- -
- 100%
- +
Яростный харматан навевал беду. Он всегда приходил с севера, дикий и разнузданный, жаждущий плоти и крови, а за ним по земле, будто плащ, волочилась красная пыль. Харматан принимался плясать на костях, и полы плаща вздымались до самого неба, обагряя всё вокруг. Акамалу прижимался ко мне, шептал: «Земля убегает, мама, земля хочет покинуть нас», и я закрывала его глаза ладонями, пела, как пела мне моя мать, а ей её мать, взывая к духам пустыни.
– А-а-а-о-о-о-и-и… – харматан вторил мне. Он забирал мою песню, швырял из стороны в сторону, а после уносил в дар большой воде.
«Земля убегает, мама». – Кожа Акамалу горела, обжигая мне руку, а губы были сухими, как красная глина.
– А-а-а-о-о-о-и-и… – харматан рвался прочь из моей груди. Но духи не слышали молитв в танце песка. Им не было дела до маленькой женщины, что согнулась над умирающим сыном.
Когда харматан убрался восвояси, и мир замер в той тишине, что бывает только после бури: красный туман рассеялся, небо снова обрело солнце, а земля силу – тело Акамалу уже остыло. Мои глаза холодили слёзы, солёные, как океан, но не шли наружу. Руки ослабли, не в силах удержать жизнь и остатки тепла на иссушенных губах сына. Таким он напоминал сестру, Илле, – они разделили мои утробу, как разделили смерть. Илле ушла на зов предков четыре луны назад. Я не могла отдать им и Акамалу.
– Идём, Мена, похороним его на священной земле. – Шаман выглядел зловеще: чёрные провалы на месте глаз – он потерял их в уплату большого долга перед духами, и казалось, будто его лицо украшает лишь красный рот, почти лишённый зубов. Рот, одновременно произносящий и пожирающий слова.
«Земля убегает, мама».
– Нет!
– Идём, Мена, – повторил шаман. Его рука – огромный паук, легла на моё плечо. – Племя уже уходит.
– Останься! – крикнула я. – Помоги мне!
Шаман сел рядом и приблизил лицо. Он оборвал тишину, и теперь я слышала, как собирается в путь племя, их тихие печальные голоса. Они ждали смерть Акамалу вслед за смертью Илле и не были удивлены, но всё же скорбели, не вторгаясь в мою скорбь.
– Я знаю, чего ты хочешь. Так посмотри на меня – если я не вижу, то духи видят всё. Ты готова платить, Мена? Ты готова платить больше, чем заплатил я?
Шаман поднял веки, и в провалах его глаз мне пригрезились бесконечная ночь, искры костра и смутные образы моих детей. Я прижала к груди отяжелевшее пустое тело Акамалу и принялась качать, баюкая. Что сказал бы его отец? Что сказал бы Оминла, если бы белый человек не увёз его дорогой слёз?
– Да.
***
Дикое пламя взмыло вверх. Я не понимала песни шамана. Кажется, моя мать знала этот язык – столь древний, что он не нуждался в привычных словах. Это был язык неукротимого огня и шипящей воды, это был скрежет камня, рёв ветра, голос далёких звёзд и стук сердца. Трёх сердец, оставшихся под тёмным небом этой ночью: моего, шамана и любимого быка Акамалу. Сам Акамалу лежал в центре круга, который в танце начертил шаман. Я же сидела рядом с быком – зверь был неспокоен: привязанный к сухому орешнику он не пытался сбежать, но чувствовал свою участь, как чувствует её всё живое на пороге смерти.
Босые ступни шамана поднимали песок, и я не могла различить – летит пыль вверх или опадает вниз. Тело извивалось в агонии пляски. Все члены шамана двигались, следуя ритму песни, как движутся змеи, ощущая жар земли. Наконец, шаман замолчал и остановился. Я ждала этого, я была готова и подвела быка к кругу, где лежал его хозяин. В руках шамана притаился кинжал-полумесяц.
– Тише, тише, – прошептала я быку, – ты скоро встретишь Акамалу.
