Сны санитара Антипьева

© А. Фролов, 2026

© ИП Гладкий Ю. В. Оформление, 2026

Сны санитара Антипьева

На кафедре нормальной анатомии было тихо.

Занятия окончились, и в секционных залах сидели только должники да отдельные энтузиасты. Каждый, получив в кладовке у сонной Никитичны под залог студенческого билета пропитанные формалином потроха, устраивался где-нибудь со своим подносом и анатомическим атласом. Два-три человека препарировали трупы, согнувшись у секционных столов.

Студент второго курса лечебного факультета, сутулый очкарик Антипьев задержался на кафедре не по учебным делам. Задержка была служебной. Каждый день после шестнадцати часов Антипьев становился санитаром кафедры нормальной анатомии. Подработка носила не столько материальные, сколько политические мотивы: она помогала решать проблемы с учебной задолженностью.

Вот и сегодня, следуя служебному предписанию, санитар Антипьев прибыл в кабинет заведующего кафедрой Басаурова.

Профессор устало смотрел на сидящего перед ним студента Колобова со смешанным чувством сострадания и неприязни.

– Ну так что, молодой человек? Долго будем думать?

Студент Колобов возвёл глазные яблоки вверх и двинул кадыком на бледной шее.

– Мускулюс… мускулюс… эээ… лонгитудиналис…

Басауров нетерпеливо шевельнулся в кресле и с раздражением двинул стоявшую на столе банку. За толстым стеклом слабо колыхнулась чья-то печень.

– Любезный, довольно жевать! Или называйте мне всю группу предплечья, или ступайте себе на четыре стороны.

Колобов сморщил длинное лицо, изображая титаническую работу интеллекта.

Санитар Антипьев, доселе с сочувствием наблюдавший за мучениями коллеги, тактично откашлялся.

Заведующий перевёл на него взгляд.

– А, Гриша… Послушай-ка… У меня завтра препарирование с первым курсом.

– Понял…

– Будь добр – подыщи что-нибудь поприличней да посуше…

– Угу.

Проходя по кафедральному коридору к лестнице, Антипьев стал свидетелем ссоры двух студентов. Они разругались из-за человеческой головы – искусно сделанного нервно-мышечного препарата, единственного на кафедре. Толстый, держа эмалированный поднос, прижимал голову локтём, а тощий и взъерошенный оппонент в драном халате тянул край подноса к себе.

Сонная Никитична равнодушно ожидала исхода схватки, чтобы получить у победителя залог.

Антипьев спустился по широким лестницам в гулкий холл, где толпились студенты, и выскочил на улицу. Ноябрьский ветер гнал в лицо колючую крупу, пока долговязый санитар бежал вдоль стены к дверям своего морга.

Старый ключ, как всегда, застрял в холодном замке, но после минутной борьбы дверь подалась. В лицо Антипьеву ударил резкий запах формалина.

Морг находился в подвале того же здания, что и сама кафедра нормальной анатомии. Стены его помнили ещё конец девятнадцатого века, когда в Петербурге был сформирован первый Женский мединститут. Намного позже, во времена блокады Ленинграда, кафедра Первого медицинского не прекращала работу в самые тяжёлые дни, получив не виданное ни до, ни после количество материала для секционных исследований.

Антипьев зашёл в крохотную каморку с оконцем под потолком и в сотый раз обвёл её взглядом. Продавленный диван, составленный из старых пружинных кроватей. Стол из бутылочных ящиков, накрытый клеёнкой. Грязный электрический чайник и разнокалиберные щербатые кружки. Справа у окна прилепилась бумажная иконка Богородицы.

Повалившись в ботинках на диван, Антипьев смежил веки и задремал.

Санитару приснился жаркий Адлер, в котором он трёхлетним ребёнком был с матерью. Под пальмами на краю пляжа стоял доцент Микитин и издали мрачно смотрел на него. Антипьев, окружённый загорающими женщинами, чувствовал на себе тяжёлый взгляд доцента, но спросить не решался, а только ждал, когда тот скажет ему что-то важное. Женщины всё тянули Антипьева куда-то с собой, и он, не выдержав, крикнул Микитину:

– Чего глядишь?

От собственного крика Гриша проснулся.

Проскрипела дверь в подвал. В каморку вошёл напарник и однокурсник Антипьева Сашка Локоть.

Здороваться большой нужды не было: в течение дня они многократно виделись на лекциях. Локоть без лишних слов водрузил на стол литровую банку с самогоном.

