- -
- 100%
- +
Глава первая
Заканчивалось ещё одно жаркое лето эпохи перестройки, завершением своим неумолимо приближая новую, страшную для страны эпоху перестрелки. Но впереди ещё было время благоденствия и успокоенности, время, когда не хотелось верить в грядущие беды, а оттого в них не очень и не всем верилось. Захватывали иные, сиюминутные заботы и хлопоты. Вот и Теремрину было не до того, чтобы размышлять о чём-то глобальном.
Это лето принесло ему немало тревог и волнений. А начались они встречей в Пятигорске со своей давней, яркой и несколько уже позабывшейся любовью. Но если сама по себя встреча с Катей ничего кроме тёплых и грустных воспоминаний принести не могла, то подозрение на то, что дочь, которая отдыхала с ней – его, Теремрина дочь, взволновало не на шутку. А спустя некоторое время и вовсе обрушилось на него известие ошеломляющее. У Кати не одна дочь. У Кати после их встречи в Пятигорске родились сын и дочь – его сын и дочь.
Ещё не успев осознать всё это, Теремрин узнал, что его дочь Дашенька познакомилась в доме отдыха с его и Катиным сыном Димой и между ними возникла, хоть пока и юношеская, но сильная и яркая любовь.
И теперь он принял единственно, на его взгляд, верное решение, увезти Дашеньку подальше от Москвы до самого окончания каникул. Просто забрать из дома отдыха мало. Ведь Дима наверняка позвонит в Москву. А вот с Пятигорском связаться ему никак не удастся. А потом окончатся каникулы, и глядишь как-то само собою всё разрулится. По крайней, мере, отложатся дальнейшие встречи. Ну а там и время на решение вопрос появится.
Пятигорск выбрал не случайно. Туда можно было взять командировку, а уж в санатории устроиться ничего не стоит – давно дружен с начальником, немало сделал материалов для различных газет и журналов. Да и Даша мечтала побывать в Пятигорске. Легче убедить отправиться туда на остаток каникул.
Командировку Теремрин оформил быстро, ведь он жертвовал на эту поездку по редакционным делам свой отпуск, который был положен после выписки из госпиталя. Быстро получил документы, деньги и помчался на Курский вокзал за билетами. Уехать решил утренним поездом. Уже с билетами в кармане отправился к отцу. Времени, конечно, было не так уж много, но отец очень просил заехать, да и выпало окно, благодаря тому, что всё необходимое для командировки было готово.
Отец встретил упрёком:
– Почему не сообщил, что лежал в госпитале?
– Не стал беспокоить по пустякам. Так что ты хотел? Я завтра утром уезжаю в командировку, а мне ещё надо в дом отдыха за Дашенькой съездить.
– Пообедаем?
– Не откажусь.
– А позвал я тебя вот зачем. Мой отец, а твой дед генерал Алексей Николаевич Теремрин жив.
– То есть как? Ты же говорил, что…
– Я говорил с чужих слов, – перебил отец. – О его судьбе в России никто не знал, а если даже и знали, то единицы. Из суворовского клуба мне принесли два экземпляра свежего номера журнала, который издают зарубежные кадеты. Смотри, – и Николай Алексеевич, открыв нужную страницу, прочитал: «Генерал-лейтенант Алексей Теремрин. Записки начальника кадетского корпуса в зарубежье». И вот первая глава: «Над Россией небо синее». Видимо, взяты слова из известной песни. В рукописи же воспоминания о детстве. Ты встретишь знакомые названия и знакомые имена: «Спасское, Тихие Затоны, речка Теремра, священник Теремецкий Николай Фёдорович, его дочери – Варвара – твоя бабушка, Веруша, Надежда…».
Дмитрий взял журнал, ещё раз пробежал глазами строки, на которые указал отец, и проговорил:
– Надо же?! Просто не верится. А Бабушка!? Бабушка знает?
– Не спеши. Нужно подумать, как обо всём этом сказать бабушке.
Мать Николая Алексеевича и бабушка Дмитрия Николаевича, Варвара Николаевна, так и не рассталась с родными краями, несмотря на свой более чем преклонный возраст. Она была крепка здоровьем, но всё же годы делали своё дело, и сын не раз уже пытался перевезти в Москву. Она отказывалась наотрез.
