Одураченные. Из дневников 1939–1945

Долгие усилия понадобились, чтобы познакомить читателей с дневником моего деда, – в 2011 году они были вознаграждены тем, как Германия встретила эту публикацию. Все называли ее «Eine grosse Entdeckung», «важным открытием». «Кельнер создал образ нацистской Германии в необычайно зримой, емкой, нетривиальной форме, – написала обозреватель журнала «Шпигель» и продолжила так: – Этот дневник должен быть во всех немецких библиотеках, на каждой книжной полке». Исторический журнал Damals назвал книгу «автобиографией года»[1]. Для немецких читателей дневника, обличающего нацизм, главным стало то, что он подвел черту под полемикой, длившейся не одно десятилетие. Если простому человеку – такому, как Фридрих Кельнер, обычному чиновнику, получившему среднее образование, жившему в провинции, вдали от больших городов, было известно столько подробностей о происходившем в Третьем рейхе, где, казалось бы, все было засекречено, значит, в любом другом месте люди должны были знать куда больше, чем сами в том признавались, о зверствах и геноциде, творимых германскими войсками во всех частях разоренной Европы. Послевоенное представление, будто все население было лишь отчасти осведомлено или вообще понятия не имело, чем занимается нацистская партия (как еще в 2005 году предположил бывший президент Германии Рихард фон Вайцзеккер), наконец удалось похоронить[2].

Фридрих Кельнер предвидел, что люди будут лгать, если проиграют войну: «Малодушные станут говорить, будто всегда знали, что национал-социализм ждет такой финал, и сами они вовсе не были национал-социалистами. На самом деле лишь не более одного процента немцев действительно противостояли гитлеризму»[3]. Из его записей следует, что солдаты, вернувшиеся с фронта, рассказывали об увиденных своими глазами расправах над евреями и русскими военнопленными. Кельнер с самого начала понимал, что евреи столкнулись с геноцидом. Всего через месяц после того, как германские войска захватили Польшу, он упоминает о «Verfolgung und Ausrottung der Juden», преследовании и уничтожении евреев[4].

Он фиксировал также злодеяния в самой Германии: истребление пациентов психиатрических лечебниц, казни немцев, слушавших зарубежные радиостанции или читавших листовки, сброшенные с самолетов. Кельнер описывал эти страшные события в контексте прошлого и будущего, указывал на ошибки, допущенные Веймарской республикой и приведшие к власти злодея в лице Адольфа Гитлера, а также на просчеты лидеров демократических государств, игравших на руку диктатору в его стремлении к мировому господству. Фридрих продолжал вести записи всю войну, исписал десять тетрадей, почти девятьсот страниц филигранным почерком, сопроводив свои наблюдения сотнями газетных вырезок. Если бы все открылось, его объявили бы предателем и расстреляли. Его жена Паулина, чья моральная стойкость придала Фридриху решимости оставить правдивое описание событий, разделила бы его участь.

Я узнал о дневнике в 1960 году, мне было девятнадцать – именно тогда мы встретились с Фридрихом и Паулиной. Мой отец был их единственным сыном. В 1935-м, когда ему тоже было девятнадцать, они отправили его в Америку, чтобы нацистские идеи выветрились из его головы, но, к сожалению, усилия были напрасны. Моя мать вышла замуж за Фреда Вильяма Кельнера через два года после его приезда в Нью-Йорк и называла его потом не иначе как «нацистским ублюдком»[5]. С точки зрения нацистской расовой теории сама она, Фреда Шульман, была «недочеловеком» сразу по двум причинам – у нее были еврейские и славянские корни, – но это клеймо не могло затмить привлекательность молодой женщины, обескуражившей немецкого эмигранта: он влюбился. За четыре года у них появились трое детей; он настоял, чтобы их крестили по лютеранскому обряду. Фред не стремился работать, вместе с приятелем из Германо-американского союза он занимался распространением пронацистских агитационных брошюр. В апреле 1943 года ФБР возбудило против него дело с целью установить, не шпионит ли он на Германию. Фред тогда отправился в Норфолк, штат Виргиния, – возникли подозрения, что он собирает информацию о перемещениях судов[6]. Доказательства, представленные в ноябре того же года в прокуратуру США, были неубедительными, делу вряд ли дали бы ход, однако предусмотрительный Фред воспользовался полученным от ФБР неформальным советом и пошел в американскую армию, чтобы доказать лояльность своей второй родине. Через неделю после того, как он надел форму, дело ушло в архив. Почти все время службы Фред оставался в США, но в феврале 1945 года за какой-то проступок его понизили в звании до рядового и отправили во Францию в составе военной полиции – охранять бывших немец-ких солдат в лагере, устроенном союзниками для военнопленных. Выйдя в запас в январе 1946 года, Фред остался в Европе, использовав поддельное удостоверение офицера оккупационных войск, и стал промышлять на черном рынке.

