Куда идет Душа размером с небо. Путевые заметки

"Любовь - это сомнение в необходимости собственных границ, готовность раскрыть себя тому, что приходит извне, и слиться с ним в единое целое."

Рюдигер Дальке

«Пытаясь сохранить свои старые доспехи, мы теряем себя. Но позволяя старому внутри нас умереть, мы открываем двери для настоящей любви»

Ирина Быстрова (публикуется под псевдонимом Ирина Фуджик)

Пролог

Ночь дышала так тихо, что на склоне холма было слышно каждое движение ветра, перебирающего сухую траву. Угли в костре негромко переговаривались между собой, осыпаясь багровой пылью.

Мы часто собираемся здесь. Каждый вечер. Иногда нас много, иногда у огня сидят всего несколько человек, но костер никогда не остается в одиночестве.

Венера возится с глиняным чайником, окутанным парным облаком, и упрямо делает вид, будто не замечает, как Меркурий уже в третий раз пытается заглянуть под крышку. Луна с тихим вздохом расправляет шерстяные пледы — разглаживает каждую складку так трепетно, словно от этого прямо сейчас зависит устройство хрупкого мира. Марс сидит ближе всех к пламени; его лицо горит багрянцем, когда он подкидывает сухую ветку, заставляя искры взметнуться к звездам.

Меркурий, конечно же, не выдерживает тишины.

— Солнце, расскажи историю.

Я смотрю на него сквозь колеблющееся марево огня и улыбаюсь. Внутри меня разливается мягкое рачье тепло.

— Какую?

— Старую.

— Они все у меня старые, ты же знаешь.

— Тогда самую первую. Из тех, что пахнут началом времен.

Я медленно кручу в ладонях теплую кружку, хотя прекрасно знаю, какую именно сказку он выманивает. Он просит её снова и снова. Каждый раз замирает, будто слышит впервые. Удивляется в одних и тех же местах. Задает новые, по-детски дотошные вопросы.

Венера ставит перед нами чай, и густой травяной аромат смешивается с горьковатым дымом. Она устраивается поудобнее, поджав под себя ноги. Луна бросает короткий взгляд в темноту за нашими спинами и снова поправляет край пустующего пледа:

— Никогда не знаешь, кто заглянет на этот огонек сегодня. В темноте легко заблудиться.

Я всматриваюсь в чернильную пустоту за пределами нашего светящегося круга. Там, на самой границе тени, мне чудится безмолвный силуэт.

Это ты — путник. Ты слишком долго вел свою уставшую душу сквозь холодные сумерки и случайно — хотя бывают ли в этой вселенной случайности? — вышел на наш дым. Не бойся, присаживайся ближе. У Марса как раз разгорелось надежное пламя, а Венера уже налила тебе чаю. Просто протяни озябшие руки к огню, если ты тоже слишком замерз в своем бесконечном пути.

Марс бросает в топку тяжелое полено. Тьма испуганно отступает на шаг. Становится теплее.

И тогда я начинаю рассказ.

ГЛАВА 1 — «Узел доверия»

Говорят, некоторые истории живут дольше гор.

Они переживают своих рассказчиков, переживают племена и города, переживают даже память о самих себе. Они растворяются в ветре, прячутся в звездах, спят на дне морей и однажды возвращаются, когда приходит время быть услышанными снова.

Эта история началась очень давно.

Настолько давно, что море тогда было другим, а люди еще помнили, как разговаривать с небом.

У подножия большой горы жило небольшое племя. Они встречали рассветы на берегу, ловили рыбу в холодной воде и знали каждый камень на склонах так же хорошо, как знают лица своих близких.

А среди них жила девочка.

Она любила мир немного сильнее, чем это принято. Больше всего на свете она верила, что мир отвечает любовью тому, кто приходит к нему с открытым сердцем. И постепенно, годы спустя, люди начнут приходить к ней за советом и станут называть ее шаманкой.

Но для отца она всегда оставалась просто дочерью, чье имя несло в себе главную тайну их рода.

— Тахойя, — негромко звал её отец, вождь племени, когда вечерние тени удлинялись, укрывая их стоянку. — Тахойя КаоКайАхым.

На языке их предков это значило: «Любовь там, где ее ищут». Старик часто улыбался, глядя, как девочка замирает, вслушиваясь в шорох сухой травы или подставляя ладони падающим звездам. Она действительно искала любовь во всем, что её окружало.

