- -
- 100%
- +
Корректор Сергей Ким
Иллюстратор Марина Шатуленко
Дизайнер обложки Вера Филатова
© Брюс Фёдоров, 2020
© Марина Шатуленко, иллюстрации, 2020
© Вера Филатова, дизайн обложки, 2020
ISBN 978-5-0050-9395-0
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Чистяков с усилием через вытянутые трубочкой губы выдавил из себя длинную струю сизого табачного дыма, который, расползаясь в стороны, медленно пополз вверх к задёрнутой серой пеленой небу. Освободив лёгкие от горького газа, он надолго и натужно закашлялся, прихватывая горло ладонью правой руки. Сигарета перекатилась в уголок рта и будто нарочно приклеилась к нему изжеванным обрезом фильтра.
– Может, довольно, Филипп Денисович? Накурились? – басовито промолвил плотный широкоплечий мужчина, стоявший рядом с Чистяковым и старательно подпиравший плечом сорванный со своего места косяк дверного проёма. – Сейчас и курить не надо – дыши этим воздухом. В нём заразы больше, чем в твоей сигарете, – и участливо положил руку на вздрагивающую спину своего товарища. Ему на минуту даже стало жаль этого долговязого сухопарого человека, вечно занятого поисками ответов на нескладные вопросы, имеющие так мало общего с окружающей реальностью.
– Я скоро, Глеб, – хрипло откликнулся Чистяков, с трудом подавляя в себе последние спазмы, до того сотрясавшие всё его длинное тело. – Уже всё хорошо, в порядке.
Выпрямившись, он поднёс к лицу погасшую в его руке сигарету, понюхал её и с отвращением отшвырнул в сторону.
– А кстати, Глеб Давыдович, – губы приоткрытого рта Чистякова слегка шевельнулись, чтобы оформить выходящие из него слова. – Ты в Москве или в Нью-Йорке не был?
«Вот так-так. Откуда родился такой вопрос?» – изумился про себя Глеб Долива, но вида не подал. Ему не хотелось обижать близкого товарища. Накануне выехали вместе на охоту, чтобы испытать удачу в лесистых отрогах Уральского хребта. Может, сподобит охотничье счастье подстеречь среди каменных развалов-курумов горделивое рогатое чудо – местного непререкаемого короля – изюбря – или хотя бы услышать его пробирающий до пят раскатистый, подобно звонкому громовому раскату, пронзительный и трубный рёв? Не удалось на сей раз «оттопать» неуловимого красавца.
Вздыбилась земля, поехали, заваливаясь, по склонам вековечные кедры и лиственницы, тронулись со своих мест огромные валуны, дремавшие в своих уютных излогах и ложбинах ещё со времён ледникового периода. И покатились вниз, разбивая в труху и пыль попадавшиеся на их пути берёзы и другие камни. С протяжным и жутким стоном вздохнула уральская земля и вскоре замерла, словно застыла в ужасе от нанесённой ей неведомой силой бесконечной боли.
Как они бежали к месту стоянки своего внедорожника, Долива помнил смутно. Рядом с ними и над головами проносились и скакали бесчисленные сломанные сучья и вывороченные из почвы огромные комли с перепутанными корневищами. Пыль забивала глаза и уши, а встречный напор воздуха сдавливал грудь с такой яростью, что сердце с трудом проталкивало кровоток к затуманенному мозгу и ставшим вялыми и плохо управляемыми ногам.
Им повезло. Они сумели добраться до своего «Хантера», который, ежеминутно подпрыгивая на неровностях дороги и постоянно рыская то в одну, то в другую сторону, уносил незадачливых охотников всё дальше от гибельного места. Пролесок, сплошь усыпанный мелкими каменистыми осколками с проплешинами размокшей глины, по которому они двигались, и дорогой назвать было нельзя. Мотор надсадно урчал, выволакивая джип из очередной глубокой выбоины, а ручка передач по неведомой причине хаотично болталась то вправо, то влево. Там, где была едва заметная колея, по которой они пробрались всего лишь сутки назад, теперь маячили бугры земельных наростов, возникших под воздействием чудовищного подземного давления. И тогда, бешено вращая руль и беспрестанно работая сцеплением, приходилось заниматься дорожным слаломом.
Глеб Долива надолго запомнил, как его напарник утробным голосом выдавил из себя:
– Что это? Куда мы попали?