В том же 1946 году, когда перестали приходить ежемесячные армейские платежи, Фреда решила, что не поедет жить к родителям и не будет зарабатывать официанткой или продавщицей. На дворе была эпоха блистательных мюзиклов производства MGM и RKO, длинноногих красавиц, заполонивших экраны кинотеатров, а ей уже давно хотелось стать второй Джинджер Роджерс или Сид Чарисс[7]. Правда, возможности для двадцатисемилетней матери троих детей, не имевшей хореографического опыта, открывались, как правило, лишь на дешевых подмостках. Поступив в труппу «Мир веселья» (World of Mirth Carnival), колесившую между штатами Мэн и Джорджия и славившуюся своими фривольными «шоу с девочками», Фреда отвезла всех троих детей в еврейский детский дом в Нью-Хейвене, штат Коннектикут, да там их и оставила. Мне было четыре. Моей сестре – семь, брату – шесть.

В детском доме мы провели семь лет – долгий срок под опекой директора-неврастеника. «За малейшее нарушение распорядка ребенка обычно безжалостно били», – писал один бывший воспитанник в своих воспоминаниях[8]. С матерью мы виделись редко. Отец приехал всего один раз, пообещал отвезти нас «домой» в Германию, к своим родителям, но больше не появлялся. Потом социальная служба штата Коннектикут позакрывала частные приюты вроде нашего, и мы вернулись к матери и ее новому мужу, рабочему сцены, – дело было в 1953 году, тогда же мы узнали, что мой отец умер. Сухие факты в заключении о смерти потрясли нас до глубины души: в 1951 году Фред снова поступил на службу в американские войска в Германии, в 1952-м ушел в самоволку и был объявлен дезертиром, в 1953-м покончил с собой во Франции[9].

Я рос неуправляемым подростком, даже заработал судимость. В шестнадцать бросил школу, бродяжничал на улицах Нью-Йорка. В семнадцать попал на флот. Для таких, как я, военная служба была спасением: я получил аттестат о среднем образовании и дослужился до звания петти-офицера второго класса. В 1960 году был направлен в береговую службу Рас-Таннура, в Саудовской Аравии. По дороге предстояла двухдневная остановка в Германии, на Франкфуртской базе военно-воздушных сил. Смерть отца меня не впечатлила, но все же я чувствовал потребность что-нибудь о нем узнать, встретиться с его родителями – если они еще живы. Я попросил об увольнительной, получил отказ и по прибытии во Франкфурт ушел в самоволку. Мать говорила мне, что Фридрих и Паулина Кельнер живут в городе Лаубах, где мой дед работал в суде, но в Германии оказалось шесть городов с таким названием. На станции недалеко от четвертого Лаубаха мучила мысль: не пропустил ли я деда и бабушку в трех предыдущих, но тут мне встретилась молодая женщина, которой я поведал о своих поисках. Она ехала в Лаубах к родителям и сказала, что недалеко от них живет пожилая пара по фамилии Кельнер.

Они оказались такими, как я и представлял: дед – высоким, бабушка изящной, оба седовласые, со следами печали на лицах. Им было семьдесят пять и семьдесят два, держались они с таким сдержанным достоинством, что я невольно вытянулся по стойке «смирно». Я был готов к разочарованию, доставая из бумажника фотографию отца с дочкой, моей сестрой, на коленях (это был один из немногих его снимков, которые моя мать не уничтожила). Пожилая женщина ахнула, и вскоре я уже рассматривал в их альбоме увеличенную копию этой фотографии. Затем они с волнением стали перелистывать страницы, указывая то на один снимок, то на другой. Я не разбирал слов, но понимал, что они знакомят меня с моей семьей.