– Ты отправляешься в командировку? Будет время подумать. Двадцатый век стал страшным для России, и, к сожалению, испытания ещё не окончились, а только начинается новый их виток, причём виток кровавый. Мне обидно то, что ты мечешься по жизни, как стрекоза из известной басни Крылова, которая лето красное пропела. Да и не ты один. Неужели ты и твои товарищи не видите, что происходит, неужели не понимаете, какая гроза назревает?
– Как тебе сказать?! Может, и чувствуем что-то неладное, да бежим от мыслей о том, – признался Дмитрий. – Кольнёт иной раз предчувствие, но тут, как тут спасительное: авось пронесёт, авось не будет ничего страшного, потому что страшного ничего не может быть. Точнее, очень не хочется, чтобы случилось, – поправился он.
– Мне иногда становится страшно другое. То, что тебя не интересует ничего, кроме бабьих юбок.
– Зачем ты так?
– Слушай и молчи… Я имею право учить тебя. Я имею на то право не только потому, что твой отец, но и потому, что остался верен памяти твоей матери, которая, как ты знаешь, погибла в пятьдесят шестом году во время Венгерских событий, погибла, спасая раненых, которых везла в госпиталь. Венгерские холуи американской демократии расстреляли и её и раненых, причём раненых, очень тяжелых. Эти холуи заокеанских зверей бесчинствовали, пользуясь тем, что первые дни мы, по милости хрущёвско-андроповских функционеров сражались с питекантропами и ублюдками от революции, вооружёнными до зубов, не имея боеприпасов. По вине их погибло много наших солдат и офицеров, по их вине погибла и твоя мама. Вот и выпала тебе судьба расти без материнской ласки. Да тебе ли одному! Коварный Запад искалечил немало судеб наших соотечественников. Ты рос без матери, я остался вдовцом, но я не разменял свою любовь на бабские юбки.
Дмитрий Николаевич предпочёл молчать. Ему, конечно, не были приятны нотации отца, но и возразить не мог – грешен, грешен, что уж там говорить.
– Молчишь?! Ну ладно. Вот теперь езжай за дочерью и помни, что воспитание детей, общение с детьми гораздо важнее амурных приключений. Нынешнее молодое поколение, а, кстати, и твоё, отчасти, придумало формулу: что там дети, дети вырастут и вылетят из гнезда, а ты, воспитывая их, молодость загубишь и счастья не увидишь. Вот и кричат теперь на каждом перекрёстке: бери от жизни всё! Это формула демократии, которую нам хотят навязать. А ведь такой подход осуждается при социализме. Так всем ли плох социализм? Словом, занимайся детьми и перестань порхать с ветки на ветку…
– Я бы и не порхал, если бы не разрыв с Катей! Ты же знаешь…
Когда сын уехал, Николай Алексеевич Теремрин долго ещё сидел в кабинете, размышляя о его судьбе. Дмитрий родился после войны, когда, казалось бы жить, да жить и радоваться мирной жизни, мирному небу, которое столько лет было дымным и грозным.
В победном сорок пятом многие, очень многие советские люди поверили в счастье, поверили, что сокрушено главное зло на Земле – гитлеровский фашизм. Не каждому было дано понять, что зло, как существовало, так и существует, что тёмные силы зла как не ненавидели Россию, так и ненавидят, и будут ненавидеть всегда, при любом государственном устройстве Великой Державы.
Теперь, вспоминая годы, предшествующие рождению сына и годы его детства, вплоть до гибели своей жены, а его матери, Николай Алексеевич вдруг подумал о том, что ведь и он, несмотря на то, что видел и понимал, значительно больше, чем видели и понимали его соотечественники. И он питал надежды на то, что самое страшное уже позади. Твёрдо знал одно: недавние союзники по антигитлеровской коалиции союзниками были вынужденными. Они просто не могли противостоять всеобщему общественному мнению – всеобщей ненависти к гитлеровскому фашизму, который ведь выпестовали и вооружили сами, чтобы попытаться с его помощью уничтожить Россию.