Тем летом ей исполнилось шесть лет, и она была просто маленькой дочерью вождя, в чьем сердце жила тихая, еще непонятная ей самой тоска.

— Тахойя, наконец-то ты дома. Самое время для ужина, — он передал ей ароматную рыбу.

— Папа... — тихо спросила она, глядя на огонь. — А почему мама так часто уходила? Почему не вернулась?

Отец обнял её крепче, и в его глазах промелькнула светлая грусть.

— Твоя мама была дочерью ветра, дитя, — ответил он, глядя на далекие холмы. — Её душу невозможно было удержать стенами или границами лагеря. Для неё настоящим домом были бескрайние леса, зов неизведанных троп и азарт погони. Её дом был там, где кончается горизонт и начинается небо. Она обрела покой в своем поиске и в абсолютной свободе.

Малышка задумалась, перебирая пальцами бахрому на его замшевой куртке.

— Но если у мамы дом — это свобода и весь мир... то где же наш дом? Что он такое вообще?

Вождь ласково коснулся её волос:

— У каждого в племени свой ответ на это, маленькая шаманка. Иди, пройдись по нашей стоянке, послушай людей. Твоя душа сама поймет, какой ответ ей откликнется.

И Тахойя пошла искать свой ответ. Она собирала его по крупицам.

Первым ей встретился старый Охама. Он сидел у своей хижины, вкапывая в сухой грунт тяжелые кедровые столбы. Его руки были покрыты мозолями и пахли живицей и глиной.

— Дом? — добродушно ухмыльнулся он в седые косы. — Дом, маленькая шаманка, это то, что можно обнять руками. Это прочные шесты типи, которые не сорвет шквальный ветер. Это когда закрома полны вяленого мяса, а под ногами — надежная земля, которая кормит твое племя. Дом — это покой и сытость. Если ты не можешь опереться на это спиной, это не дом.

Тахойя кивнула, но внутри её сердца этот ответ не отозвался. Земля под её ногами казалась ей слишком... живой, чтобы быть просто неподвижной опорой.

Она пошла дальше, к реке, где чинили каноэ молодые охотники. Один из них, вечно смеющийся Ахану, подбросил в воздух орлиное перо и поймал его.

— О чем ты шепчешься с рекой, Тахойя? Дом — это не бревна Охамы. Дом — это там, где звучат голоса. Это костер, у которого старейшины передают нам легенды предков. Это песни, которые мы поем, возвращаясь с охоты, и вести, что приносят гонцы из соседних долин. Мой дом — это наши разговоры. Если мне некому рассказать, как прошел день, то зачем мне крыша?

«Дом как разговор...» — подумала девочка. Красиво, но слишком легковесно. Ветер уносит слова, а то, что она искала, должно было иметь иной вес.

У самого края деревни, баюкая младенца в кожаной колыбели, сидела Шима. Она не смотрела на реку, она смотрела только на спящее дитя, и её взгляд был глубже ночного неба.

— Не слушай мужчин, Тахойя, — тихо прошептала она. — Дом — это не стены и не рассказы охотников. Это тепло материнской груди. Это тихий стук сердца, который ты слышишь еще до того, как увидишь солнце. Место, где тебя укроют мягким мехом бизона, согреют и защитят от любого зла. Дом — это абсолютная безопасность, как гнездо для птенца.

Тахойя коснулась плеча Шимы, сочувствуя её нежности. Но ее собственное гнездо... внутри нее словно горел невидимый огонек. Ее собственный Дом ждал её в другом месте.

На стоянку опустились густые фиолетовые сумерки. В центре лагеря запылал Главный Костер, созывая племя. Тахойя вернулась к отцу и тихонько пристроилась у его ног.

В этот момент к их очагу подошел Мато. Ему был двадцать один год, но его взгляд часто казался старше, чем у некоторых старейшин. Он двигался бесшумно, а в его присутствии всегда разливалась удивительная, прохладная тишина. Мато сел чуть поодаль, длинными пальцами подбросил в огонь веточку шалфея и мягко посмотрел на девочку.

— Опять устроила допрос всему племени? — тихо спросил он, и уголки его губ тронула едва заметная, теплая улыбка. — Птицы на реке жаловались, что ты и у них пыталась выяснить устройство мира.

— Птицы ничего не понимают, — серьезно ответила Тахойя, поджав колени. — Я ищу ответ на важный вопрос. Папа сказал, у каждого своя правда.