При виде прозрачной жидкости Антипьев приободрился.

– Мать прислала, – Локоть выложил кусок сала и хлеб. – Гудим!

И они загудели. Только после третьей, когда самогон уже весело бежал под кожей и понуждал громко петь, Антипьев вспомнил о служебных обязанностях.

– Слу-ушай… Басауров велел трупик поприличней подготовить.

– Давай ещё по одной.

Они дёрнули ещё и встали. Локоть, натягивая рабочие штаны, сказал:

– Там в большой ванне была одна тётенька. Ничего такая… Худенькая.

Они прошли в основной зал, где под сводчатыми потолками расположились широкие ванны, уходившие под пол на два метра в глубину. Каждая была наполнена раствором формалина и битком набита человеческими телами. Чтобы трупы полностью погружались в раствор, сверху клали тяжёлую деревянную решётку, оставлявшую на мёртвых телах глубокий ребристый отпечаток.

Локоть взял багор и залез на край ванны.

Антипьев держал его за талию, чтобы тот не свалился внутрь. Самогон всё же был довольно крепкий.

– Пошарь с краю… Недавно её там видел.

Локоть, кряхтя, что-то подцепил и потянул на себя, но вдруг оба потеряли равновесие и с грохотом опрокинулись на грязный каменный пол. Улов медленно погрузился в мутный формалин.

Лишь с третьей попытки удалось извлечь искомое.

Трупы, проходящие через руки наших героев и попадающие после на секционные столы, оказывались здесь не от хорошей жизни. Это были пациенты психоневрологических интернатов, прожившие там всю жизнь и не имеющие близких, которые взяли бы на себя заботу об их погребении, или бродяги без имени и адреса, найденные на улице.

Санитары освобождали их от нехитрой одежды, вскрывали и консервировали в формалине.

Они не знали, что делать с нательными крестами покойных, и складывали их в ящик стола. За год там выросла внушительная кучка, опутанная грязными тесёмками.

Когда труп выдерживался нужное время в консерванте, его отправляли наверх – в секционные залы, где будущие врачи продолжали дело Галена и Пирогова. Здесь труп уже мало походил на человека – тёмно-коричневое, наформалиненное тело удивительно напоминало мумию египетского жреца Па-ди-ист, выставленную в Эрмитаже.

Человек, который при жизни не имел своего дома и питался отбросами петербургских помоек или прожил сорок лет в мрачном интернате среди душевнобольных, не зная ласки близкого человека, – и после смерти не сразу находил покой. Юные медики, совсем ещё дети, вчерашние школьники, стремящиеся стать врачами, жадно кромсали скальпелями кожу и мышцы, добираясь до сосудисто-нервных пучков.

Работы было невпроворот, но в связи с посылкой из дома решили ограничиться заданием Басаурова. Продолжение банкета последовало незамедлительно. Появился однокурсник Лёня Батумов: сотрудником морга он не был, но принимал деятельное участие в попойках, которыми нередко заканчивался рабочий день.

Через час Антипьев с гиканьем возил Батумова на плечах по залу морга, лавируя между ваннами и взбрыкивая тощими коленями под грязным халатом. Локоть при помощи двух заржавленных корнцангов и эмалированного лотка оглушительно исполнял нечто латиноамериканское. Было очень весело.

Веселье прервал старый пропойца Василий Рыбас, прозванный друзьями Палтусом. Он работал в морге много лет и дослужился до старшего санитара. Преимуществом его высокой должности была возможность получения спирта для нужд морга, а значит – и распределения этого продукта соответственно служебным надобностям.

Однако Палтус презирал санитаров-студентов, которые менялись почти каждый год и к тому же были его подчинёнными. Поэтому спирта им доставалось мало; но сегодня домашний самогон уравнял условия.

Локоть первым заметил помятую фигуру Палтуса и прервал виртуозную дробь. Антипьев выкрикнул ещё раз что-то и тоже остановился. Тяжело дыша, он потянулся рукой к висящим на конце носа очкам, но не успел, и очки сорвались вниз. Затем, не удержавшись, сверху неуклюже сполз Батумов.

Палтус обвёл собрание мутными глазами.

– Значицца, так… Веселимся… А работать – дядя будет?..

Надо сказать, что подчинённые тоже не питали к Палтусу почтения и презирали его ещё более, чем он их.

– Веселимся, веселимся! – с раздражением передразнил начальника Антипьев, оторвавшись от изучения разбитых очков. – А работать будет – дядя Палтус!