Я провел в их небольшом доме на лесистом холме четыре дня. Мой дед немного говорил по-английски, а я как раз начал учить немецкий. В первый вечер, после ужина, он выложил на стол сразу несколько тетрадей – сотни страниц, исписанных от руки неразборчивым готическим курсивом, и вырезки из газет, вклеенные между записями. Дед пояснил, что это дневник, который он вел во время войны, когда был управляющим делами суда. Показал заглавие: Mein Widerstand («Мое сопротивление»), – и я почувствовал огромное облегчение: несколько месяцев, получив приказ о переводе, я готовил себя к тому, что если деда удастся найти, придется простить его за множество преступлений, которые он, должно быть, совершил в годы нацизма.

В одной из первых записей, которые дед и бабушка помогли мне прочесть, речь шла о письме, отправленном ускоренной почтой через Красный Крест: так моя мать сообщила им о моем рождении. Они засы́пали меня вопросами, понемногу узнавая правду о том, что происходило с их сыном в Америке. Распереживались, услышав про детский дом: мой отец сказал им, что Фреда сбежала с другим мужчиной и что у нас, детей, все замечательно. Еще один сюрприз был связан с вероисповеданием моей матери: оказывается, моего отца смущало, что она не принадлежит к германо-американской Лютеранской церкви. Обращаясь скорее к бабушке, чем ко мне, дед произнес – медленно, так, чтобы я тоже смог понять: «Хоть это он правильно сделал – предпочел любовь предрассудкам».

Перед возвращением во Франкфурт каждый из них взял с меня по обещанию. Дед хотел, чтобы я поступил в колледж и занялся изучением истории и немецкого языка, а потом, когда-нибудь, вернулся за дневником: пусть он послужит борьбе с тоталитарными идеологиями – тогда это были коммунизм и неонацизм. Бабушка попросила найти время для помощи детям, поскольку и сам я в детстве нуждался в помощи. «Надо выполнить долг перед обществом», – настаивала она. Чтобы сделать им приятное, я согласился, хотя не представлял, как все это выполнить.

Во Франкфурте меня посадили на гауптвахту, где я дождался следующего самолета до перевалочного пункта ВМС на острове Бахрейн. В Аравию я не успевал даже на капитанскую поверку, так что в Бахрейне командир устроил мне выволочку и отправил назад. Моя самовольная поездка прошла безнаказанно.

Мы с дедом часто переписывались. Мои брат и сестра тоже отправили несколько писем, но потом решили не возвращаться к прошлому. По окончании службы у меня были большие планы – высшее образование: четыре года – бакалавриат и шесть – магистратура. Но их пришлось отложить: ранний брак увенчался появлением на свет чудесной шустрой девочки, но не стал удачным и завершился разводом. За это время мои дед и бабушка переехали в Майнц, поближе к бабушкиным сестрам. В июле 1966 года дед сообщил о письме, которое очень много для него значило: немецкое правительство признало его борцом с нацизмом[10]. Я получил это известие, будучи студентом Массачусетского университета. По окончании учебы я собирался провести лето в Германии, чтобы вместе подробно изучить дневник и забрать с собой тетради. Но под конец третьего курса дед вдруг попросил срочно приехать. Обеспокоившись тем, что мне будет трудно расшифровать готический курсив, он отдал первую тетрадь и довоенные записи сестре моей бабушки, Кэте, чтобы она перепечатала их на современной немецкой машинке. Записи исчезли из квартиры, где Кэте жила со своим гражданским мужем, Вилли Вебером, нераскаявшимся бывшим нацистским солдатом. Вебер утверждал, что ничего не брал, но дед понял, что и оставшаяся часть дневника теперь под угрозой.

Несмотря на переживания, связанные с пропажей записей, наша встреча летом 1968 года была радостной. Фридрих, статный и при этом очень доброжелательный человек, в свои восемьдесят три оставался несгибаем. Паулина казалась хрупкой, но была обаятельной и энергичной. Благодаря учебе мой запас немецких слов расширился, и, хотя грамматика хромала, мне нравилось с ними разговаривать. Чтение дневника, продолжавшееся все пять недель, пока я у них гостил, переходило в захватывающие истории о людях и местах, с которыми было связано их опасное бытие во времена Третьего рейха. Дед пересказал содержание пропавшей тетради и продиктовал мне по памяти фразы, которыми начиналась первая запись, датированная 1 сентября 1939 года[11].