Но всё вышло не совсем так, как планировали тёмные силы – зло, выпестованное ими, вышло из-под контроля. Пришлось помогать ненавистному им Советскому Союзу, ненависть к которому разлилась зловонными помоями уже в первые послевоенные годы. Тогда Николай Алексеевич не знал многих фактов, которые были обнародованы позднее, но он, как командир дивизии, понимал, что международная обстановка не даёт ни малейшего повода к расслаблению. Это уже значительно позднее он прочитал многие обнародованные изуверские директивы тёмных сил зла, познакомился и с планами Даллеса, шкодливо гадившего нашей стране ещё в годы войны и ставшего идеологом коварной борьбы с Россией вскоре после победы. Он не раз потом перечитывал эту директивы, наполняясь гневом на тех нелюдей, которые не хотели дать жить спокойно и счастливо ни одной стране мира, а в первую очередь, России. Даллес писал:
«Окончится война, кое-как всё утрясётся, устроится. И мы бросим всё, что имеем, – всё золото, всю материальную мощь на оболванивание и одурачивание людей. Человеческий мозг, сознание людей способны к изменению. Посеяв там хаос, мы незаметно подменим их ценности на фальшивые и заставим их в эти фальшивые ценности верить. Как? Мы найдём своих единомышленников, своих союзников в самой России.
Эпизод за эпизодом будет разыгрываться грандиозная по своему масштабу трагедия гибели самого непокорного народа, окончательного, необратимого угасания его самосознания. Из литературы и искусства мы, например, постепенно вытравим их социальную сущность, отучим художников, отобьём у них охоту заниматься изображением, исследованием, тех процессов, которые происходят в глубинах народных масс.
Литература, театры, кино – всё будет изображать и прославлять самые низменные человеческие чувства. Мы будем всячески поддерживать и подымать так называемых художников, которые станут насаждать и вдалбливать в человеческое сознание культ секса, насилия, садизма, предательства, – словом, всякой безнравственности…»
Николай Алексеевич вспомнил вышедший в годы перестройки фильм «Анкор! Ещё Анкор!». Он, видевший воочию обстановку в частях и соединения Советской Армии после войны, поразился столь циничной клевете, которую представили на экране создатели фильма. Фильм был сделан в духе директивы Даллеса и других омерзительных планов врага в отношении России. Такой фильм был невозможен при Сталине, да и в годы инерции сталинизма никто бы не решился выступить с подобной мерзостью.
Впрочем, Николай Алексеевич в тот день ещё не мог знать, что всё это только цветочки. Свобода от совести и наплевательство на реализм, названное плюрализмом, позволят пятой колонне, поднявшей голову в России создавать и не такие опусы.
Он думал о судьбе сына и судьбе его поколения, он вспоминал как привёз Дмитрия в Калининское суворовское военное училище, как потом приезжал туда к нему в гости, вспоминал его товарищей, многих из которых хорошо знал, вспоминал годы учёбы сына в Московском высшем общевойсковом командном училище, когда начальником училища был замечательный генерал, причём его тёзка, Николай Алексеевич Неелов. Обстановка в суворовском училище – особенная. Несмотря на строгость правил – ведь это не обычная школа – в каждом командире, каждом офицере-воспитателе чувствовались доброта, отеческая забота. И в Московском общевойсковом, несмотря на то, что дисциплина там на несколько порядков строже, каждый курсант окружён заботой, чаще незримой, ведь на первом месте всегда должны стоять строгость и требовательность. Что цементировало армию, которая являлась как бы государством в государстве? Защищённость каждого военнослужащего. И вот с приходом на должность Министра обороны, некоего Язова всё неотвратимо разрушается. Этот перестройщик не ленился, проезжая по Москве, выпрыгивать из автомобиля и чуть ли не с кулаками бросаться на офицера, если замечал нарушения формы одежды. Нет слов. И самого Николая Алексеевича крайне возмущало, когда офицер нёс фуражку подмышкой, или был одет в мятый мундир. Но кто виноват? Не сами ли господа перестройщики в погонах с большими звёздами вполне серьёзно рекомендовавшие офицерам ходить на службу в гражданской одежде и там переодеваться, поскольку участились нападения бандитских шаек, финансируемых демократами, на людей в погонах, особенно старших, заслуженных. Так избили нескольких преподавателей академий.
Судьба послевоенного офицерского поколения! Да, это поколение не застало испытаний войны – неудач сорок первого и страшной харьковской трагедии сорок второго, когда Тимошенко и Хрущёв, направили во вражеский котёл и бросили там на произвол судьбы уже закалённые в боях соединения, многие из которых были гвардейскими, когда в плен действительно попало большое количество солдат и офицеров – во всяком случае, большее, нежели в сорок первом году. Недаром же Сталин в Директивном письме Военному совету Юго-Западного фронта прямо указал: «Это катастрофа, которая по своим пагубным результатам равносильна катастрофе с Ренненкампфом и Самсоновым в Восточной Пруссии». Он сравнил катастрофу 1942 года, организованную Тимошенко и Хрущёвым не с сорок первым годом, а с катастрофой Первой мировой войны.
