Гордая и непреклонная

– Какой-то малый из редакции «Бостон глоб» несколько дней назад расположился лагерем на поляне перед нашим домом, надеясь добраться до меня. Однако я оказался хитрее. Я посылаю Гастингса к парадной двери, а сам в это время тайком выбираюсь из дома через черный ход. Действует безукоризненно.

– Почему бы тебе не поговорить с этим репортером? – спросил Грейсон, чья непринужденность тут же исчезла при появлении отца. – Твое молчание только усложняет дело.

– Мне нечего ему сказать. Никто не может обвинить меня в том, что я был плохим отцом. Я никогда не пренебрегал своими обязанностями! И я не позволю каким-то там газетчикам трепать мое имя, когда я сделал для сына все, что мог!

Глаза Грейсона превратились в щелочки, лицо его выражало удивление. Эммелин затаила дыхание. Однако Лукас только сухо, неприятно рассмеялся:

– Да, папа, ты был истинным образцом для подражания.

– Довольно, вы оба! – вмешался Грейсон. – Как бы ты ни относился к Лукасу, отец, думаю, честь семьи Хоторн тебе небезразлична. Если Лукас пойдет ко дну, ты отправишься вслед за ним.

– Черта с два! Я уцелел после того, что случилось с Мэтью. И с тобой. Уцелею и на этот раз.

– Тогда за каким дьяволом ты пришел сюда? – осведомился Грейсон.

– Чтобы забрать мою жену. – Брэдфорд обернулся к Эммелин: – Я дал тебе время, чтобы образумиться, хотя и должен был предвидеть, что этого не случится. Но теперь, когда эти проклятые газетчики шастают повсюду, ты должна быть там, где тебе и место, – в Хоторн Хаусе, рядом со мной, а не в каком-то… доме терпимости. Изящные пальцы Эммелин сжались в кулачки.

– Я скорее предпочту жить в настоящем доме терпимости, поскольку в твоем доме я всегда была не более чем содержанкой. И к тому же скверно оплачиваемой содержанкой.

– Мать! – воскликнул Брэдфорд в порыве негодования.

– И еще, – добавила Эммелин, – я тебе не «мать»! У меня, в конце концов, есть имя! Хотя я не помню, когда ты в последний раз им пользовался.

Брэдфорд бросил на нее гневный взгляд и усилием воли взял себя в руки.

– Очень хорошо, – процедил он сквозь стиснутые зубы, – Эммелин, тебе пора оставить все эти глупости и вернуться домой.

– Глупости? – Эммелин гордо расправила плечи. – Единственное, что я нахожу глупым, так это твою нелепую уверенность, будто я со временем смогу вернуться к тебе. – Она приподняла подбородок: – Тебе пора понять, что мои намерения совершенно серьезны – настолько серьезны, что я хочу подать на развод.

– Развод? – вскричали в один голос Брэдфорд, Грейсон и Лукас.

Посетители клуба внизу вытянули шеи так, что Лукас был уверен: они вот-вот опрокинутся навзничь.

– Почему бы нам не подняться наверх в мой личный кабинет? – предложил Лукас.

– Иди туда сам, если хочешь, – язвительным тоном отозвалась Эммелин. – Я остаюсь здесь. Я и так уже слишком многое вынесла и теперь начинаю новую жизнь.

Брэдфорд снова сердито сверкнул на нее глазами, явно не зная, на что решиться. Стоит ли ему увести ее отсюда силой, на что он имел законное право? Или же ему лучше попытаться умиротворить ее, сказав что-нибудь приятное? Хотя любому болвану на его месте легко было догадаться, что сначала ему придется иметь дело с двумя своими сыновьями. Впрочем, Брэдфорд Хоторн никому не давал себя запугать, а тем более собственным детям.

Наконец он произнес:

– Что ж, отлично. Оставайся здесь. Вот увидишь сама, заботит это меня или нет.

Затем он кинулся вон из комнаты, хлопнув на прощание дверью и тем самым давая понять, что никакого примирения не будет.

Лукас понурил голову. Итак, его мать останется здесь.

Элис направилась прямо к зданию суда. Ей приходилось подгонять себя, торопясь на Тремонт-стрит, где можно было сесть на трамвай. Ноги ее превратились в желе, внутри все клокотало. Должно быть, она и впрямь выжила из ума, если решилась взяться за такое дело.