К завтраку или обеду часто приходили сестры бабушки, Кэте и Лина, и приносили выпечку. Кэте извинялась за пропажу тетради. Лина тоже извинялась, потому что Вилли Вебер был родственником ее мужа, Генриха Фарбаха. С Вебером мы встретились – угрюмый такой детина. Помня предостережения деда, о дневнике я не обмолвился. Что касается Генриха Фарбаха, дед показал мне запись о том, как они с Линой чуть не погибли во время бомбардировки Майнца в сентябре 1941 года. А еще – снятую им фотографию разбомбленного дома, где была их квартира, и поведал, как Генрих говорил, что в отместку надо уничтожить весь Лондон. Дед похлопал меня по плечу и мрачно добавил: «Его племянник Вилли разрушил бы Лондон и сегодня».

Как-то к вечеру в Лаубах приехали гости – Людвиг и Эльфрида Хек с двумя дочерьми. Людвиг когда-то работал под началом моего деда в суде и был для него и для моей бабушки вторым сыном. Но, так же как и их родной сын, Хек проникся нацистской идеологией и горячо верил в нее, еще когда был в гитлерюгенде, а затем воевал на передовой в составе танкового корпуса. В записи 1942 года, посвященной возвращению Хека на побывку домой в дни Рождества, дед отмечает, с какой «чванливой» уверенностью его протеже заявлял о непобедимости последователей нацизма.

Я многое узнал о разных ветвях моей семьи: о Кельнерах в Арнштадте, Вайглях в Биссингене, Пройссах в Майнце. Узнал об участии деда в политике в период Веймарской республики и о том, как чутко уловил он опасную притягательность национал-социализма. Увидел я и послевоенные фотографии Фреда с его второй женой, которую он встретил во Франции в 1945 году, и с моей сводной сестрой Маргрит – теперь ей двадцать один год, и она жила недалеко от Версаля. Маргрит примкнула к ознаменовавшему шестидесятые «контркультурному» движению и с родственниками не общалась, так что дед дал мне ее адрес и попросил написать ей уже из дома.

Однажды после обеда бабушка прилегла вздремнуть, и дед, которому проще было справиться с собственными чувствами, когда он не видел ее переживаний, рассказал мне новые подробности об отце, в основном – о счастливых эпизодах из его детства. Описал он и ту подавленность, которая не отпускала их обоих несколько лет после его смерти, признался, что бросил собирать документы нацистских времен и даже подумывал уничтожить дневник. Добавил почти невзначай, что мое появление в Лаубахе в октябре 1960 года спасло не только тетради. За несколько месяцев до этого он оставил политику и службу; полагая, что им не для кого больше жить, они с бабушкой собирались расстаться с этим миром до Рождества.

Пока мы разговаривали, я делал заметки, иногда на немецком, но чаще на английском, постоянно сокращая слова, потому что все говорили быстро. Хотя мой словарный запас рос с каждым днем, мне не удавалось запомнить каждую мелочь, так что по вечерам в своей комнате я не меньше часа изучал написанное и составлял список вопросов, которые предстояло задать каждому из них на следующий день. Я выходил с этим списком к завтраку под дружный смех.

Но мы не только изучали дневник и говорили о прошлом. Мы отправились в путешествие по Рейну, увидели скалу Лорелеи, устроили пикник в Леннебергском лесу с моим кузеном Эрвином Гангльбергером и его семьей, съездили с друзьями на обед в Бад-Мюнстер, побывали у родственников во Франкфурте, а в один прекрасный вечер оказались на мюзикле в Избирательном дворце Майнца. Я был поражен жизнелюбием деда с бабушкой. Но им нужен был отдых. Они отправили меня в Лаубах, где я должен был переночевать, и дали список людей, с которыми мне предстояло встретиться. Я поговорил с бывшим служащим деда, судебным приставом Людвигом Брюннером, и выслушал воспоминания еще нескольких представителей поколения, одной ногой уже стоявшего в могиле. Они хвалили деда с бабушкой за смелость во время войны, а деда – еще и за последующую политическую деятельность.