– Должно быть, землетрясение в горах? – неуверенно ответил Глеб и ещё крепче вцепился обеими руками в железный поручень перед собой, так как боялся, что резкий крен или бросок в сторону их железного спасителя, выкинет его вместе боковой дверью на обочину. Никто из мужчин не обращал внимания на разливающуюся в телах боль от многочисленных ушибов и царапин, которыми были покрыты их лица и руки.
Даже оказавшись на относительно ровном плато, они не смогли сразу почувствовать себя в безопасности, так как колеса УАЗа постоянно вздрагивали от сейсмических толчков.
– Должно быть, это – афтершоки, – глубокомысленно заметил Чистяков, облегчённо переводя дыхание и с надеждой думая о том, что самое страшное осталось позади. Однако полной уверенности в этом не было, так как им, как и прежде, всё ещё казалось, что поверхность под автомобилем продолжает судорожно вспучиваться, то выгибаясь, то опадая вновь. До Нижнереченска, откуда они оба были родом и где жили и работали, было ещё далеко, не менее 300 километров.
– Нет, это не землетрясение, Глеб, – уже более спокойно продолжал рассуждать Чистяков. – Это что-то другое, но вот что, понять не могу.
– Ну что другое, что другое? – нервно вспылил Долива и повернул к своему товарищу своё всё ещё искажённое гримасой ужаса лицо. – Ты понимаешь, что мы еле ноги унесли? Спаси и сохрани нас, Господи, – Глеб быстро и мелко несколько раз перекрестился.
– Не знаю. Пока что ничего сказать не могу. Ты вот что, включи-ка радио. Новости послушаем. Наверняка по всем программам передают о событиях в наших местах.
Откликаясь на просьбу товарища, Глеб тронул ручку включения радиоприёмника.
– Главное, чтобы города и жилые посёлки не затронуло. Ну что там?
– Не могу понять. Сплошные шумы и электрические разряды, – Долива перевёл настройку в режим ручного поиска и теперь, шустро перебирая пальцами, вращал колёсико тонкой корректировки частот.
– Ладно. Тогда попробуй позвонить по мобильному телефону своим домашним. Спроси, как и что они. Что в городе происходит? Им должно быть на месте виднее.
Глеб моментально оставил свои бесполезные поиски в эфире и лихорадочно принялся тыкать в пластиковые клавиши телефона.
– Ну что? – нетерпеливо спросил Чистяков и даже притормозил «Хантер».
– Ничего. Нет связи. Её просто нет, – опустошённо пробормотал в ответ Долива и бессильно откинулся на спинку сиденья. – Пусто. Тишина.
– Вот что. Выйди из джипа и попробуй ещё раз. Может быть, наэлектризованный металлический кузов блокирует прохождение радиоволн? Набери также номер дежурного администрации города. Ведь ты же там у них известный начальник. Они должны откликнуться. Если нет, то связывайся подряд со всеми экстренными службами, – Филипп Денисович со своего водительского сиденья перегнулся корпусом в сторону своего товарища и правой рукой открыл ему дверь. Долива сполз со своего места и вышел наружу. Выражение его глаз приобрело такую бесконечную отрешенность, которая бывает, наверное, только у самоубийц в момент последнего шага с карниза высотного здания или перед тем, как отбросить ногой качающийся под собой стул, чтобы с хрустом переломить себе пеньковой верёвкой шейные позвонки.
Следуя наставлениям своего друга, Глеб отошел на пару шагов от автомобиля и вновь уткнулся в клавиатуру мобильника, но завершить привычные манипуляции не успел. Жестокий порыв ветра сбил его с ног и подкатил к заднему бамперу внедорожника, подобно тому как разгульный суховей в своё удовольствие гоняет по степи спутанный в травяные шары сухой ковыль. Даже двухтонный нагруженный «Хантер» подпрыгнул вверх, на долю секунды выставив к небу свои измазанные дорожной грязью и пылью фары. С трудом двигая ногами и руками и своими неловкими движениями напоминая жука-бомбардира, Долива буквально втиснул на заднее сиденье машины своё вмиг погрузневшее тело, которое, как ему показалось, стало весить не менее 200 килограммов.
– Ходу Филипп, ходу. Иначе нам хана. Думаю, сейчас всем в нашем городе каюк, – прохрипел он.