Сколько раз ей нужно напоминать себе о том, что Лукас Хоторн не сулит ей ничего, кроме неприятностей? Любой человек, наделенный хотя бы крупицей здравого смысла, мог бы это понять. Он был человеком с дурной репутацией, владельцем салуна. Он якшался с женщинами легкого поведения и, без сомнения, толкал мужчин на путь порока. Но дело заключалась в том, что она хотела получить работу.

Она все еще не могла отделаться от неприятного осадка, вызванного словами ее отца за ленчем. В глубине души она надеялась, что, когда прибудет в здание суда, он крепко обнимет ее и попросит прощения за свое поведение. Однако Элис знала слишком хорошо, что Кендаллы никогда и ни у кого не просили прощения. Они действовали. А что касается задетых чувств, то с ними следовало расстаться и больше о них не вспоминать. Сильная женщина прежде всего никогда не должна оказываться в подобном положении.

Неужели даже родной отец не верил в нее?

На Тремонт-стрит, не заметив поблизости ни одного трамвая, она остановила наемный экипаж и попыталась немного расслабиться под мерный стук колес, пока они, миновав Театральный квартал, проехали вдоль ограды парка Бостон-Коммон и остановились у массивного каменного здания, где вершилось правосудие.

Однако ей помогла успокоиться не столько поездка, сколько мысль о том, что, невзирая ни на какие обстоятельства, ей впервые досталось по-настоящему крупное дело. После неприятного разговора за ленчем с отцом и недавней перепалки с Лукасом действительность наконец-то начала понемногу проникать в ее сознание. У нее появился клиент. Настоящий живой клиент из плоти и крови, который мог щедро оплатить ее услуги.

Первым делом она решила зайти в контору окружного прокурора и получить все собранные ими документы по делу, что означало для нее неизбежную встречу с отцом.

Глубоко вздохнув, она повернула медную ручку и открыла дверь в контору. Неужели он до сих пор сердится на нее?

– Элис, дорогая! – приветствовала ее приятно удивленная Луиза Леммонс, оторвав взгляд от своего содержавшегося в безупречном порядке письменного стола. – Что привело вас сюда? Мне казалось, вы уже виделись с вашим отцом в ресторане.

Элис крепче сжала в руках сумочку.

– Да, но мне нужно переговорить с ним с глазу на глаз.

– Сначала я выясню, может ли он вас принять, дорогая. Он сейчас очень занят. Только что вернулся после встречи с губернатором, а тут еще вся эта шумиха из-за дела Хоторна.

– О какой шумихе вы говорите?

– Вы же знаете, как ведет себя ваш отец каждый раз, когда речь заходит о какой-нибудь важной персоне, ну а уж из-за этого дела он и вовсе сам не свой. О нем будут писать во всех газетах, учитывая, какой известностью – или, вернее, дурной славой – пользуется Лукас Хоторн. – Луиза тихо хихикнула, словно школьница. – И вряд ли вы можете найти более одиозную личность на роль главной свидетельницы, чем Синди Поп.

– Синди Поп? – переспросила Элис, скривив губы.

– Да. Свидетельницу зовут Синди Поп, а имя жертвы – Люсиль Руж. Полный набор персонажей, которых так обожает пресса. А вы ведь знаете, как ваш отец любит прессу.

– О да, еще бы! – Элис знала, что отец часто использовал газетчиков в своих интересах, и, без сомнения, поступит так же и на этот раз. – Не могли бы вы предупредить его о том, что я здесь?

Луиза хотела что-то возразить.

– Это займет не более пары минут, даю вам слово.

Вздохнув и покачав головой, Луиза направилась к двери в смежный кабинет. Постучав один раз, она вошла и спустя несколько минут проводила туда Элис. При виде дочери Уокер Кендалл улыбнулся и отложил в сторону перо. Он сидел за широким казенным письменным столом из прочного дуба, свободное пространство перед которым занимали два кресла из того же дерева, а позади стоял тщательно отполированный, хотя и покрытый царапинами шкаф. Любой другой человек на его месте, достигнув столь высокого положения, наверняка приказал бы заменить мебель. Однако Уокер Кендалл гордился тем, что вышел из народа, радел о его нуждах, преследуя каждого, будь то мужчина или женщина, кто осмеливался действовать ему во вред. За свои старания он получил множество наград и благодарностей, и все они висели на стенах или красовались на видном месте в шкафу. Этот кабинет был настоящим памятником его успеху.

Элис вдруг пришло в голову, что в кабинете Лукаса Хоторна она не заметила ни одного диплома или фотографии – почти ничего, что могло бы поведать ей о характере этого человека. Его контора, хотя и выглядела внушительно, была обставлена весьма скромно – полная противоположность кабинету ее отца.