Вождь ласково обнял дочь за плечи и посмотрел на пламя: — Это так, дитя. Посмотри на них внимательно. Видишь Тала́на? Он только что вернулся из дозора. Его глаза горят, он до блеска чистит свое оружие. Для него дом — это рубеж, который нужно защитить, это поле битвы и верность долгу. Его дом там, где горит его отвага.

Тахойя перевела взгляд правее, где у хижины лекаря сидели две женщины. — А Мина и Ила́на?

— Мина раскладывает целебные корни — бережно, по одному, выверяя каждый шаг, — улыбнулся отец. Для неё дом — это чистота, покой и польза, которую она приносит. А Илана в это время украшает её хижину речными ракушками и следит, чтобы костровой дым не ложился на лица. Для неё дом — это гармония, красота и лад между всеми нами. Они спорят о порядке, но их души дышат в один такт.

В этот момент от костра воинов раздался громкий, раскатистый смех. Это Калле́н рассказывал о своей утренней охоте, расправив плечи так, чтобы отсветы огня подчеркивали его силу.

— Каллен строит свой дом из отголосков чужого восхищения, — негромко заметил Мато, не отрывая взгляда от углей. В его голосе послышалась легкая, мудрая ирония. — Ему нужно, чтобы стены его типи были сотканы из хвалебных песен. Стоит всем замолчать — и его дом исчезнет.

Тахойя тихонько фыркнула, оценив точность его слов. Ей нравился этот перебор человеческих судеб. Она посмотрела на старейшин, сидевших в тени, чуть поодаль от шума.

— А наши мудрецы? — спросила она.

— Старый Хона́ни следит, чтобы ритуалы предков исполнялись шаг в шаг. Его дом — это незыблемый Закон и Долг перед прошлым. А сидящий рядом с ним Нэо смотрит мимо костра, прямо в звездное небо. Ему тесно в нашем племени, его дом — это мысль о том, какими станут люди через сотни зим. Его дом — это свобода духа.

Она повернулась к юноше, внимательно вглядываясь в его спокойное лицо:

— А ты, Мато? Где твой дом?

Мато промолчал. В его глазах, отражавших багровые языки пламени, на мгновение застыло отражение темной вершины Горы — тяжелое, как предчувствие .

— Мой дом — это тишина, Тахойя, — тихо ответил он. — Но пока ты не спишь, мне приходится делить её с твоими бесконечными вопросами. Иди к огню, маленькая шаманка.

Девочка улыбнулась, согретая его мягким ворчанием, и снова повернулась к пламени. Ей было спокойно. Она посмотрела на Гору.

Для всего племени Великанша была спящим хранителем, величественным и молчаливым. Но Тахойя смотрела на неё так, как дитя смотрит на лицо любимой матери — с обожанием и полным растворением. В этом огромном каменном теле для неё не было ничего чужого или пугающего.

Глубокий, едва уловимый гул, который временами шел из самого сердца Горы, пугал других, но для девочки он был самым родным звуком на свете. Он звучал для нее так, как звучит шум материнского тела для ребенка в утробе. Это был безопасный, басовитый, мерный ритм, который убаюкивал, дарил покой и укрывал от любых невзгод.

Да, Тахойя чувствовала колоссальную, древнюю силу, скрытую под зелеными склонами. Она знала, что внутри Горы бьется горячее, могущественное сердце. Но в этой силе для неё не существовало угрозы — только абсолютное, бездонное доверие. Если твоя Мать так сильна, значит, тебе тем более нечего бояться.

Для Тахойи дом не был тесными стенами. Её домом была вся эта огромная, живая Гора, которая согревала её своим подземным теплом. Девочка прикрыла глаза, вслушиваясь в родное земное сердцебиение, и тихо улыбнулась. Она просто ждала, когда Мать заговорит с ней.

Так долго, что все привыкли считать её вечной. Но однажды гора проснулась. И с того дня началась история, которую я хочу тебе рассказать.

ГЛАВА 2 — «Плавильный котел»

Космический костер горел тихо. После истории о девочке никто не спешил говорить. Даже Меркурий, который обычно первым нарушал тишину, сидел, обхватив ладонями колени, и смотрел туда, где далеко внизу темнела Земля.

Луна тихо вздохнула и плотнее завернулась в серебристый плащ. За всё время она почти не произнесла ни слова. Ей было достаточно слушать.