31 июля дед сложил в сумку девять оставшихся дневниковых тетрадей вместе с другими записями и документами, чтобы я взял их с собой на борт. «Так я сопротивлялся террору и беззаконию, – напомнил он мне, – это мой способ вооружить твое поколение, – как и следующие, – знанием правды, чтобы не повторился весь тот кошмар». Я пообещал, что придумаю, как предать дневник огласке. И подтвердил данное бабушке обещание помогать детям.

Вернувшись домой, я написал во Францию Маргрит и обрадовался, вскоре получив от нее ответ. Но когда я попросил ее рассказать о нашем отце и прислать какие-нибудь фотографии, – упомянув, что было бы неплохо, если бы она написала дедушке с бабушкой, – она замолчала. Я отправил еще несколько писем, но больше она не давала о себе знать.

Через два месяца после моего отъезда из Майнца бабушка упала и сломала шейку бедра. За долгим пребыванием в больнице последовал напряженный период реабилитации, потребовавший от нее много сил, – да и от дела тоже. «Ей приходится учиться заново ходить, – сообщил он мне 15 декабря 1968 года. – Она берет меня под руку, опирается на трость и делает шаги». И добавил: «Не хватает нам твоих молодых рук». Она так и не смогла до конца восстановиться, через год дед прислал горькую весть. «Твоя чудесная бабушка умирает, – писал он. – Несмотря на все усилия, ее физическое и психическое состояние за последнее время нещадно ухудшилось. Представь себе: такая необыкновенная женщина – и такой незаслуженный финал».

Дед оставался у ее постели днем и спал рядом неспокойными ночами, когда даже морфий не мог надолго заглушить боль. В последнюю неделю жизни Паулины Кельнер ее муж Фридрих вновь взялся за перо, чтобы запечатлеть на бумаге последние дни, проведенные ими вместе. Первого февраля ее сознание прояснилось, и она поздравила его с днем рождения: ему исполнилось восемьдесят пять. Три дня спустя боль была такой сильной, что она умоляла избавить ее от страданий. Позже в этот же день ей стало легче, и она протянула ему руку. Ее глаза «осветились тем же блеском, как в тот день, когда я в нее влюбился. В этот миг она со мной прощалась». 8 февраля 1970 года Фридрих написал такие печальные слова: «В воскресенье на Масленицу 1910 года мы впервые встретились, в воскресенье на Масленицу в 1970-м смерть разлучила нас». Каролина Паулина Пройсс Кельнер, не покидавшая мужа в страшные дни нацистского режима и подвергавшаяся опасности вместе с ним, скончалась в возрасте восьмидесяти двух лет. Пожалуй, наиболее точно сказал о ней именно Фридрих, когда она отказалась вступить в национал-социалистическую женскую лигу: «Моей храброй жене надо поставить памятник».

Есть мрачная ирония в двояком смысле немецкого понятия Lebensraum[12]. Кровавый поход за новыми территориями не принес немцам ни дюйма, но на щедрых пахотных землях их соседей выросли десятки миллионов могил. Из-за нехватки места немцам не может принадлежать участок земли, где они похоронены, за него платится ежегодная рента, причем только определенное время. Если могилы не получают особый статус, в конце концов кости их владельцев оказываются abgeräumt – извлечены для перезахоронения в общей могиле – и местом начинает пользоваться кто-то другой. Более сорока лет Фридрих оплачивал ренту за могилы своих родителей на кладбище Майнца и, зная, что их останки также будут abgeräumt после их с Паулиной смерти, распорядился, чтобы большой камень, служивший их надгробием, перенесли на участок, который он арендовал для Паулины и для себя. Под этим камнем он и поместил ее прах.

Затем он вернулся в Лаубах, где им с Паулиной многое пришлось пережить и где ее присутствие было особенно ощутимо.