Элис гнала от себя предательскую мысль, что она чувствовала себя гораздо свободнее в «Найтингейл-Гейте», чем здесь. Нельзя сказать, чтобы она совсем не испытывала неловкости, находясь в мужском клубе рядом с Лукасом, который наклонился к ней так близко, что жар его тела окутывал ее со всех сторон. Та же самая дрожь овладела ею, когда он впервые переступил порог ее конторы. Желание быть с ним рядом. Стремление узнать, что произойдет, если он вдруг наклонится к ней и поцелует в губы…

Элис охватил прилив страстной тоски, и она с трудом перевела дух. Боже правый, она была ничем не лучше тех женщин, которые толпами выстраивались возле здания суда, лишь бы мельком увидеть его. А ей стоило только открыть утреннюю газету, чтобы узнать о нем все, что нужно. Он был убийцей!

Предполагаемым убийцей, поправила себя Элис. Человеком, оправдания которого она намерена была добиться.

– В чем дело, Элис?

Она попыталась сосредоточиться и подчеркнуто официальным тоном произнесла:

– Я пришла сюда в интересах моего клиента.

Любезная улыбка исчезла с лица ее отца. Он медленно выпрямился в кресле и приподнял брови:

– Твоего клиента?

– Да. Я должна получить…

– Уж не хочешь ли ты сказать, что Кларк справился с заданием быстрее, чем я предполагал, и ты уже получила дело, о котором я упоминал за ленчем?

– …полицейские протоколы, – закончила она и добавила: – Нет, это не имеет никакого отношения к делу, о котором шла речь за ленчем.

Какое-то время он смотрел на нее, постукивая пальцами по столу.

– Только не говори мне, что ты взялась за дело Лукаса Хоторна.

– Да, это так. Мистер Хоторн официально нанял меня несколько минут назад.

Его пальцы на твердом деревянном столе замерли, в комнате воцарилась тишина. Лицо Уокера прорезали глубокие морщины, придавая ему строгое выражение, словно он не знал, как поступить со своенравным ребенком.

– Элис, – произнес он предостерегающим тоном.

В ее памяти снова всплыли долгие годы, в течение которых он был для нее любящим и заботливым наставником. Прежде Элис никогда не обладала способностью противостоять отцу, хотя, откровенно говоря, у нее никогда не возникало ни желания, ни потребности с ним спорить. До сегодняшнего дня.

Она хотела заниматься этим делом не только потому, что родной отец вдруг усомнился в ее профессиональных способностях. Она устала наблюдать со стороны, как жизнь проходит мимо. С тех пор как Лукас Хоторн вошел в ее жизнь, она ощущала такой мощный прилив энергии, какого не испытывала очень давно.

– Я здесь для того, чтобы получить всю имеющуюся у тебя документацию по делу «Содружество против Лукаса Хоторна». – При этих словах голос ее слегка дрогнул, но в нем присутствовала и решимость.

– Черт возьми, Элис! – Уокер ударил кулаком по столу так, что перо в его чернильнице заходило ходуном. – Ты не ведаешь, что творишь. Я же запретил тебе браться за это дело!

Пораженная его вспышкой гнева, Элис отступила на шаг. Она не помнила, чтобы отец когда-нибудь набрасывался на нее подобным свирепым образом. Луиза, удивленная не менее ее, заглянула в дверь, как будто все это время стояла рядом и подслушивала.

– Что-нибудь случилось? – спросила она.

– Нет, – ответили в один голос Уокер и Элис.

После некоторого колебания Луиза неохотно удалилась.

– Что бы ты ни думал, отец, – произнесла Элис, собрав всю свою волю, – я знаю, что делаю.

– Вот как, Элис? Ты не отдаешь себе отчета в том, что за человек Лукас Хоторн! Изгой, поставивший себя выше закона. Преступник, чье место за решеткой. Он убийца!

Вся уверенность в себе, которую она накапливала в течение стольких лет, тут же дала о себе знать – уверенность, которую не мог поколебать один неудачный для нее ленч.

– Подозреваемый в убийстве, отец. Всего-навсего подозреваемый. Постарайся не забывать этого важного слова, когда говоришь о моем клиенте.

Лицо Уокера побагровело от гнева.

– Речь идет не о дружеском споре дома за столом, Элис, а о настоящем деле. В суде. С судьей и присяжными.

– Ты думаешь, я этого не понимаю?