Пока Палтус соображал, чем парировать выпад, Локоть глупо хихикнул и потянул Батумова к выходу.

Антипьев тоже вознамерился покинуть рабочее место, но Палтус преградил ему путь.

– А ну… За работу, сучье вымя!

– Пусти.

С громким сопением Палтус вцепился ему в лацканы. Старый халат отчаянно затрещал. Весовое преимущество было на стороне Палтуса, и через секунду противники тяжело возились на холодном полу. В голове у Антипьева были удушье и кромешная тьма, по шее наждачно елозили вонючие руки… На выручку пришли Локоть с Батумовым: они выдрали его из цепких клешней пьяного руководителя и уже втроём устремились к выходу.

Палтус хотел было рвануться в погоню, но тут его настиг сильнейший приступ тошноты, с которым он не справился. Сил хватило лишь на то, чтобы отползти в угол.

Ночь Антипьев провёл дома. Правда, как он туда попал, неизвестно. Кажется, ещё где-то они пили – сначала в рюмочной на Ординарной, потом на улице. Обрывком в памяти сохранилась картина: в подземном переходе играют музыканты – саксофон, гитара и бубен, а Локоть и Батумов танцуют в паре, едва держась на ногах. Вся сцена запомнилась как-то снизу: видимо, Антипьев лежал на полу перехода.

Под утро он увидел эротический сон. Женщина легко коснулась его щеки, и от этого прикосновения вниз к животу пробежала приятная дрожь. «Какой небритый…» – засмеялся призрачный грудной голос; рука взъерошила его волосы. Он потянулся к блузке, которая с готовностью распахнулась… Сладкая тяжесть наливала всё тело, пока они сбрасывали одежду; Антипьев провёл рукой по её спине и вдруг ощутил ребристый отпечаток деревянной решётки…

Тяжело заворочавшись, он проснулся.

В институт Антипьев приехал только к обеду. Как всегда, аудитории к тому времени гудели, как ульи. Во время большого перерыва на улице между корпусов толпились студенты, из-под наброшенных на плечи курток торчали белые халаты.

Потом начался практикум по гистологии. Долго сидели за микроскопами.

В перерыве к Антипьеву подскочил взъерошенный Локоть.

– Слушай… Ты сегодня внизу не был?

– Нет… – Антипьев слегка поморщился и потёр висок – голова ещё болела после вчерашнего. – А что?

– Да тётенька наша… Мы её где оставляли?

– Где?! Да как обычно. На столе у ванны, мы же её вчера для Басаурова подготовили. Надо сегодня в зал к нему поднять.

– Её там нет.

Антипьев на миг представил, как наформалиненный труп женского пола, голый и лысый, открывает дверь подвала (как? чем?) и на перекрёстке Толстого и Рентгена садится в дребезжащий мёрзлый трамвай… К нему (к ней?) подходит контролёр, а препарат в качестве оплаты протягивает свой нательный крест.

– Мы с неё крест снимали?

– Чего?

– Да нет, это я так.

Локоть нервно оглянулся.

– Слушай. Тут не до шуток – Басауров труп требует, и тебя велел найти. Я сказал, что всё будет. Пошёл вниз, а там её нет.

Антипьев снова поморщился, пытаясь что-то сообразить. Но ничего путного в голову не приходило.

– Пошли, посмотрим.

Локоть оказался прав. Полчаса они шарили баграми в ваннах, заглядывали в углы и закоулки подвала – всё тщетно… Труп бесследно исчез.

Потом, наспех найдя в глубинах своих ванн нечто подходящее, они судорожно привели препарат в порядок и потащили наверх.

Басауров сидел с первым курсом в секционном зале. Когда потные санитары ввалились с носилками, громыхнула старая застеклённая дверь; ряд белых колпаков повернулся в их сторону, а свинцовый взгляд заведующего оставил в животе Антипьева неприятную линию.

«Бред какой-то…» – сгружая труп на мраморный стол, Антипьев вдруг снова увидел трамвайного кондуктора с рулончиками билетов на грязной сумке; тусклые глаза трупа, наполовину прикрытые веками и глядящие сквозь морозное стекло трамвая.

Куда он мог деться?

– Не думай об этом, – час спустя говорил ему Локоть в распивочной. – Есть вещи, которые выше человеческого понимания…

Сильно напиваться в тот вечер они не могли: скоро предстояло серьёзное испытание по биохимии. Кафедра эта славилась своими суровыми законами.