— Наверное, ей очень повезло, — сонно пробормотала она. — Найти место, где тебе совсем не страшно…

Её голос становился всё тише. Луна прикрыла глаза, положив голову на согнутую руку.

— Спи, — мягко сказала Венера.

Луна едва заметно улыбнулась, ее серебристый свет рядом с костром стал совсем мягким.

Венера поправила ее плед и чуть отодвинулась, чтобы не мешать.

— Она действительно считала Гору своей матерью, — заметила она.

— Не совсем, — отозвался Плутон из темноты. — Для неё это было правдой.

Венера выпрямилась, аккуратно расправив свои юбки вокруг.

— И что в этом плохого?

— Плохого? Ничего. — ответил Марс вместо Плутона

Он шевельнул уголь в костре. Искры взвились вверх и тут же погасли.

— Пока Мать не просыпается.

— Ты опять о разрушении, — Венера закатила глаза.

— Я о том, что любовь не отменяет силы.

— А сила обязательно должна разрушать?

На этот раз ответил не Марс.

— Нет, — тихо сказал Солнце. — Но иногда она разрушает то, что больше не может остаться прежним.

— И что тогда остаётся? - подал голос Меркурий.

В глубине костра что-то треснуло.

— Посмотрим, — тихо ответил Плутон.

***

Время на Земле — странная река. Иногда она еле плещется, перебирая мелкие камешки дней, а иногда срывается водопадом, меняя всё до неузнаваемости.

С того теплого вечера, когда маленькая Тахойя сидела у костров племени, прошло шесть зим. Ей исполнилось двенадцать.

После ухода ее отца, мудрого вождя, на стоянку племени опустилась тишина. Племя скорбело. Тахойя чувствовала себя немного одинокой, а потому часами сидела у самого подножия Горы-Матери, прижавшись ухом к заросшему мхом камню. Мягкий мох был привычно прохладным, но сквозь него Тахойя улавливала странное, непривычное подземное тепло.

Гора дышала. В эти дни её внутренний гул стал удивительно глубоким, плотным и теплым. Земля под ладонями девочки мягко вибрировала, словно огромная Великанша баюкала свою маленькую шаманку, напевая ей старинную песню без слов. Тахойя закрывала глаза и улыбалась.

— Тахойя, — раздался за спиной тихий голос Мато.

Она обернулась. Мато стоял, прислонившись спиной к стволу старого кедра. За эти годы он раздался в плечах, стал сильным воином, но в его глазах всё так же жила та самая прохладная, бездонная тишина. Только сейчас в этой тишине сквозило напряжение. Он смотрел на вершину Великанши. Его пальцы напряженно лежали на рукояти охотничьего ножа, а брови были хмуро сдвинуты, словно он пытался расслышать в гуле Горы то, чего не замечала девочка.

— Я чую недоброе, — Мато подошел ближе. — Земля ходит ходуном. Старейшины беспокоятся. Вода в реке со вчерашнего дня стала мутной и горячей, а лошади в загоне всю ночь не находили себе места. Племени нужен покой после потери вождя, Тахойя. Давай уведем людей в соседнюю долину, пока не поздно. Скажи им, как шаманка, что нужно сняться с места. Они послушают тебя.

Тахойя легко поднялась на ноги, её глаза светились искренним, ласковым удивлением. Она подошла к Мато и мягко коснулась его напряженной руки:

— Зачем бежать, Мато? Послушай сам, как она поет! Гора не злится. Она просто скучает по моему отцу, как и мы. Она греет нас, защищает. Если мы уйдем сейчас, мы обидим её, оставим одну в её печали. Наш дом здесь, у её ног. Нам ничего не грозит.

Мато долго смотрел в её чистые, лишенные страха глаза. Её тотальная, светлая уверенность обезоруживала. Вся его взрослая, рациональная тревога словно разбивалась о прозрачный щит её детской любви.

— Ты видишь солнце даже там, где сгущаются тучи, маленькая шаманка, — он тяжело вздохнул, но на губах его появилась мягкая улыбка. — Хорошо. Раз ты так чувствуешь — мы останемся. Я буду рядом.

Катастрофа грянула посреди ночи, когда лагерь спал безмятежным сном.

