Императорская прививка. Дорога в Россию
- -
- 100%
- +
Благодарности:
Олег Павлович Фурсин
© Олег Павлович Фурсин, 2026
© Манана Отаровна Какабадзе, 2026
ISBN 978-5-0070-7370-7
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Дорогие читатели!
Собирая материал для написания книги о братьях Орловых, наткнулись на сведения о первой известной (императорской!) прививке от оспы в России…
Профессиональная принадлежность одного из авторов, несомненно, сыграла свою роль в том, что возник этот рассказ. В котором все остальные герои — в том числе, блистательный граф Орлов, сама государыня-матушка Екатерина II, — герои важные, но всё же отступили на второй план!
А первое место в сердце по крайней мере одного автора занял английский врач, доктор Димсдейл, — как собирательный образ профессионала, которых я знала немало. Умные, добрые, любящие, всепрощающие, слегка помешанные на том, что делают. Готовые ехать на край света, подвергаться опасностям ради людей чужих и своего Дела.
Это не этническая общность — врачи. Это — профессиональная: людей, имеющих в сердце — Дело, которому служишь…
Манана Какабадзе. Олег Фурсин.
I. Д-р Димсдейл
Письмо доктору было доставлено после обеда. Он блаженствовал возле камина. Длинные ноги, немало миль исходившие окрест (доктор предпочитал пешие прогулки поездкам в конных экипажах), были протянуты к огню. Голова откинута на подушку rocking-chair: доктор то ли дремал, то ли грезил. Горящий в июне камин — странность в Хартфорде, когда же наслаждаться природным теплом, если не летом. Лето, как всегда, впрочем, выдалось дождливым и холодным, а доктор не терпел сырости. И мог позволить себе греться в июне. Он многое уже мог себе позволить, что не дано другим: на его стороне были: обширная медицинская практика, известность, книга по оспопрививанию, что отразила его труд, и она же сделала его знаменитым, и теперь это навечно… А главным во всём этом было вовсе не это! А его квакерство, гордость и печаль.
Дед был соратником Уильяма Пенна, и видит Бог, «трепетал» пуще остальных. Теперь и доктор Томас Димсдейл, его внук, «трепетал», и ходил под Богом дорогами честными и прямыми.
И если он посчитал, что лучше согреться после дождя и ветра, после утренних трудов, когда он обошел своих неимущих пациентов, так тому и быть. Что бы ни думали в Хартфордшире! Не хватало еще простыть ненароком.
Мало кто мог бы прервать заслуженный отдых доктора, не опасаясь длинной выволочки. Но голос жены, женщины робкой и болезненной, достигал более сердца Томаса Димсдейла, нежели слегка оттопыренных крупных ушей. Тем более, что уши чаще всего прикрыты были париком, солидным и густым, а сердце не обросло шерстью, хотя могло бы…
И он поднял голову, и сделал усилие, чтоб изобразить на лице самое искреннее и благодушное внимание.
— Тут письмо, дорогой. Я не решилась отложить, не всякий день такое случается. Во всём графстве не найдется людей, кто бы получил такое письмо. Да и во всей Англии их мало, наверно, уж не знаю. Я не смогла отложить, извини…
В голосе женщины отчётливо отражались и гордость за мужа, и её тревога. Она протянула письмо, и доктор взял его из её рук. Но взглянул не сразу. Ему хотелось проявить участие. Поговорить с женой, дать ей возможность почувствовать себя важной. Да и тревогу её унять — что Томасу Димсдейлу письма от чужих людей! Нет ничего, чтобы было важнее голоса Господа в Душе, а голос Господа говорил, что он не делал плохого.
— Что, милая, у соседей снова мычат?
Она откликнулась радостно и с охотой. Ей и самой хотелось отвлечься, по-видимому, от того, что, возможно, несло с собой письмо.
— Ох уж этот красный бык! А голова-то белая! Красавец! Везут ему, везут со всех концов коров. И уж он старается… Стокер горд, что пустых случек нет… Как охота у коровы, так и приплод от быка!
Покоробила ли доктора тема разговора? Очень немного, пожалуй, что и нет. Это была его жена, жена доктора. Случались между ними и сложнее. Он любил рассказывать ей. И каких только рассказов не было! А про инокуляцию она знала поболее, может, чем вся учёная Англия!
— Что же, удачи Стокеру и дальше. Хоть и шумно у них. Пожалуй, надо изгородь повыше да погуще. Что там плющ на хилой древесной стенке? Посадим туевик. Пожалуй, будет много тени, и смотришь, кусок нашей земли на выброс. Но я готов…
— Как скажешь, Томас, только не люблю я тени. Хоть что сажай, шум слышно все равно, а я люблю свет и тепло. Мне бы и без плюща хорошо.
Он взглянул на нее с тревогой.
— Кашляла снова? Много? Да не было ли крови?
Женщина отмахнулась со слабой улыбкой.