Чистяков хранил молчание и, набычив голову, упрямо смотрел перед собой на неторопливо пробегавшую под днище джипа колею и беспрерывно, как штурвал корабля, вращал рулевое колесо:
– Не паникуй и не пори чушь, – наконец отозвался он, намеренно дозируя слова. – Сбой связи может быть по любой причине. До города доберёмся и сами во всём разберёмся. Ты лучше отлежишь и поспи, если сможешь.
Не довелось им доехать до родимого дома и увидеть сияющие от счастья глаза любимых домочадцев, искренне радующихся приезду главы и опоры семейного очага. Если у Глеба Доливы были жена и две прелестные дочурки с кудрявыми каштановыми головками, то Чистяков коротал свой век разведенца почти в одиночестве, но и у него была дорогая его стойкому сердцу подруга.
Через 20 километров мотор неожиданно пару раз чихнул и замолк навсегда. Стартер беспомощно прокручивал маховик двигателя, пока и сам не затих, оставив о себе на память кисловатый запах перегоревшей обмотки электромотора. Наступила давящая тишина, выгребавшая из душ остатки мужества. Стало более различимо слышно, как то усиливается, то вновь стихает ветер да стучат о стёкла мелкие камни.
– Ну что, Филя? Теперь нам уже точно кранты, – почти весело, с задором пробасил Глеб. – Никуда не деться. Как на подводной лодке. Кругом ни людей, ни хижины. Каменистая равнина и редколесье, куда ни посмотри, вёрст на 200 с гаком.
– Опять принялся бубнить, Глеб Давидович, – поморщился Чистяков, явно не желая скрывать своего неудовольствия. – Уже почти сумерки. Ночь переждём в «Хантере», а поутру двинемся.
– Куда, куда, мил человек? В каком направлении? Ты хоть знаешь, эмчеэсовец хренов, что в этом богом забытом краю существуют лишь скалы, сосны да медведи? И дороги поди дальше тоже нет – в крошку перемешала её земная встряска и разорвала на части и овраги.
– А вот ты взгляни сюда, – Чистяков развернул карту местности и, подсвечивая ручным фонарём – бортовая сеть автомобиля всё равно была обесточена, – пододвинул её к Доливе. – Вот видишь эту точку? Так вот, здесь должна располагаться территория небольшого военного объекта. Года три назад я был в этой части и инструктировал её руководство по вопросам пожарной безопасности. У них есть своя дизельная электростанция и узел связи, как полагается. Расстояние – всего ничего: не больше 10—15 километров. Как-нибудь выдюжим. А теперь давай лучше перекусим из припасов, что жёны нам насобирали. Так что откупоривай заветную. После таких передряг грамм по 200 мы с тобой заслужили.
И ведь вывел-таки их на следующий день Филипп к воинской части, несмотря на перелицованную природным катаклизмом землю и шквалистый ветер. Везучий чёрт и не впервой спасает жизнь ему, Доливе. Прошлой осенью одним выстрелом со 100 метров положил матерого секача, который успел-таки слегка подцепить рылом со спины замешкавшегося Глеба. И смешно, и горько признаваться себе в том, что так оплошал, но свирепый рык кабана он до сих пор с содроганием вспоминает.
Как тут не признать, что при всей несуразности своей худощавой фигуры и вытянутой наподобие кабачка головы Чистяков был сноровистей и ловчее его, Глеба, который никогда не отказывал себе в удовольствии полюбоваться перед зеркалом атлетическим рельефом своих мышц. Не хотелось ему уминать свою гордость, да пришлось с собой договариваться. Дать себе характеристику, что недотёпа? Конечно нет, ни в коем разе, но прийти к парадоксальной мысли о том, что его друг Филипп только потому и родился на этой земле, чтобы его, Доливу, спасать да выручать, было куда приятней.