Впрочем, во многом ли легче было пусть не всему тому поколению, но значительной его части в послевоенные, особенно в послесталинские годы? Хрущёвская оттепель, знаменита гибелью Новороссийска, за которую пострадал не командовавший флотом Горшков, а блистательный адмирал Сталинской закалки Николай Герасимович Кузнецов. Хрущёвское правление знаменито расстрелами мирных жителей Новочеркасска и Грозного. Когда, в какие времена было, чтобы руководители Русской Державы приказывали армии стрелять в народ? Николай Алексеевич мог найти в истории лишь единичные случаи. Разве что в 1584 году, когда пришла весть об отравлении Великого и любимого народными массами Государя Иоанна Грозного, огромная толпа собралась на соборной площади. Требовали предъявить боярина Никиту Романова, родного брата Царицы Анастасии, отравленной сожительницей Адашева – Царицы, обожаемой всеми Русскими и ненавидимой русофобами. Годунов приказал стрелять по толпе. Он ещё не был Государем, ему ещё предстояло отравить сына Иоанна Грозного – Феодора Иоанновича. Но Годунов уже счёл себя вправе поступать так, как поступали нередко правители зарубежные. Конечно, кто-то подумает о 9 января 1905 года. Но мало, кому известно, что тогда в основном стреляли в солдат из толпы, а войска лишь вынуждено отвечали на огонь, причём вовсе не по приказу Царя, который узнал о событиях лишь по возвращении в столицу. Что же касается Ленского расстрела, организованного британскими владельцами приисков, которые довели русских рабочих до состояния отчаяния, то Николай Второй строго наказал исполнителей воли зарубежных воротил-нелюдей. Ни Русское правительство, ни Царь в расстреле повинны не были.
А вот в Новочеркасске в народ стреляли, причём армия стрелять отказалась, и солдатам выдали холостые патроны. А когда залп холостыми, да и то в воздух, был дан, под шумок с чердака и верхних этажей обкома ударили наёмники из пулемётов, и положили народу побольше, чем и 9 января 1905 года и во время Ленских событий.
При Хрущёве армию старались унизить всячески. Счастье, что Дмитрий Теремрин, сын Николая Алексеевича, учился и служил при Брежневе. Но тут нагрянули горячие точки. Как же без них продолжать уничтожение лучших советских офицеров? Блистательный командующий ВДВ Василий Филиппович Маргелов предлагал решить афганскую проблему в несколько часов высадкой воздушно-десантных дивизий на перевалах. Путь для тех, кто выступал против поддерживаемого СССР афганского правительства, был бы отрезан и всё окончено в кратчайшие сроки. Так, в течение 4 часов, решил чехословацкий вопрос Андрей Антонович Гречко, опираясь в первую очередь на Маргелова. Но министром был уже не Гречко, а Устинов. Они с Андроповым отстранили Маргелова, отправили в отставку. Затем Андропов организовал утечку информации, и когда советские дивизии, в том числе и дивизии ВДВ, перешли границы Афганистана, их уже ждали. Дивизии ВДВ шли в колоннах. Десантироваться им не дали. Антиправительственные силы благополучно укрылись в горах, спасённые антироссийскими силами в руководстве СССР. Началась затяжная война, переломавшая столько судеб.
«А если б не эта война, как бы сложилась судьба Дмитрия? – подумал Николай Алексеевич. – Да, служба у него складывалась успешно. Но личная жизнь? Он долго не мог забыть свой юношеский роман с подругой детства Наташей, а потому холостяковал. И вдруг такая любовь в Кате!»