— Всё хорошо. Не стоит твоих забот. Не надо меня лечить…
А всё же опустила глаза. И он опустил свои. И письмо в руках вдруг обрело видимость, яркую и чёткую. Гербовая бумага, клеймёная. С Гросвенор-стрит. Русское посольство!
Доктор встал.
— Извини, милая. Пройду к себе. Дела…
Её испуганного взгляда в спину доктор, конечно, не поймал. Не до неё вдруг стало. Так было всегда — при всём уважении к матери своих детей, он был мужчина, и у него было Дело. Он служил Господу, исполняя Дело. И тогда между ним и Господом не было третьего. Никого!
Аккуратнейшим образом вскрыл письмо у себя на половине. Присел на свое любимейшее кресло орехового дерева, прочно стоящее на львиных лапах…
Письма от посла иностранной державы, пусть холодной и дикой (говорят!), следует читать со вниманием и в удобном положении тела. Учитывая характер страны этого самого посла — и более того поберечься. Как бы не упасть ненароком.
Это, впрочем, не первое общение с русскими представителей его рода. Была же встреча квакеров с этим их царём… что объявил себя императором. Петр Великий, да. В доме у Джона Ивлина. Бедняга, жаловался потом, что мебель была испорчена, да картины простреляны, ковры перепачканы. Вытоптали лужайку…
А ведь Роберт Димсдейл, дед, возьми да скажи Петру: нехорошо держать рабов у себя в имениях и землях… Освободите рабов. Заведите школы для них и других обездоленных…
Что ответил квакеру Пётр Великий, вспоминать не хочется. Пришлось признать, что в самой Англии много есть того, что сделать бы надо. Только квакеров не всегда слушают. Было время многотрудное, не внимали совсем — и преследовали…
Итак, чего хочет русский посол? Встретим бестрепетно любое! Трепетать можно только пред Господом, перед совестью нашей!
Так… доктор Томас Димсдейл «сим письмом извещается» от имени императрицы — послом империи российской в Англии, Мусин-Пушкин (лучше не вчитываться, не произносимо!), что самодержица российская желает вызвать доктора в Россию с целью внедрения в своей стране оспопрививания…
Он не пожалел, что устроился в кресле — качнуло…
Ему пятьдесят шесть лет! Да, он был военным врачом, и всходил на корабли, и множил мили ногами, если нужно, и в повозках трясся, бывало… Теперь, когда он стар, пусть и крепок, окружён семьёй, достаточно состоятелен и знаменит, пуститься во все тяжкие? Снова в дорогу, да оторваться от Англии далеко, да к дикарям в руки. Пусть не к тем, с которыми имел дело Уильям Пенн, они другие, конечно… Дикари на гербовой бумаге не пишут, послами не величаются… не изъясняются на английском! да с подобным изяществом…
Но путешествие чревато множеством неудобств, и, вероятно, опасностей… Зачем это ему? Да там холодно, в России! А он этого не любит!
Каково было облегчение супруги, что он её не оставит!
— Россия! Так далеко! Как ей только в голову пришло, государыне странных северян! Будто бы к Элдонам съездить с их золотушными детьми! Я б тебя и к Элдонам не пустила, только вот ты про долг станешь говорить и про трепет… Я тебе благодарна, Томас, что ты меня не бросаешь. Я даже готова пить этот отвратительный на вкус отвар от кашля…
И они вдвоём, он, учёный человек, доктор, знаток оспопрививания, и она, мать его детей, составили письмо, и читали-перечитывали его, с удовольствием детей, которым сошла с рук нешуточная проказа.
«Посол самодержицы всероссийской Мусин-Пушкин извещается сим письмом, что доктор Томас Димсдейл благодарит за оказанную честь, но, будучи польщён вниманием Государыни, чьи ум и учёность выше всяческих похвал, всё же вынужден отказаться от путешествия, которое несовместимо с его возрастом и положением», — писал доктор послу…
Плохо он знал Мусина-Пушкина! Точнее, совсем не знал и не понимал этого русского…
II. Хитроумный граф
Будущий граф священной Римской империи, будущий победитель английского парламента в споре за коллекцию Роберта Уолполла, — был небрежным политиком, — но прекрасным знатоком человеческих душ…
И скоро друзья Димсдейла, двое наиболее близких к нему друзей, стали говорить ему о долге и славе труженика. О бесстрашии, которое было свойственно Уильяму Пенну, да и деду Томаса. О том, что Англии положен свой удел по всему свету, а почему не в России? Если на удаленном континенте есть место под названием «Пенсильвания», то почему бы в незнакомой толком огромной стране, занимающей полконтинента, здесь и сейчас, — под покровительством просвещённой государыни, — не может быть содружества квакеров под собственным именем Томаса Димсдейла?
Нет, ничего подобного пообещать Алексей Семёнович Мусин-Пушкин Димсдейлу не мог. Но почто не повесить рыбу перед носом у учёного старца, пусть плывёт! Денег на дорогу дадут, при благополучном исходе дела (Господи, помилуй!) дадут неизмеримо больше. Приоденут, да хоть в соболя, пусть греется, этот чудак и посреди лета топит камин… Слово дадим, что при любом исходе домой отпустим! Ах, клятв не признаёт? Мне же лучше, греха на душу не возьму!