Несмотря на своё разгульное пьянство, друзья любили медицину и в случае необходимости подвергали себя суровой аскезе. К тому же Антипьев учился в институте по второму кругу – три года назад он был отчислен за академическую неуспеваемость. Снова отчисляться и поступать было уже как-то несолидно.

Два дня они безвылазно зубрили в общежитии у Батумова.

– Молочная кислота содержит асимметричный атом углерода и поэтому может существовать в виде двух энантиомерных форм… – Локоть напряжённо расшифровывал собственные каракули в растрёпанном конспекте.

Антипьев вслушивался, лёжа на продавленной проволочной кровати. К исходу вторых суток голова распухла от биохимии, чая и табака.

– В организме… является одним из продуктов гликолиза.

Из-под паркета доносилась глухая возня. Это орудовали крысы.

Батумов с силой грохнул пяткой в пол, отчего Локоть вздрогнул и поднял голову. Возня под полом затихла.

– Я от них спрятал мешок с грязными носками на шкаф. Так они, сволочи, забрались туда по бельевой верёвке с этажерки. Все носки изгрызли.

– Всё равно дырявые были, – не удержался Антипьев.

– Две пары новых почти, – с достоинством ответил Батумов и прислушался.

Возня под полом возобновилась.

– …Недостаток кислорода вызывает восстановление пировиноградной кислоты в молочную с участием кофермента… – Локоть попытался вернуть разговор в рабочее русло, но через секунду с шумом сгрёб конспекты в кучу:

– Всё, хватит… И да поможет нам святитель Галион Хевронский!

Эта присказка пошла от Палтуса. Часовня святителя, что на Среднем проспекте Петроградской стороны, принадлежала неизвестной конфессии и находилась прямо под окном коммуналки, где обитал старший санитар со своим семейством: святителя Палтус поминал к месту и не к месту.

Антипьев лежал на койке с закрытыми глазами. Имя святителя последним проникло в сознание, смешавшись с углеводородными кольцами и каталитическими ферментами. Под веками проплыло лицо Палтуса, искажённое заиндевелым окном трамвая.

На следующий день они благополучно сдали зачёт и договорились через полчаса встретиться у рюмочной.

Антипьев заскочил на кафедру анатомии и, поднимаясь по лестнице, встретил унылого Колобова: в руках – череп, под мышкой – толстенный атлас.

– Привет… – как всегда, Колобов говорил кисловатым голосом. – Куда бежишь?

– Да вот, биохимию сдали… Пойдём пиво пить. А ты?

– А я… взял вот этого… м-мудака, – Колобов с ненавистью посмотрел на безмолвный череп. – Пойду учить. Завтра пересдавать надо.

Антипьев с сочувствием кивнул.

– А ты слыхал, что Палтус-то ваш отмочил? – длинное лицо Колобова вдруг оживилось.

– Что такое?

– Так он ведь сейчас на сутках сидит. Нализался, скотина, у себя в морге и ночью таскался по Петроградской с женским трупом в обнимку. Ещё и продать его пытался, говорил – мощи какого-то… Галиона!

– Хевронского??

– Точно! А ты откуда знаешь?

Через десять лет Антипьев станет преуспевающим гинекологом, работающим в дорогой клинике. У него будет жена и двое детей.

Колобов, с большим трудом окончивший всё-таки институт, врачом так и не станет. Устроившись охранником в один из валютных магазинов, он будет убит шальной пулей во время ограбления.

Но пока они оба не знают этого и разговаривают, стоя на лестнице.

Братья по оружию

Больные нас называли «два Артёма». Имена были по тем временам редкие – это сейчас малолетних Артёмов пруд пруди, зато тогда мы были единственными на весь курс, а возможно, и на весь институт.

Мало того, что у нас совпадали имена, так мы ещё и одевались в одном стиле. В Питере в середине девяностых царил золотой век секонд-хенда: подвалы были завалены западным шмотьём, и любой хиппующий эстет мог за копейки покрыть себя изысканным налётом гранжа.

Ещё одной нашей общей чертой был студенческий медицинский романтизм, позволявший начальству больницы эксплуатировать нас на самых чёрных работах практически бесплатно.

Оба мы носили бороды. Были, впрочем, и различия во внешности, весьма нарочитые – Патагонов брился наголо, смазывая череп кремом для ног (за неимением другого), у меня были волосы ниже плеч. Но такой контраст лишь усиливал идеологическую общность.

Нам обоим было чуть больше двадцати.

