать вид, будто я разглядываю рекламу над его головой. Когда мы подъезжали к вокзалу, он оказался рядом, и его белая манишка прижалась к моей руке, и я сказала, что позову полицейского, но он знал, что я вру. Я так разволновалась, что, когда села с ним в такси, едва понимала, что не сажусь в вагон метро. Я только и думала, снова и снова: «Жить вечно нельзя; жить вечно нельзя».

Она повернулась к миссис Маки, и комната наполнилась звоном её искусственного смеха.

— Милая, — воскликнула она, — я отдам тебе это платье, как только сама с ним расстанусь. Мне завтра надо купить другое. Я составлю список всего, что мне нужно. Массаж и завивка, ошейник для собаки, одна из тех симпатичных пепельниц с пружинкой, и венок с чёрным шёлковым бантом на мамину могилу, чтобы простоял всё лето. Надо записать, чтобы не забыть всё, что мне надо сделать.

Было девять часов, и почти тотчас я взглянул на часы и увидел, что уже десять. Мистер Маки спал на стуле, сжав кулаки на коленях, как фотография человека действия. Достав платок, я стёр с его щеки пятнышко засохшей пены, что беспокоило меня весь день.

Собачка сидела на столе, глядя слепыми глазами сквозь дым и время от времени слабо поскуливая. Люди исчезали, появлялись, строили планы куда-то поехать, потом теряли друг друга, искали, находили в нескольких футах. Ближе к полуночи Том Бьюкенен и миссис Уилсон стояли лицом к лицу и страстными голосами обсуждали, имеет ли миссис Уилсон право упоминать имя Дэйзи.

— Дэйзи! Дэйзи! Дэйзи! — кричала миссис Уилсон. — Я буду говорить это, когда захочу! Дэйзи! Дэй...

Коротким ловким движением Том Бьюкенен сломал ей нос открытой ладонью.

Потом на полу ванной лежали окровавленные полотенца, слышались женские голоса, бранящие и утешающие, а над всей этой сумятицей стоял долгий прерывистый вопль боли. Мистер Маки очнулся от дремоты и в оцепенении двинулся к двери. На полпути он обернулся и уставился на сцену: жена и Кэтрин то бранили, то утешали, спотыкаясь между тесной мебелью с предметами первой помощи, а на диване отчаянная фигура обильно кровоточила, пытаясь расстелить номер «Городской болтовни» поверх гобеленовых сцен Версаля. Потом мистер Маки повернулся и вышел за дверь. Сняв шляпу с люстры, я последовал за ним.

— Приходите как-нибудь на ланч, — предложил он, пока мы, кряхтя, спускались в лифте.

— Куда?

— Куда угодно.

— Руки прочь от рычага, — рявкнул лифтёр.

— Прошу прощения, — с достоинством сказал мистер Маки, — я не знал, что его касаюсь.

— Хорошо, — согласился я, — с удовольствием.

...Я стоял у его кровати, а он сидел между простынями в одном нижнем белье, с огромной папкой в руках.

— «Красавица и чудовище»... «Одиночество»... «Старая ломовая лошадь»... «Бруклинский мост»...

Потом я лежал в полусне на холодном нижнем уровне Пенсильванского вокзала, глядя в утреннюю «Трибюн» и дожидаясь четырёхчасового поезда.

III

Всё лето из соседского дома по ночам лилась музыка. В синих садах моего соседа, среди шёпотов, шампанского и звёзд, мужчины и девушки сновали, как мотыльки. После полудня, в прилив, я наблюдал, как гости ныряют с вышки его плота или подставляют солнцу горячий песок его пляжа, а два его моторных катера режут воды пролива, таща аквапланы по водопадам пены. По выходным его «роллс-ройс» превращался в омнибус и с девяти утра до глубокой ночи возил компании из города и обратно, а универсал, словно проворный жёлтый жук, бегал встречать каждый поезд. А по понедельникам восемь слуг, включая дополнительного садовника, целый день трудились со швабрами, щётками, молотками и садовыми ножницами, устраняя разрушения минувшей ночи.

Каждую пятницу из Нью-Йорка от фруктового торговца прибывало пять ящиков апельсинов и лимонов, и каждый понедельник те же апельсины и лимоны покидали чёрный ход пирамидой обезжизненных половинок. На кухне стояла машина, способная выжать сок из двухсот апельсинов за полчаса, если дворецкий двести раз нажмёт большим пальцем на маленькую кнопку.