Поэтому неожиданно прозвучавший вопрос Чистякова о Москве и Нью-Йорке Глеб воспринял снисходительно: «Всё понятно. У кого не поедет крыша после таких событий?» Оттого со всей серьёзностью ответствовал:
– В Нью-Йорке я не был. Это факт. Далеко и нужды не было, но вот в Москву регулярно ездил: на отчёт или на ковер. Как доведётся. Нашу администрацию эти москвичи мало сказать что проверками замучили, так ещё и к себе в столицу регулярно выдёргивали. А на моих плечах всё коммунальное хозяйство города, и ещё в нагрузку строительный комплекс взвалили. Забот не оберёшься, а проблем ещё больше. Все кому не лень пальцами тычут, мол, мы, чинуши оборзевшие, сплошь ворьё и бюрократы. И в Москву вереницей жалобы строчат. А там знаешь как – у москвичей вся власть. Сами в деньгах купаются, а другим продохнуть не дают. Нет, не был я в Америке и в Москву наездился выше головы. Больше не хочу. А ты к чему это спросил?
– Считай, просто так. Я вот когда в Москву приезжал, всегда прогуливался по Тверской улице, от Триумфальной до Красной площади. Такая прогулка для меня стала не просто привычкой, а приметой. Если пройдусь по главной улице города, значит, у меня в столице сложится всё хорошо. А в Нью-Йорке и на Манхеттене я, разумеется, тоже не был. Собирался купить себе и подруге тур по всем Соединённым Штатам, да так и не успел. А теперь и торопиться никуда не надо, – Чистяков тяжело перевёл дыхание и прикрыл ладонью глаза, чтобы защитить их от горсти песка, которую швырнул в лицо неугомонный вихревой порыв. – Думаю, сейчас везде всё уравнялось в жутком единообразии: что Тверская, что Манхеттен – сплошные завалы из разрушенных зданий, кусков бетона и вспученного асфальта.
– Может, ты и прав? – хмуро прокомментировал Долива слова своего друга. – Тогда тем более хватит нам торчать на открытом воздухе. Чувствуешь, земля опять под ногами вздрогнула, а на горизонте второй раз за день выросли воронки торнадо. Лучше укроемся в здании от греха подальше. Заодно проведаем, как там Женька. Как бы концы не отдала – лежит на койке без движения целые сутки и даже не стонет.
Когда 30 часов назад они наконец увидели вдали неясные очертания каких-то построек и огороженной территории, их радости не было предела. Путь в десяток-другой километров от застывшего в беспомощности УАЗа до зоны спасения вымотал их окончательно не только физически, но и духовно. Сознание саднило от навязчивого, как прилипшая к сапогам глина, вопроса: правильно ли они проложили свой путь? От компаса, вращавшего намагниченной стрелкой во все стороны, прока было мало. GPS, понятное дело, отсутствовал, оказавшись в ловушке электромагнитных возмущений. Там, где были ровные участки почвы, теперь зияли овраги с обрывами, а где низины – там горбились холмы и скальные завалы. Основательно изодрав охотничьи костюмы и обувь, они всё же сумели дотащить с собой свои ружья и вещевые мешки с продуктовыми запасами и парой двухлитровых бутылок с водой. От усталости мускулы ног и живота подёргивала мелкая судорога, а лица, несмотря на защитные противопылевые очки, основательно были иссечены острыми кремневыми сколами.
Подойдя ближе, Чистяков и Долива увидели, что даже это казавшееся им на подходе надежным прибежище, умело упрятанное военными инженерами в тихой и незаметной лощине в сердцевине пологой возвышенности, успело испытать на себе свирепые удары дикой природной стихии. Панельные ограждения, обвитые поверху спиралями колючей проволоки с обоюдоострыми кромками, были разорваны на сотни метров. Распашные ворота центрального въезда и без того были распахнуты настежь, а их створки сорваны с петель и скручены поперёк так ловко, будто ими позабавился, проверяя свою молодецкую силушку, какой-нибудь великан, сошедший с самой высокой вершины Уральского хребта. Доминирующая над всеми постройками кирпичная труба была будто острым скальпелем срезана наполовину. Вместо электроподстанции возвышалась внушительная груда битых асбестоцементных плит и щебня. В не лучшем состоянии находились здание штаба, ангары и складские помещения. Вся территория была усыпана кусками бетона и арматуры. Ажурная и в прошлом высоченная антенна, использовавшаяся прежде то ли для радиосвязи, то ли для радиолокации, ныне плашмя валялась на земле, расплющив своим многотонным весом солдатскую столовую.
Военного объекта как такового больше не существовало. На удивление на две трети сохранилась только казарма для рядового и сержантского состава, на фасаде которой дивным образом всё ещё красовался барельеф в виде пятиконечной звезды, выкрашенной в красный цвет, и надпись в полстены: «Ратным трудом крепи оборону страны».