Земля содрогнулась от страшного скрежета, который отозвался невыносимой, зудящей болью в зубах и костях. Гора треснула. Из расколотой вершины полетели камни, а по склонам, ослепляя тьму, стремительно потекла бурлящая энергия, заливая лагерь мертвенным светом. Тени людей стали длинными, ломаными и заметались по горящей траве. Это было жидкое космическое электричество колоссальной силы.

Гора открыла свое сердце и показала свою боль.

— Наконец-то, вскочил Марс.

Венера резко обернулась к нему.

— Что значит «наконец-то»?!

Марс уже стоял у самого края костра. В его ладони вспыхнуло красное пламя.

— Они были предупреждены. Они выбрали остаться. Теперь им придётся действовать.

— Ты называешь это действием?! — Венера вскочила следом. — Они погибают!

— Именно поэтому.

Плутон всё это время не двигался. Он смотрел вниз на людей, огонь. На девочку.

— Нет, — произнес он.

Марс повернулся.

— Что?

— Ты ошибаешься. — Плутон поднял взгляд. — Они ещё не знают, что именно сейчас умирает.

Марс нахмурился, но Плутон протянул руку и коснулся черного угля. Тот рассыпался между его пальцами.

— Дом.

Охама первым бросился к женщинам и старикам. Тяжелые плечи, привыкшие таскать брёвна и ставить стены, теперь закрывали собой тех, кто не успевал выбраться из горящих шатров.

Талан рванулся навстречу потоку энергии. Он прекрасно понимал, что не сможет остановить его, но всё равно встал поперёк прохода. Не чтобы победить… Чтобы выиграть несколько секунд.

Каллен стоял посреди паники. Тот самый мужчина, который ещё недавно расправлял плечи, наслаждаясь чужими взглядами, теперь не слышал ни похвалы, ни собственного имени.

Он слышал только детский плач.

— Сюда!

Дети бросились к нему. Каллен собрал их вокруг себя, прижал к груди и закрыл собственным телом от летящих осколков некогда зеленой горы.

А потом начал петь. Тихо, но так, чтобы дети могли слышать его голос сквозь грохот.

Солнце улыбнулся. Но ничего не сказал.

А в самом центре лагеря стояла Тахойя. Она смотрела на Гору - на свою Мать. Свой Дом… И впервые в жизни не понимала, что видит.

Дом стремительно исчезал на глазах.

Внутри неё что-то рухнуло. Весь мир, который до этого казался ей единым и любящим, вдруг перестал иметь смысл.

Гора больше не защищала. В своем горе она просто уничтожала все вокруг.

Космический ужас и колоссальная, невыносимая волна чужой боли затопили девочку с головой. Она растворилась в этом океане страданий, впустив его внутрь себя.

«Как же так… Ведь ты же… Ты оберегала нас! Почему… почему я не послушала Мато... Я заставила всех остаться. Это я… Я всех… Подвела…»

Тахойя не пыталась бежать или бороться. Бессилие и вина выжали весь воздух из ее легких. Тихий безмолвный ужас застыл на ее лице, когда сердце сделало последний, судорожный удар.

Синее пламя уже лизало ее мокасины, она уходила в абсолютном, леденящем одиночестве своей вины… Только большая и невероятно теплая ладонь Мато опустилась на её спину, прямо к сердцу между лопаток.

Мато не мог остановить космический вулкан. Но он не мог и оставить ее одну.

Тахойя закрыла глаза. И мир погас.

У костра стало тихо. Марс медленно опустился обратно на камень. Венера больше не плакала, она просто смотрела вниз. Солнце не светило так ярко, как прежде.

Плутон протянул руку к пеплу и на его ладонь упала маленькая темно-синяя капля. Он сжал пальцы и капля застыла.

— Всё, — сказал Марс. — Конец.

— Нет, — ответил Плутон и разжал ладонь.

На коже лежал кусочек чёрного стекла.

— Теперь все только начинается.

Меркурий наконец поднял голову.

— Что начинается?

Плутон покрутил каплю по ладони.

— То, ради чего всё это произошло.

— И что же?

Плутон перевёл взгляд на Сатурн. Тот всё это время сидел в глубокой тени за костром. В руках у него была небольшая шкатулка из темного дерева.

Сатурн открыл её. Внутри было пусто.

— Путь, — сказал он.

Марс нахмурился.

— Ты хочешь сказать, что ей придётся снова?

— Да.

— Снова жить?

Сатурн посмотрел на маленький кусочек стекла.

— Снова любить.

Венера медленно подняла глаза и впервые за весь вечер ничего не сказала.