Зверь дёрнулся в последний раз, но тут же замер. Его большие глаза на секунду наполнились грустью и почти человеческим смирением. Я вложила в руку шамана бычий рог. Шаман оттянул его назад, чтобы сделать всё быстрым и умелым движением.
«Земля убегает, мама», – я снова услышала голос сына. Огонь сверкнул на острие шаманского кинжала, и горячая кровь окропила моё лицо. Я ощутила на губах тошнотворный терпкий вкус и чуть не согнулась пополам, выворачивая нутро. Шаман подставил сосуд – полую сухую тыкву, чтобы набрать немного жертвенной крови, остальное пролилось на землю и обагрило его ладонь.
Бык рухнул, нарушив круг. Шаман поднёс тыкву ко рту и сделал большой глоток – по его блестящей от пота шее потекла алая струя, – а после вновь принялся петь.
Я отступила на шаг. Всё слилось перед моими глазами: всполохи костра, капли крови, красная пыль. Звёзды закружились, когда я подняла голову, чтобы воззвать к предкам вместе с шаманом. Сам мир словно бы перестал быть настоящим – он напитался моей болью и теперь дрожал, зажатый между землёй и небом.
– А-а-а! – вдруг вскрикнул шаман, и этот крик не был частью его песни.
Шаман упал. Руки его поднялись в воздух и принялись изгибаться в разные стороны, как не должны были изгибаться человеческие руки. Ноги беспомощно месили грязь, ломаясь, подобно сухим веткам. Я слышала хруст костей – кто-то порывался на свет, прогоняя шамана из собственного тела.
Я подбежала и осторожно уложила голову шамана себе на колени. Он исступлённо молотил ею, будто хотел разбить, и вопил. Вопль рвал ночь на части, но мне не было страшно. Я видела одержание и раньше, я знала – скоро всё кончится, и была права: шаман затих, сломанные кости с треском встали на свои места, голова упокоилась на моих ладонях. Через миг шаман поднял тяжёлые веки: вместо черноты на меня посмотрело само небо – насмешливые голубые, полные солнечных искр глаза.
– Хранитель врат? – спросила я, удивившись.
– А ты ждала другого? – В его голосе не было и следа шамана, только вольный игривый ветер.
– Я…
– Лучше помоги старику подняться. – Опершись на меня, он встал и кивнул:
– А теперь, принеси ветку орешника – мне нужна моя трость.
Помедлив, я бросила взгляд туда, где лежали тела Акамалу и его любимого быка. Непрошенный крик сорвался с моих губ: ни круга, ни костра, ни тел больше не было. Вместо этого до самого горизонта простирались две дороги, они расходились, словно оттолкнувшись друг от друга, точно под моими ногами – я стояла на перекрёстке.
– Неси-неси, – усмехнулся Легба. – Нам предстоит долгий путь.
В розовом утреннем свете растворилась даже ночь. Исчезло всё, кроме меня, пришедшего на зов духа и сухого дерева, в котором, как рассказывала мне моя мать, а ей её мать, он и обитал. Я выбрала ветку покрепче и отломила. Дерево хрустнуло, как кости шамана.
Опершись на трость, Легба стал больше похож на самого себя, нежели на шамана. Одна нога была чуть короче другой, чёрную кожу покрывали морщины и рытвины – старые загрубевшие шрамы, спина его гнулась к земле, а волосы были покинуты жизнью и цветом. Только глаза выдавали в старике крутой и озорной нрав.
– Ну, чего ты желаешь? – спросил он, хитро прищурившись.
– Я хочу вернуть сына. – Разве мог мой ответ быть иным?
Легба почесал подбородок длинным мозолистым пальцем.
– Живым жить, мёртвым покой. Но дело твоё. – Он указал на тропу по правую сторону от нас. Она была совсем нехоженой: красная пыль лежала ровно, будто ни разу нога человека не ступала здесь. – Нам сюда. – И он зашагал, хромая, впереди.
Небо вдалеке налилось оранжевым, будто его охватили языки пламени. Я поспешила за Легба.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.