- -
- 100%
- +
Багажом пришло ко мне пуда три книг. Попробуй-ка, дотяни по нынешней дороге; все развезло, осклизло, распустилось. Со мною крошечные саночки (сосед-спекулянт больших не дал). Везу. От станции продвинулся еще всего 60–70 саженей, а пот так и садит – вижу, что до Арбата не вынесу. Стою – раздумываю, как быть…
– Ай, товарищ-господин, давай я…
Из толпы выделилась фигура татарина; зипунишко, лапти, обычная татарская шапка… Дыры, лоскутья, клочья, заплаты… Усы моржовые – темно-рыжие, мокрые. Глаза чуть видно – моргают, слезятся… Голосок тонкий, умоляющий…
– Денег нет, брат, платить нечем будет…
– Мешок картошка везешь? – спросил он, указывая на груз и, видимо, предполагая получить «натурой».
– Нет, книги.
– Книги… Куда книги везешь?
– Далеко, на Арбат.
– Далеко на Арбат? Давай я…
– Так нет, чего же, братец, давай уж лучше вместе, я тоже тебе помогу…
– И вместе харашо, давай вместе…
– Ну, так за сколько же?
– Рупь давай.
– Это сто тысяч?
– Сто тысяч давай.
– Так и быть – поедем…
Мы тронули… Целимся больше на дорогу – тут кое-где сохранился лед и снег… Мчатся автомобили, окатывают нас каскадами навозной жижицы, перегоняют на тротуар…
Спутника моего зовут Шакиром – он беженец с голодного Поволжья. Только вчера похоронил жену, осталась на руках полуторагодовалая малютка. Не знает, куда теперь с ней деваться, чем кормить. Сам работы не нашел, околачивается возле больших вокзалов. Но и тут дела Шакиру не даются: санок нет, купить их не на что, а на ручной багаж монополию захватили станционные носильщики, злобно встречающие ободранных конкурентов. Шакиру за пятьдесят пять, силенок у него осталось немного, на тяжелую работу не годится.
– Таскать все надо, – говорит он. – Есть хочешь – таскаишь. А таскать не будешь – есть не будишь. Ящик таскаишь…
– Да у тебя и силы-то нет, Шакир, где тебе ящики подымать?
– Хлеба хочишь – сила есть, хлеба не хочишь – сила нет.
– А ты обедал сегодня?
– Вчера обедал…
– Ел сегодня?
– Вчера ел.
– А будешь есть?
– Буду есть – ты хлеба дай…
– Дам… А девочка твоя – кто ее-то кормит?
– Дворника жена есть… У нее девочка… Сколько деньги принес – жене дворника отдал, все ей отдал.
– А далеко живешь, Шакир?
– Тагански…
– Это пешком туда и пойдешь?
– Сегда пешком ходим… Деньги дочка нужны…
Я посмотрел ему на ноги: лапти запутаны в лохмотья; все это намокло, пропиталось навозным соком, грязью…
– Ноги-то мокрые?
– Ноги сегда мокрые.
– Болят они у тебя?
– Доктор ходил, сказал – болят ноги…
– Лечишь, значит?
– Больше доктор не ходил, станция ходил… работать надо. Деньги дочка носил.
За долгий путь о чем только не переговорили мы с Шакиром. Он рассказывал, как жил в батраках, как работал, нуждался. И выходило так, что прошлая жизнь была у него только чуть-чуть получше той, что настигла теперь… Он не запомнит времени, когда семья была бы разом – и сыта, и одета, и обута. Чего-нибудь всегда не хватало, а семья была в семь человек. Теперь кто поумирал, кто замуж повыходил, остался Шакир с женою вдвоем, да тут еще на грех девчонка родилась.
– Девчонка зря родился, – говорил мне Шакир. – Девчонка не нада родиться… Малака нет, хлеба нет, голод есть – девчонка не нада родиться…
Но делать уж нечего; бьется, а кормит. Теперь, без «бабы» ему совсем тяжело: она хоть что-нибудь сварит, бывало, когда Шакир денег принесет, а теперь и денег заработает, да варить-то уж некому.
– Купишь хлеб, огурец, капуста, вода попил, больше нет ничего…
– И так каждый день?
– Так сегда… Только хлеб не сегда.
– Плохо тебе, Шакир, живется… А будет лучше? Как ты думаешь – будет лучше или нет?
Мне хотелось узнать – ждет ли он чего, надеется ли на что-нибудь? Только я опасался, что не поймет Шакир вопроса. Ан нет, понял – глаза осветились, расширились, помолодели.
– Все будит хароший…
– Так где же хорошо-то, – донимал я его, – посмотри, как ты нуждаешься…
– Сичас нет – и плоха… А когда будит – хорошо будит…
– Ты уж не доживешь, Шакир…
– Девчонка жить будит, дочка жить будит…
– А знаешь ты, что такое совет?
– Совет? – переспросил он. – Совет знаю, ходил совет…
– Нет, ты знаешь ли, как он выбирается, кто выбирает и что он делает?
Как ни силился Шакир что-то мне объяснить, – понять было невозможно. Я стал ему объяснять. Смеется радостно, останавливает меня среди луж и навозных кучек. Извозчики и автомобили обдают грязью, а мы стоим, и возбужденный Шакир, глядя мне в глаза, спрашивает торопливо:
– Бедный человек не будит?
– Не будет, Шакир.
– Все работать будим?
– Все…
– Ленин сказал?
Я радостно вздрогнул от этого вопроса. Мы про Ленина еще не говорили с ним ни слова – Шакир назвал его имя первый…
Так, значит, и он, этот вот темнейший человек, знает, знает и чувствует, что имя Ленина можно называть лишь там, где говорят о труде, что Ленин и труд – одно и то же?..
Перескажешь ли все, что говорили мы за двухчасовую дорогу. Только я заметил, прощаясь, что Шакиру слова мои запали в душу, что они ему радостны, что редко-редко, может быть никогда, не говорили еще с ним так, как это вышло теперь…
Взявши краюху хлеба в обе руки, погладывая ее с концов, он уходил от меня, веселый и довольный, на свою далекую «Тагански», к голодающей малютке дочке.
10 марта 1922