22 июня 1970 года я представил деду мою жену Бев. Мы познакомились в университетском колледже и вместе его закончили. Квартира деда в Лаубахе находилась в доме рядом со зданием суда. Внешность выдавала его возраст и, пожалуй, впервые – уязвимость. Нам обоим очень не хватало бабушки, но Бев его очаровала: изящная, темноволосая, красивая – такой он помнил юную Паулину. Я вручил ему копию письма из Массачусетского университета, подтверждавшего, что я принят в аспирантуру. Он заявил, что это нужно отметить, и мы пошли в ресторан нашего отеля, где он выпил несколько капель вина, разведенного в бокале с водой. «Wasserwein»[13], – со смехом произнес он и поднял бокал: «Первый белый воротничок в нашей семье поздравляет первого дипломированного специалиста». И, повернувшись к Бев: «Мы с его бабулей знали, что так и будет».

Мы решили свозить деда за город. Навестили моего кузена Эрвина Гангльбергера и пообедали у Людвига Хека. У меня было много вопросов к деду о людях и местах, описанных на страницах его дневника, и когда он говорил, казалось, что он по-настоящему счастлив. Он переходил от одной темы к другой, не привязываясь к хронологии. Говоря о своей работе в социал-демократической партии и об участии в кампаниях против коммунистов и нацистов, он взял со стола «Майн кампф», привычным жестом гневно потряс изданием над головой и воскликнул: «Гутенберг, твой печатный станок осквернен этой злодейской книгой!» Бев это обеспокоило, да и меня тоже: слишком он разошелся. Но это не было старческой причудой. Испытания, через которые прошел мой дед в центре разрушенной Европы, пошатнули его религиозные убеждения. Смерть для него стала окончанием всего и не обещала утешительного завтра на небесах. От Фридриха Кельнера останутся лишь его прах – и его внук. Потому он и стремился вложить в голову внука как можно больше воспоминаний и определенно рассчитывал, что его дневник поможет мне поделиться ими с другими людьми.

В последний день, проведенный нами вместе, он неважно себя чувствовал, но настоял, чтобы мы обсудили, в чем задача этого дневника и как он соотносится с нынешними событиями. Он был недоволен тем, что Советский Союз все больше поддерживает палестинских боевиков, которые в тот год совершили теракт в Германии, убив израильтян в аэропорту Мюнхена. Он определил связь атеистической России и джихадистского ислама как «порочный альянс фанатиков, олицетворяющих тоталитаризм», и это, полагал он, станет в будущем серьезной угрозой для всех форм демократии.

Прощание было душераздирающим. Несмотря на нарочито бодрое Auf Wiedersehen[14], мы знали, что вряд ли снова увидимся. Мы с Бев добрались до Европы по морю, и за время пятидневного путешествия обратно в Нью-Йорк я многое успел осмыслить. Мой отец проделал путь в том же направлении в 1935 году. Что, если бы он оказался мудрее и не ступил бы на зыбкую почву, не совершил бы столько дурных поступков? Что, если бы мудрее были тогда главы демократических государств и не позволили бы злу распространиться? В этом вопросе была вся суть дневника.

Я получил от деда еще пару писем, восхищающих своим слогом, но не прошло и трех месяцев после нашего расставания, как он скончался. Четвертое ноября 1970 года стало последним днем в жизни судебного инспектора Августа Фридриха Кельнера: солдата, чиновника, поэта, политика и историка. В самые мрачные для германской истории времена правления безумцев и убийц этот человек продолжал видеть все то, что веками составляло величие немецкой культуры. Он носил это в себе. И передал дальше. Он был одним из истинных патриотов Германии.

Людвиг Хек, исполнитель завещания моего деда, организовал кремацию и позаботился, чтобы его прах занял место рядом с Паулиной на кладбище Хаупфридхов в Майнце. Небольшая сумма в десять тысяч долларов была поровну разделена между четырьмя внуками. Основная часть оставшегося имущества досталась мне: весь архив с семейными документами и написанные маслом холсты. И хотя дневниковые тетради были уже у меня, по завещанию они мне также передавались. Деньги Хек перевел почти сразу, но, несмотря на регулярные напоминания, остальное пришлось ждать не один год. Через шесть лет деревянный ящик с документами и вещами доставили с запиской от Хека: «Я спокоен, зная, что исполнил волю Вашего деда и что семейное имущество в надежных руках»[15]. Но воля Фридриха Кельнера не была исполнена, о чем я узнал спустя тридцать лет.