В этой больнице мы проходили практику. После третьего курса студент-медик получает почётное право (а в первую очередь – и обязанность) работать медсестрой. Какого пола студент – неважно: в трудовой книжке значится запись «медсестра»…

Когда мы, сдав сессию, наугад явились в ближайшую к институту больницу, главная сестра сразу уловила в наших глазах наивное желание принести пользу обществу. Немногочисленный сестринский состав как раз разошёлся по отпускам, и дешёвые глупцы-энтузиасты были сейчас очень кстати.

Нас определили на кардиологическое отделение под патронаж медсестры Людмилы – доброй, по виду порядочно пьющей женщины в нелепых лаковых туфлях. Она была одна в отделении на шестьдесят коек и, увидев нас, очень обрадовалась:

– Студенты! В вену колоть умеете?

Мы замялись, и Людмила утешила нас:

– Ничего… Сейчас капельницу сниму и научу. Завтра же выделим вам фронт работ.

Она ушла, и мы остались в процедурной. На тусклом металлическом столе лежали рыжие бумажные пакеты – прошедшие стерилизацию шприцы. Вытащив из толстой бумаги страшного двадцатикубового стеклянного монстра, мы наполнили его физраствором и приступили к практике.

Я закатал рукав и обнажил кубитальную вену. Патагонов наложил жгут, обработал инъекционное поле спиртом и воздел острие толстой заржавленной иглы.

– Поаккуратнее там… – я на всякий случай закрыл глаза.

– Не боись… – новоиспечённый медбрат вонзил сталь в мою локтевую ямку, где мгновение спустя я почувствовал тяжкую распирающую боль.

Открыв глаза, я увидел распространяющееся в локтевом сгибе и набирающее синюшность жутковатое вздутие.

Патагонов потеребил себя за бороду:

– Я тебе, кажется, вену насквозь прободяжил.

– Вижу, не слепой…

– Давай в другую руку попробуем…

Вторая попытка венепункции также оказалась неудачной – теперь на обеих моих руках красовалось по здоровенному синяку.

Патагонов закряхтел и задрал рукава:

– Твоя очередь…

Я распаковал шприц и наполнил уж было его физраствором, но тут вошла Людмила:

– Чего это вы тут? – она посмотрела на мои руки. – Делать вам нечего, что ли? Бабушек вон целое отделение – на них и тренируйтесь.

И мы пошли тренироваться.

После первого рабочего дня на входе в метро мы повстречали двух омоновцев.

– Стоять, наркоманы! – сказал тот, что был пониже и поприземистей.

– Мы не наркоманы. Мы студенты…

Второй, обладатель крошечных пегих усиков, с сомнением осмотрел наши бороды и причёски.

– Рассказывай… – и пошевелил резиновой дубиной. – Наркотики, оружие есть?

– Какие наркотики? Студенты мы, медики!

– Документы…

Мы с затаённой гордостью предъявили свои студенческие билеты.

Коренастый сграбастал их в лапу и дубинкой подтолкнул нас вперёд.

– Шагай, наркота!

В отделении милиции нас подвергли досмотру. Усатый, источая густой запах солёной рыбы, повелел:

– А ну, руки покажите!

Мы закатали рукава. На моих локтевых сгибах красовались огромные синяки со следами свежайших инъекций.

– Гы-ы!! А говорил – не наркоманы!

– У нас практика сегодня началась! Мы тренировались…

– Рассказывай… А ну, выворачивай карманы…

В наших карманах и рюкзаках ни наркотиков, ни оружия на оказалось. Коренастый с сомнением взял в красную лапу потрёпанный том Кастанеды:

– Чё, правда штоль – ничего нет?

– Да я ж говорю – студенты мы, медики!

Он бросил Кастанеду обратно в рюкзак:

– А ну, пшли отсюда…

Со следующего дня, как и обещала Людмила, нас загрузили работой. Мы быстро освоили выполнение всех сестринских обязанностей: внутривенные и внутримышечные инъекции, капельные инфузии, раскладка таблеток, обработка врачебных назначений в историях болезни. В отличие от медсестёр (как правило – измотанных, уставших от жизни, дежурств и грошовой зарплаты тёток), мы были бодры, полны сил и щенячьей, прекрасной в своём идиотизме радости.

Отработав смену, мы выходили на улицу, вдыхали жаркий июльский воздух, заходили в прохладные парадные, взбирались по чёрным лестницам на пыльный чердак, вылезали наверх и часами сидели на горячих листах железа. Старый прекрасный город крышами глядел в небо, жадные питерские чайки кричали над головами, заглядывая глупыми глазами в открытый том Кортасара.