О Кате Дмитрий Теремрин не сразу рассказал отцу. Да и не было времени рассказать. Горячая точка, жестокие бои и жестокое ранение. Николай Алексеевич часто бывал у сына в госпиталях. Сначала ездить приходилось далеко. Затем, когда дела пошли на поправку, Николай Алексеевич сам перевёл его в клинику Военно-медицинской академии. Покончить с последствиями ранения, которое было у Дмитрия, надёжнее именно там. Да и в клинике той работал сослуживец Николая Алексеевича по Венгрии. А ведь Дмитрий вполне мог попасть в Бурденко. Вот как повернулась судьба. Попади он в Бурденко, всё могло сложиться иначе. О Кате Дмитрий рассказал отцу лишь тогда, когда миновала главная опасность – были опасения, что он не сможет встать на ноги. Пока эти опасения сохранялись, Дмитрий не хотел ничего о себе сообщать. Он сказал отцу, что позвонит Кате сам, когда на своих ногах вернётся в Москву. Позвонит сразу, из автомата, с вокзала.
Николай Алексеевич помнил, как сын вошёл в дом. Не трудно было догадаться, что он сражён каким-то личным горем. Нет, со здоровьем всё выровнялось. Оказалось, что Катя вышла замуж.
А потом были заботы о том, чтобы остаться в армии. Нашли место более спокойное – военную кафедру медицинского института. Так боевой комбат получил должность, на которой обычно дослуживают до пенсии. Но он ушёл оттуда в военную печать, он ожил, и как будто бы всё прошло бесследно. Правда, в институте женился. Николай Алексеевич не очень одобрял женитьбу на провинциалке, но Дмитрий резонно заметил, что уж и сам давно стал провинциалом. То дальние гарнизоны, то горячая точка, то госпиталя.
Он вспомнил, что с час назад, прощаясь с сыном, назвал его бабником. Правда, без зла назвал, так, по-свойски. И тогда-то Дмитрий сказал: «Если б не разрыв с Катей, ничего бы этого не было. И никого бы у меня не было, кроме неё одной!».
И подумал он теперь, сидя в своём кабинете и глядя на то, как вдалеке, медленно оседает в кварталы домов закатное солнце: «Упрекая человека, укоряя за какой-то поступок, стоит, наверное, подумать и о том, как складывалась его судьба! Об этом мы часто забываем». И уже с доброй усмешкой вспомнил, как сын, защищая от какого-то хулителя Екатерину Великую, настойчиво, несколько раз повторил фразу из «Чистосердечной исповеди» Государыни: «Если бы я смолоду получила мужа, которого любить могла, вечно к нему не переменилась!»
И подумалось: «Может, действительно всё в личной жизни Дмитрия было бы по-иному, не случись этого досадного разрыва с Катей. А кто виноват? Всё та же западная сволочь, которая не даёт спокойно жить Русской Державе, окружая её базами, составляя бесчисленные планы агрессий. И приходится воинству Советскому, как когда-то воинству Русскому, прежде думать о безопасности Родины, а потом уже о себе, о своей личной жизни, о своей судьбе!»
Он вовсе не собирался оправдывать сына, просто хотел объяснить его поведение, объяснить поначалу хотя бы самому себе. Конечно, лучшее воспитание – это воспитание личным примером. Воспитание в хорошей, дружной, счастливой семье. Но семьи нет. И в том не его вина, а вина всё того же треклятого Запада. Николай Алексеевич не женился не только потому, что не хотел приводить в дом мачеху для сына, но и потому, что не мог забыть свою жену, любовь к которой сохранил на всю жизнь. В то же время, он, конечно, сознавал свой грех – у него была на фронте женщина, которая, как казалось ему, больше, чем походно-полевая жена. Он женился на ней, но вскоре увидел, что женился, совершенно не зная её. И вот теперь он до некоторой степени понимал сына, у которого было примерно то же самое – разными они были с женой людьми. Едва понимали друг друга. Но Николай Алексеевич не оставлял детей – он просто не успел их завести, и он не изменял первой жене, а просто, встретив любимую, которую считал погибшей, ушёл к ней, честно и открыто всё объяснив жене.
Быть может, если бы не дети, если бы и Катя была замужем и Дмитрий женат, но не имел детей, он бы сам первым сказал сыну, что им надо быть вместе. Разводиться ему с женой, а ей с мужем, и быть вместе. Но дети не позволяли принять такое решение по многим причинам. Он понимал, что Дмитрию нельзя более встречаться с Катей, но он же и понимал, что это невозможно. Был здесь лишь один крохотный плюс – Николай Алексеевич решил, что теперь-то уж сын прекратит заводить новые романы. И его очень обрадовало, что в свой любимый Пятигорск на этот раз сын едет с дочкой.