Не реже раза в две недели приезжал корпус поставщиков с несколькими сотнями футов парусины и таким количеством разноцветных лампочек, что огромный сад Гэтсби превращался в рождественскую ёлку. На буфетных столах, украшенных сверкающими закусками, пряные запечённые окорока теснились среди салатов арлекинной раскраски, пирожных поросят и индеек, заколдованных до тёмного золота. В главном зале устанавливали бар с настоящим медным поручнем и заполняли его джинами, ликёрами и такими давно позабытыми наливками, что большинство гостий были слишком молоды, чтобы отличить одну от другой.

К семи часам прибывает оркестр, и это не жидкая пятёрка музыкантов, а целая яма гобоев, тромбонов, саксофонов, виол, корнетов, флейт-пикколо, больших и малых барабанов. Последние купальщики вернулись с пляжа и одеваются наверху; машины из Нью-Йорка стоят на подъездной аллее в пять рядов, а залы, гостиные и веранды уже пестрят первичными цветами, диковинными стрижками и шалями, о которых и не мечтала Кастилия. Бар в полном разгаре, по саду плывут подносы с коктейлями, и воздух оживает от болтовни и смеха, от мимолётных намёков и знакомств, забытых тут же, и от восторженных встреч между женщинами, так и не узнавшими имён друг друга.

Огни становятся ярче, пока земля отваливается от солнца, и вот оркестр играет жёлтую коктейльную музыку, а опера голосов поднимается на тон выше. Смех с каждой минутой даётся легче, его расточительно проливают, выплёскивают по любому весёлому слову. Группы меняются всё быстрее, разбухают от новичков, распадаются и складываются в одном дыхании; уже появились бродяжки, уверенные в себе девицы, что снуют между людьми потолще и устойчивее, на резкий, радостный миг становятся центром компании и затем, опьянённые триумфом, скользят дальше сквозь морскую перемену лиц, голосов и красок под вечно меняющимся светом.

И вдруг одна из этих цыганок, в дрожащем опале, выхватывает коктейль из воздуха, опрокидывает его для храбрости и, двигая руками, как во Фриско, выплясывает в одиночестве на парусиновом помосте. Мгновенная тишина; дирижёр оркестра любезно меняет для неё ритм, и взрывается гомон: по саду разлетается ложная весть, что это дублёрша Гильды Грей из «Безумств». Вечеринка началась.

Полагаю, что в первый вечер у Гэтсби я был одним из немногих гостей, которых действительно пригласили. Людей не приглашали, они просто приходили. Они садились в автомобили, которые доставляли их на Лонг-Айленд, и как-то оказывались у двери Гэтсби. Там их представлял кто-нибудь из знакомых хозяина, а дальше они вели себя по правилам, принятым в парке аттракционов. Иногда они приходили и уходили, так и не встретившись с Гэтсби, приходили ради праздника с простотой сердца, служившей им собственным билетом.

Меня же пригласили по-настоящему. Шофёр в униформе цвета яйца малиновки пересёк мою лужайку ранним субботним утром с удивительно церемонной запиской от своего нанимателя: Гэтсби сочтёт за величайшую честь, говорилось в ней, если я почту своим присутствием его «маленький вечер». Он несколько раз видел меня и давно собирался нанести визит, но странное стечение обстоятельств помешало, и подпись: Джей Гэтсби, величественным почерком.

Приодевшись в белые фланелевые брюки, я отправился на его лужайку чуть позже семи и бродил там, довольно неловко, среди водоворотов незнакомых людей, хотя то тут, то там мелькало лицо, замеченное мною в электричке. Меня сразу поразило обилие молодых англичан, рассыпанных по саду: все прекрасно одеты, все слегка голодны, все негромко и серьёзно беседуют с солидными и процветающими американцами. Я не сомневался, что они что-то продают: облигации, страховки или автомобили. Они по крайней мере мучительно сознавали близость лёгких денег и были убеждены, что те достанутся им за несколько слов, сказанных в нужной тональности.

Сразу по приходе я попытался отыскать хозяина, но двое-трое из тех, кого я спросил, уставились на меня так изумлённо и так яростно отрицали всякое знание о его перемещениях, что я улизнул в сторону коктейльного стола, единственного места в саду, где одинокий мужчина может задержаться, не выглядя бесцельным и покинутым.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.