Светлое лето бежало мимо, обдавая нас ласковым ветром.

Вскоре закончилась практика и каникулы. Начался четвёртый курс.

Кафедра внутренних болезней… Палаты, больные, пороки сердца, сахарный диабет, чьи-то синие ногти, долгие попытки услышать третий тон[1], одутловатое лицо молоденькой девушки с волчаночным нефритом…

Оперативная хирургия. Знакомые с первого курса формалиновые трупы, на которых теперь надо делать операции, девчонки-одногруппницы, жующие печенье рядом с оскаленной мумией в секционном зале; изнурительная ночная зубрёжка анатомии (теперь – топографической); гастростомия по Витцелю на живой собаке – руки, облитые йодом, скальпель, бритая собачья кожа, нежно-розовая поверхность желудка, кривая игла в зажиме и тонкая шёлковая нить… Наркоз заканчивается, и животное начинает сонно шевелиться, подёргиваться на столе – я прямо в брюшной полости отыскиваю голубоватую подвздошную вену, ввожу туда реланиум, и пёс обмякает, расслабляется, а Патагонов гладит сопящую собачью морду…

Акушерство! Потное лицо роженицы, сдавленные стоны, и вдруг – истошный, нечеловеческий, ненормальный женский крик, странно растянутая, выбухающая промежность, а в центре – что это?.. голова? Голова… это его голова… Собственный пересохший рот, живот мой стиснут судорогой, словно это я сам рожаю; неподвижное, бледное лицо Патагонова… голова с мокрыми, редкими, облепившими её волосами лезет вперёд, и вдруг всё тельце выскальзывает – в слизи, в сгустках крови, оказываясь в ловких руках акушерки. Обрезается синеватая пуповина, голова болтается… раздаётся сипение… и вдруг – крик… Обладателя головы вытирают, заворачивают в пелёнку, он лежит на столе, ещё некоторое время кричит, а потом умолкает и внимательно смотрит на меня карими глазами.

Сентябрь становился всё глубже, ночи холоднее, институтская решётка по утрам начала покрываться холодной росой.

В отсутствие тепла голод чувствуется особенно сильно. Временами мы с Патагоновым выгребали из карманов всю мелочь, которой хватало лишь на килограмм пшена. Мы варили это пшено и ели – без масла, без молока и без сахара, запивая чаем, а иногда и просто водой. Пшено с трудом пропихивалось внутрь, надолго застревая в пищеводе.

Голод заставил нас устроиться на работу. Мы тогда ещё не понимали, что медицина – далеко не лучший способ облегчить своё финансовое положение, и устроились в знакомую нам больницу.

Там оказались нам рады. Работников по-прежнему не хватало, к тому же репутация у нас за время практики сложилась хорошая.

И мы начали работать.

Дежурили мы сутками, по воскресеньям, иногда прихватывали и ночи на неделе. Во время дежурства на нас двоих было всё отделение – как правило, битком забитое больными.

Мы оба мастерски научились колоть в вену – и навык этот сделал нас всеобщими любимцами больных. Стократно тромбированные, изуродованные старушечьи вены, в которые надо ввести несколько шприцев подряд… Это, скажу я вам, нелёгкая задача. Шприцы тогда ещё были многоразовые. Тупые зазубренные иглы с трудом протыкали кожу, после чего надо было, аккуратно действуя кончиком иглы, войти в вену и не проткнуть её насквозь; затаив дыхание, поддерживая пальцами иглу и шприц строго в заданном положении, убедиться, что игла в вене, осторожно потянуть на себя старый, скрипящий тугой поршень и увидеть плотную струйку крови, крошечным красным вулканчиком врывающуюся в прозрачное тело шприца. Аккуратно, чтоб не пошевелить больного, свободной рукой распустить жгут… Ввести раствор, боясь шелохнуться; одно неверное движение – и игла либо выйдет из вены, либо проткнёт её. Закончив с первой инъекцией, аккуратнейшим, ювелирным движением отсоединить шприц от иглы, приладить другой, ввести, отсоединить… И всё это время маленькая старушка лет восьмидесяти, полулысая, пахнущая мочой, со спущенными коричневыми чулками на отёчных, раздутых ногах, лежит замерев и не двигает сухонькой иссохшей ручкой, скосив на тебя свои детские глаза.