Даже самый первый поверхностный взгляд утвердил исстрадавшихся скитальцев в нерадостной мысли о том, что военные в спешке оставили свою базу несколько дней назад ещё до грозного события, забрав с собой всю технику и снаряжение.
Уныние и страх закрались в сердца изверившихся в своей судьбе скитальцев. Надежда на человеческую помощь рухнула разом, а следом за ней покинули последние силы. Бесцельно бродили они между молчаливых, ничего не говорящих руин, и всего лишь один вывод продолжал преследовать их: если воинское подразделение в полном составе оставило своё оборудованное и обжитое место, значит, прозвучала безотлагательная команда об экстренной эвакуации по сигналу «боевая тревога». Какие слова прозвучали здесь? Что знали командир и офицеры части и что не знал ни многотысячный Нижнереченск, ни район с его посёлками, ни обширная область, на которой могли бы уместиться три Франции, ни весь народ большой страны? Что разом взорвало мирное небо над головами миллионов мужчин, женщин и детей, оставив в прошлом их мечты, радости и печали?
Нетерпеливое ожидание встречи с любимой женщиной, натужный старт космической ракеты, разламывающей стартовую площадку снопом огня, гуканье первенца на руках молодой матери, яростный порыв горнопроходчиков, возводящих защитные крепи у себя над головой, только чтобы задержать, остановить лавину воды и камня; мечты и замирание сердца, измены и проклятия, зелёные луга под синим небом, журчание лесных ручьёв и заливистые трели соловья – всё это, весь этот калейдоскоп жизни мгновенно исчез, как будто его никогда и не было. Бытие и реальность рассыпались на не связанные друг с другом осколки. Сознание перестало существовать как нейрофизиологический процесс. И, наконец, исчезло понятие смерти, которую с этого момента стало более уместным именовать как – ничто и ни о чём не говорящее событие.
Тогда, в тот день, когда они, с трудом подвинув в сторону скособоченную дверь и уворачиваясь от свисавших с потолка разорванных кабелей электропроводки, зашли внутрь полуразрушенной казармы, их удивлению не было предела. Пройдя по сплошь покрытому трещинами коридору, они оказались в помещении главной спальной комнаты, где среди сдвинутых и разломанных кроватей они увидели сбившуюся в тесную кучу группу людей. Никто их не приветствовал, не кинулся на встречу с ликующим возгласом. Постояльцы этого убогого приюта жались друг к другу и молчали будто на похоронах. Скорбь отпечаталась на их пепельных лицах, а грязные руки были сплошь покрыты ссадинами и багровыми кровоподтёками. В глазах сквозило бесконечное отчаяние. Их было человек 30—35: большинство – мужчины, несколько женщин и двое детей. Одним словом, гражданские всё лица и ни одной офицерской звёздочки. Каким ветром их сюда задуло? Хотя да, похоже, всё тем же, что и их самих.
– Здорово, народ! – возгласил Глеб Долива, намеренно стараясь придать своему голосу весёлые нотки, и попытался заглянуть в глаза каждому, что оказалось делом совершенно непростым – большинство сидело с опущенными ниже плеч головами. – О чём молчим? – продолжал настаивать он, но ответа так и не дождался. Безмолвствовал и его друг Филипп. Трудно давалась ему задача – подобрать нужные слова, чтобы развеять гнетущую атмосферу.
И вдруг в давящей тишине прозвучал голос маленького мальчика лет девяти-десяти, не больше:
– Дяденьки, а водичка и хлеб у вас есть?
Простой вопрос прозвучал для Глеба и Филиппа как трубный глас с ясного неба. Оба одновременно, путаясь в застёжках своих рюкзаков, развязали их и вывалили все имевшиеся в них припасы и бутылки с водой на голый матрас свободной кровати. Сверкнули пробудившиеся глаза. Люди зашевелились и разом развернулись туда, где возвышалась притягивающая к себе горка источника жизни. Вначале одна рука несмело протянулась к продуктам, следом другая, и вот уже все, толкаясь и невнятно шепча какие-то слова, сбились в плотную толпу в попытке выхватить для себя всё, что только возможно, и желательно побольше.