Сатурн положил стеклянную бусину в шкатулку. Раздался сухой стук.

— Первая.

— Первая что? — Меркурий подался ближе.

Сатурн закрыл крышку.

— Первая бусина, — он посмотрел туда, где далеко внизу исчезала последняя искра жизни маленькой шаманки. — Потери.

Щелкнул замок.

— А следующая уже ждёт её в другом мире.

ГЛАВА 3 — «Сухая жажда»

Буйный пожар костра давно улегся, оставив после себя только тлеющие угли. После огненной катастрофы даже Марс притих, сидя у самого края круга и задумчиво проводя пальцем по обугленной ветке.

— Она умерла, потому что не смогла принять помощь, — нарушил тишину Меркурий.

— Она умерла раньше, — возразил Плутон.

Меркурий нахмурился.

— Когда?

Темные складки одежды Плутона едва слышно зашуршали, когда он повернулся к нему.

— Когда решила, что доверять опасно.

Сатурн сидел чуть в стороне и медленно перебирал бусины в своей тёмной шкатулке. Среди них лежала одна новая — серая, тяжелая, похожая на маленький кусочек пустынной скалы.

— Тогда следующая жизнь должна быть другой.

Венера пристально посмотрела на него.

— Она больше никому не доверится?

— Не сразу.

Марс с хрустом переломил обугленную ветку.

— Тогда пусть научится сражаться.

— Нет.

— Выдерживать? Тащить всё на себе?

— Именно.

Венера нахмурилась.

— Это совсем не похоже на жизнь.

Сатурн провел большим пальцем по серой бусине.

— Иногда, — тихо ответил он, — это способ до неё дожить.

Венера резко поднялась, и её светлая одежда вспыхнула золотистыми отблесками углей.

— Это жестоко. Ты хочешь, чтобы она стала такой же холодной?

Сатурн бережно положил бусину на ладонь и закрыл шкатулку.

— Жестоко было бы заставить её снова чувствовать всё сразу.

Венера замерла.

— Нет, Венера, я хочу, чтобы она смогла жить, — Сатурн разжал пальцы.

Серая бусина скользнула вниз и исчезла в раскаленном мареве заката.

А далеко внизу уже начинался новый день — сухой, раскаленный и бесконечный.

Мелкий раскаленный гравий с сухим хрустом пересыпался под грубой кожаной подошвой. Тара шла, не поднимая головы, глядя только на пыльные носки своих сапог и мерно двигавшуюся впереди тень.

Лямки рюкзака, скроенного из жестких шкур и толстых веток, до крови натирали плечи сквозь простое платье из желтой, похожей на мешковину ткани. Тяжесть за спиной казалась неподъемной, но Тара не замедляла шаг. Внутри неё не было ни мыслей, ни жалости к себе — только глухое, ровное спокойствие скалы. Она должна идти. Это был её Долг перед племенем.

Вокруг, сколько хватало глаз, простиралась безжизненная, выжженная земля. Это был раскаленный зной пустыни, где сухой красный песок и гравий плавились под нещадным солнцем. Воздух дрожал от жары, высушивая губы до трещин.

— Привал, — раздался впереди негромкий, хриплый голос.

Кайл остановился у подножия невысокого каменного навеса, едва защищавшего от палящих лучей. Он тяжело сбросил на землю свой рюкзак и повернулся к Таре. Лицо, покрытое слоем красной пыли, казалось утомленным, но в серых глазах светилась та самая спокойная, надежная мудрость, ради которой она и согласилась на этот изнурительный поход.

Тара безмолвно опустилась на горячие камни, чувствуя, как ноет затекшая шея и плечи. Кайл протянул ей кожаный бурдюк с теплой, горьковатой водой.

— Мы ищем место для новой стоянки племени уже слишком долго, — тихо сказал Кайл, прислонившись спиной к прохладному срезу скалы. — В этой пустыне нет ничего, кроме раскаленного камня, Тара. Земли, о которых говорили старейшины — это просто старая легенда.

Тара сделала глоток и бережно закрыла бурдюк.

— Они существуют, Кайл. Я чувствую это внутри. Какое-то смутное, необъяснимое знание тянет меня вперед. Словно там, за горизонтом, нас ждет укрытие. Если мы не найдем его, наше племя просто погибнет в этих песках.

Кайл внимательно посмотрел на неё, и на его пыльном лице скользнула мягкая, грустная улыбка.