Но последним и решающим аргументом стало то, на что Мусин — Пушкин посчитал
возможным намекнуть при личной встрече. Оспу надо будет привить высочайшим особам в империи!
Да, это решило дело. Не приём в посольстве, не очарование Пушкина (оно наличествовало в избытке!).
И квакер, доктор Томас Димсдейл, нарушил молчаливую молитву единомышленников. Он встал в доме, где трепещущие молились, обратив на себя взоры. И сказал: «Я поеду в Россию! Прививать против оспы. Так сказал мне Господь. Я услышал!».
Ах, бедная женщина, бедняжка-жена. Она ведь тоже услышала…
Впоследствии доктор писал об этом: «Я убедился важностию дела, особенно соображая неизмеримую ценность жизни обеих значительных особ, от которых зависела Российская империя. То, чего от меня хотели, я считал обращением к моей чести, и я не мог отказаться, не сделав низости, недостойной англичанина»…
28 июля 1768 года доктор в сопровождении одного из сыновей, студента медицины Эдинбургского университета Натаниэля (сколько ж слёз пролила его мать в подушку! но не могла же она смущать своей слабостью героических сына с отцом), отправился в Россию…
Тысяча фунтов стерлингов только на дорожные расходы! Государыня русских была неизмеримо щедра… Доктор мог позволить себе экипаж с крепким кузовом, с большим вместилищем для провизии… Он купил себе пистолет! новенький английского производства кремнёвый пистолет, с латунным стволом…
А как же иначе внушить другим уважение к себе и вежливость? Нет, доктор обладал запасом терпения, сочетал его с изрядной долей весёлости, и это немало значит в жизни. Но! то, что хорошо в Англии, как ещё устроено в России? Будучи уверенным в том, что дорога не обойдется без мошенничества, он всё же лелеял надежду на то, что нетрудно будет найти законную защиту, обратившись к местному начальству… А пистолет пусть будет! Правда, стреляет громко, доктор подпрыгивал от ужаса всякий раз при выстреле. Натаниэлю пистолет нравился, что означало — держать надо оружие подальше. Неизвестно, сумеет ли доктор Димсдейл воспользоваться тогда пистолетом вообще… Но само его наличие — уже успокаивает душу.
Путешествовали «сносно». Что означает — не отдали Богу душу на российских рытвинах и ямах… Провизию они запасли в достаточном количестве, и ради еды в трактирных домах не останавливались. Разве что ночами хотелось прилечь, вытянуть ноги…
Вытягивали. Дни летели…
III. Главный из орлов
А на том краю Вселенной, в месте, откуда вызвали доктора, разыгрывалась нешуточная драма изо дня в день, и в описываемый — тоже.
Григорий Орлов мог пройти к государыне в её покои с антресолей Зимнего дворца в любой час, но предпочитал вечер и ночь.
Собственно, он одолел привычно этот короткий путь июньской ночью, напоминавшей вечерние сумерки… и вот уже некоторое время препирался с императрицей, вопреки обычаю предаваться любви или просто лежать, обнявшись, обсуждая прошедший день.
Старинушка настоял на том, чтоб братья Орловы обменивались чуть не каждый день известиями о том, что касалось императрицы и двора.
Посему Владимир послал известие Алехану, а там и до Григория долетело. У самого-то престола был он! С него и спрос.
Григорий провёл небольшое расследование. Он потряс до основания существование дам, имевших фрейлинский шифр. Он добрался до доктора Шулениуса, лифляндского врача, имевшего опыт оспопрививания. А Алехан до отъезда в Италию посетил Медицинскую коллегию…
— Государыне, самодержице всероссийской, саму себя уродовать, рисковать собой, Великим Князем, это ли не преступно? А ну как закончится плохо?
Григорий Орлов особым, подчеркнутым жестом, положил знамение крестное. Глаза его горели ярко-голубым пламенем, пронизывая императрицу насквозь. Екатерина поёжилась, но не от страха, как можно бы думать, — от удовольствия.
Искренне считая Григория красивейшим мужчиной в своём окружении, да чуть ли не в России целой, — она испытывала удовольствие от agitatio, от его искреннего гнева…
Он был в её глазах таким — молнией, проблеском Божьим. Что в постели, что в жизни, когда Григорий вспыхивал, поистине был неотразим. По крайней мере, в её глазах!
— Да ведь доктор знает своё дело, Гришенька! Не первая я у него. И что такое это «плохо»? По мне плохо — как лицо оспинами покроется, и буду я некрасива, даже страшна собою. Ты Петрушу моего вспомни! Всегда не к добру он помянут, да уж вспомни, как затирался да прикрывался! А Лизка! Замуж я её выдала, всё ей простила… дитя крестила… а смотреть на неё и ныне не желаю… Лицо государыни — лицо государства. Коль страшна, так и недобра, а добра, так насупротив… значит, красива… Разве не так люди считают?
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.