Оторопевший поначалу от развернувшейся перед ним картины неуправляемого хаоса Чистяков быстро пришёл в себя и без труда растолкал метущихся людей. Разыскав бутылку минералки и пару бутербродов с колбасой, решительно забрал их и передал мальчугану, который продолжал стоять за спинами обывателей, не обращавших на него никакого внимания, и лишь ждал своей очереди, чтобы подойти к еде.
– Как тебя зовут, малыш? – поинтересовался он и осторожно дотронулся до вихрастой макушки белесой головы мальчика.
– Коля, – несмело ответил тот, прижимая к груди неожиданно свалившееся к нему в руки богатство.
– Вот что, парень, ты всё ешь и пей и ничего не бойся. Никто у тебя ничего не отнимет. Это я тебе гарантирую. А мать твоя где? – вступил в разговор Глеб.
Мальчик кивком головы, руки у него были заняты, показал на недвижимо лежавшую женщину, лицо которой было прикрыто грязным куском марли:
– Это моя мама Женя. Она очень больна.
…А ещё в этом году Коле родители купили велосипед. Настал долгожданный день, когда они втроём приехали в большой спортивный магазин, в котором двухколёсные красавцы, сверкая лакированными рамами, выстроились в несколько длинных рядов. Коля сам выбрал себе механического друга. Именно такого, какого хотел и который даже однажды приснился ему в чудесном сне. Это была прекрасная машина с широкими резиновыми шинами на хромированных ободах с бесконечным частоколом из металлических спиц и броской красной наклейкой – Mountain Bull («горный бык»). Как это было приятно – трогать различные кнопки, ручки и крутящиеся педали, в то время как папа, присев у заднего колеса, долго объяснял ему, почему там так много самых разных шестерёнок и как можно одним поворотом рычага на руле перекидывать длинную и тяжёлую цепь привода с одной на другую.
– Отныне, друг мой Колька, ты настоящий король далёких дорог и крутых подъёмов и спусков, – весело воскликнул отец и подтолкнул к своему обожаемому первенцу пахнущее новизной лакированное чудо.
– Теперь я такой же крутой, как и Серёжка из пятого подъезда, который так мне и не дал прокатиться на своём велосипеде и ещё обозвал «сявкой». Ну ничего, я ещё немного потренируюсь и тогда точно обгоню его во дворе, а вся остальная дворовая мелюзга будет мне аплодировать и кричать: «Молоток. Ты сделал этого задавалу».
Дорогой подарок стал частью жизни Коли. Он с ним не хотел расставаться никогда, настолько, что даже несмотря на протесты матери и удивление отца, решил держать в своей комнате поближе к кровати, чтобы в любой момент можно было выпростать руку из-под одеяла и потрогать его. А как же иначе, ведь велосипед дал ему почувствовать себя взрослым человеком и настоящим лихим гонщиком, подчинившим сложную технику. Колька настолько привязался к дорогой ему машине, что даже долго отказывался от предложения мамы и папы пойти с ними в поход по предгорьям Урала. Он, правда, иногда вспоминал свою родную тётю, которая жила одна в Нижнереченске и всегда звала родственников приехать погостить у неё, но расставаться надолго с велосипедом Колька очень не хотел.
И вот теперь в далёкой Москве остался его железный конь, мама лежит на кровати, не открывая глаз, в незнакомом месте, а папы больше нет. Был – и не стало…
С этого поучительного эпизода «битвы» за еду и питьё, показавшего, на что способны люди в минуту отчаяния, и предельно чётко открывшего пришедшим охотникам всю непривлекательность сложившейся ситуации, прошли целые сутки. Теперь Чистяков и Долива знали, кого они встретили и что их может ждать впереди в этом странном человеческом сообществе. Постояв рядом с изголодавшимся мальчиком, они отошли в сторону:
– Я, конечно, всё понимаю, Филипп, – вполголоса промолвил Глеб и для убедительности округлил глаза. – Мы, разумеется, поступили как надо, благородно, но ты видишь, что происходит. Я не сторонник резких определений и поспешных выводов, но ты сам всё понимаешь. Это – стадо, ведомое инстинктом насыщения, не более того. Они затопчут любого, кто рискнул оказаться на их тропе к водопою.
Чистяков молчал. Выдержав паузу и не дождавшись отклика на своё замечание, Долива продолжил:
– А итоговый вывод таков – мы остались без продуктов и питья. Нам не с чем идти дальше. Вот так.