Он сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться, так что пуговицы на его бочкообразной груди едва не отлетели.

– Он должен был получить по заслугам еще несколько лет назад. Я твердо намерен добиться его осуждения.

– Сначала большое жюри должно вынести обвинительный акт. Судя по тому, что говорил за ленчем Кларк, у вас не так много улик.

– У нас их вполне достаточно.

– Это ты так говоришь. Я в этом далеко не уверена. Так или иначе, я пришла сюда за документами и хочу получить полный список всех свидетельств, которые у вас есть на данный момент.

Уокер откинулся на спинку своего дубового кресла, так что металлические пружины сиденья заскрипели.

В комнате снова воцарилась тишина, и пока он рассматривал ее, она уловила за стеной чьи-то приглушенные голоса и отголоски шагов в коридоре. Кто-то расхаживал из стороны в сторону в кабинете над их головами.

– Я не стану давать тебе поблажек, – сказал Уокер, выражение его лица было непривычно суровым и замкнутым.

– Я и не рассчитываю на то, что ты будешь относиться ко мне иначе, чем к любому другому адвокату, который выступает в суде против твоей конторы. Справедливо и с уважением. Разве ты сам не твердишь об этом на каждом шагу? – вызывающим тоном осведомилась она.

Несмотря на то, что окружной прокурор повторял те же самые слова во всех газетных интервью, они оба прекрасно понимали, что он лгал. Уокер Кендалл славился своей беспощадностью и наверняка станет настаивать на том, чтобы и Кларк избрал в суде ту же тактику.

Он смерил ее холодным взглядом.

– Я пришлю тебе все необходимые документы, как только мы их соберем.

– Мне трудно поверить в то, что вы до сих пор не успели их подготовить. Слушание дела в большом жюри состоится через три дня.

– Можешь думать все, что тебе угодно.

Уокер снова взялся за перо, вернувшись к письму, над которым работал в тот момент, когда она вошла. По сути, он указывал ей на дверь. Его холодность ошеломила ее.

И когда только мир вокруг нее успел так неожиданно измениться? Еще сегодня утром, перед тем как идти на работу, она заглянула в большой дом. Все ее немногочисленное семейство смеялось и шутило, брат забавлял их рассказами о своих проделках. Их взаимная любовь была очевидной и несомненной. И вот теперь внезапно ее жизнь перевернулась с ног на голову. И все из-за Лукаса Хоторна.

Элис охватила досада. Она хотела было что-то сказать, но вовремя остановилась. Что еще можно было к этому добавить? Ничего. Она зашла слишком далеко, чтобы предаваться напрасным сожалениям.

Она уже дошла до двери, когда отец вдруг остановил ее:

– Элис!

Она обернулась, надеясь вопреки всему, что, быть может, он удостоит ее на прощание хоть одним добрым словом.

– Я хочу получить от тебя письменное заявление за подписью Хоторна, подтверждающее, что ему известно о том, что ты моя дочь. И что ты помолвлена с Кларком.

На какой-то миг ею овладело непривычное смущение.

– Отец, мы оба знаем, что Кларк никогда официально не просил у тебя моей руки.

«Да и собирается ли он вообще делать мне предложение?»

Кларк часто являлся к ним с визитами, обедал в обществе ее родных, брал ее с собой на загородные прогулки в экипаже, однако еще ни разу не позволил себе ни одного мало-мальски романтического жеста – например, никогда не целовал ее. И не преподносил ей розы. С юных лет Элис всегда мечтала получить в подарок от мужчины букет роз – не важно, какого цвета. И еще она мечтала о замужестве. О доме, который они создадут вместе с любимым человеком, с изящной оградой и садом, полным самых разных цветов – в первую очередь, конечно, роз.

– В моих глазах ты все равно, что помолвлена, и я не хочу, чтобы у Хоторна были основания требовать пересмотра судебного решения после того, как мы одержим победу.

Его слова заставили ее до боли стиснуть зубы. Еще ни разу в тех немногих случаях, когда она выступала в суде против Содружества, отец не требовал от нее подобных заявлений.

– Ты его получишь. Можешь быть уверен, никаких нарушений в ходе процесса допущено не будет. И, будь я на твоем месте, я бы не забывала о том, что этим делом занимается Кларк, а не ты.

С этими словами Элис покинула контору, собрав все свое самообладание и держась при каждом шаге за стену.

– Боже праведный, – прошептала она, едва оказавшись на улице и прислонившись к фонарному столбу, – во что только я ввязалась?