Глава вторая
Ещё не завершилась проверка дивизии, а Стрихнина уже не волновало ни то, что произошло в полку Световитова, ни грядущие выводы комиссии. Его приятель из Главного управления кадров сообщил, что приказ о назначении подписан. Начальник политотдела зашёл в кабинет, когда Стрихнин уже заканчивал разговор с Москвой.
– Товарищ генерал, не нравится мне один из представителей прокуратуры, этот, – он наморщил лоб, – Посохов, кажется. Да, полковник Посохов. Сегодня приглашал на беседу Амбалкину. Попросите Валентину выяснить у неё, о чём был разговор?
– Какой разговор? – переспросил Стрихнин, который словно и не слышал просьбы.
Начальник политотдела пояснил подробнее.
– Вот сами и попросите, я разрешаю. Мне не до этого. Приказ подписан.
– Поздравляю. Нового комдива уже назначили?
– Не знаю. Мне пока негласно сообщили только о приказе. Жду теперь нарочного с выпиской.
– Вы всё же поинтересуйтесь, пожалуйста, – попросил начальник политотдела, которому особенно важно было знать, кто возглавит дивизию.
Всё повернулось столь неожиданно. Куда теперь подует ветер. Ведь состряпанное обвинение против Световитова могло рассыпаться в один момент. Какая уж тогда партийная комиссия с персональным делом?!
– Сейчас позвоню, – сказал Стрихнин. – Поинтересуюсь. Да ведь и мне нужно узнать, кому дела сдавать. – Начальника штаба вчера в госпиталь положили, а заместитель мой, как вы знаете, увольняться собирается.
– Ну что из того? Пусть порулит пока.
– Жаль политработников не принято на строевые должности назначать, а то бы я вас оставил, – сказал Стрихнин, но в этот момент на другом конце провода отозвались, и он задал вопрос высокому начальству:
– Я могу сдавать дела? Хорошо… Есть… Ещё раз спасибо за поздравление. Слушаю, слушаю вас, – повторял Стрихнин, и начальник политотдела видел, как он меняется в лице. – Кому вы сказали? Да ведь у него же в полку…, – видимо, там перебили, потому что Стрихнин замолчал, выслушивая какие-то указания. – Но я против… Есть, есть не пререкаться, есть принять к сведению. Есть, сдать дивизию Световитову.
Разговор закончился, а Стрихнин всё сидел, оторопело глядя перед собой. Начальник политотдела предпочитал молчать, ожидая, что будет дальше. Наконец, он проговорил:
– Это чёрт знает что такое. Сдать дивизию Световитову! Вы представляете? Они там все с ума сошли.
Остальные, присутствовавшие в кабинете офицеры, молчали, не решаясь поддерживать ту или иную точку зрения. Тем более, как окончательно стало ясно, Стрихнину оставалось командовать дивизией считанные дни. Что же касается Световитова, то, по всей вероятности, Стрихнин явно недооценил его связи.
– Так что вы там говорили о партийной комиссии? – со скрытой издёвкой спросил Стрихнин у начальника политотдела.
– Полковник Посохов, говорю, что-то там раскапывает. Защищает он Световитова.
– И что вы предлагаете?
Этот вопрос окончательно поставил начальника политотдела в тупик.
Обстановку разрядили вошедшие в кабинет генерал-лейтенант, возглавлявший комиссию и полковник Посохов.
Стрихнин встал и доложил о том, что приказ о его назначении подписан.
– Знаю, – отрезал генерал-лейтенант и прибавил: – Но одно дело нужно всё-таки довести до конца.
– Какое дело? – поинтересовался Стрихнин.
– Дело о клевете на подполковника Световитова.
В кабинете наступила тишина. Начальник политотдела нервно теребил в руках листок бумаги.
– Полковник Посохов, покажите копию документа. Сам документ подшит в дело, – сообщил генерал-лейтенант.
Посохов положил лист бумаги на стол командира дивизии. Тот стал читать и, дойдя до того места, где Амбалкина указывала, что оговорить Световитова ей велела Валентина Гусарова по просьбе командования, прочитал написанное вслух и произнёс с укоризной, обращаясь к начальнику политотдела:
– Что же это вы, товарищ полковник, выдумали? Не ожидал, не ожидал. Партийную комиссию собирались ввести в заблуждение? Персональное дело сфабриковали?!