Прошли годы, десятилетия…

Мои воспоминания

Каков мой жизненный путь? Конечно, можно отделаться обычными понятиями: дошкольное детство, учеба в школе и институте, работа в различных учреждениях, семья, дети, заслуженный отдых, то есть пенсия. Но ведь за каждым этим обычным этапом стоят воспоминания светлые и мрачные, радостные и печальные. Какие-то события, встречи с людьми, оставившие неизгладимый след в памяти, а порой и изменившие твою жизнь. Свою автобиографию я не буду приводить – она довольно подробно представлена в моём библиографическом указателе «Так получилось.» (ГУ «Северное издательство», г. Салехард, 2019 г.). Его подготовила к изданию моя коллега Галина Александровна Поленова – заведующая научной библиотекой ГБУ ЯНАО «Ямало-Ненецкий окружной музейно-выставочный комплекс им. И. С. Шемановского». В этой главе мне хотелось бы коснуться воспоминаний, связанных в основном с религиозными перипетиями. Хотелось бы на своём собственном примере проследить, как изменялось отношение к религии в нашей стране.

И всё-таки, мне думается, нужно хотя бы немного рассказать о годах своего детства, ведь зачастую всё, что происходит с нами в жизни, идёт из этого нежного возраста, тем более что у меня оно пришлось на тяжёлые военные и послевоенные годы.

Моя родина Средний Урал, наверное, поэтому я очень люблю бывать в горах нашего Полярного Урала. Я родилась в посёлке Верх-Нейвинск Невьян-ского района Свердловской области за два года до начала войны. Память не сохранила, как уходили на фронт мои родные, но зато хорошо помню, как они возвращались домой. Кто-то прошёл всю войну, кто-то только часть, демобилизовавшись из-за ранений. Моим родителям повезло – в живых остались все три сына и зять, ушедшие на фронт. Надо было видеть, как они радовались их приезду! Но многие двоюродные братья погибли. Говорю «многие», потому что раньше в основном семьи были многодетные, поэтому и родственников было немало. Для примера – у меня было четыре брата и четыре сестры, была ещё одна, но девочка умерла, когда ей было два года. Разница в возрасте с моей старшей сестрой составляет 26 лет, так что некоторые племянники старше меня. Кстати, родители венчались ещё до первой мировой войны, в которой мой отец участвовал. Его завалило в окопе в результате обстрела. Когда немцы их откопали, то оказалось, что у него повреждён глаз. Он побывал в плену. К сожалению, я не знаю подробностей, а теперь уже и не у кого спросить.

Помню, как Александр – один из братьев, воевавший под Ленинградом, -после госпиталя приехал домой. Видимо, в порыве чувств, что находится рядом с родными людьми, он подхватил меня и подкинул так высоко над головой, что я сильно испугалась. Это тогда я впервые услышала в его исполнении песню:

Он аккомпанировал себе на мандолине. Кстати, все мои братья умели играть на каких-то инструментах. Значительно позднее я узнала, что эта замечательная песня «Случайный вальс», создана в 1943 году композитором Марком Фрадкиным на стихи Евгения Долматовского. Более ранний вариант был известен под названием «Офицерский вальс».

Никогда не забуду голодное послевоенное время. Как мы с вечера занимали очередь за хлебом и дежурили всю ночь. Когда открывался магазин, начиналась ужасная давка. Меня однажды чуть не затоптали. А ведь были продуктовые карточки, казалось, зачем давиться в очереди – должно же на всех хватить! Но, видимо, всё-таки не хватало. А если к купленному хлебу получался небольшой довесочек, бывало и такое, то разрешалось его съесть по дороге к дому, и это было так здорово! Поэтому, наверное, я и сейчас не могу выбрасывать даже заплесневелый хлеб.

Самым вкусным лакомством были ретешники. Изготавливали их из натёртой редьки и чуть-чуть добавляли муки. А может, это и не мука была вовсе, а картофельный крахмал. Естественно, что у нас был огород и пашня. Когда наступала пора уборки урожая, все наши силы бросались на заготовки к зиме. Не принимались никакие отговорки типа: «мне надо готовить уроки». «Какие ещё уроки! – сердито возражал отец. – Марш в огород копать картошку!»

Как только оттаивала земля, и пробивались первые зелёные ростки, мы находили съедобные корешки и тут же, ополоскав в бочке с дождевой водой, поедали их. Мы знали все вершки и корешки растений, которые могли пойти в пищу. Может быть, кто-нибудь обращал внимание на жёлто-коричневые наросты на листьях крапивы? Вы знаете, какие они вкусные! А уж когда наступала пора цветения клевера, мы его называли «кашка», и других цветов – это был вообще рай. А потом поспевали грибы и ягоды, всякие шишки. Я не оговорилась, потому что кроме кедровых орехов, мы поедали молоденькие сосновые шишки, побеги пихтовых и еловых веточек. Вот такая у нас была разнообразная (растительная), здоровая и полезная пища! Как бы сейчас сказали – экологически чистое питание.

Сбор ягод был не развлечением, а нашей повседневной работой. Рано утром нас поднимала мать, мы завтракали и шли в лес. С собой брали по куску хлеба и зелёный лук. Мы хорошо знали окрестные леса, так что найти ключик с холодной прозрачной, вкусной водой для нас не было проблемой. Возвращались мы обычно часа в четыре-пять. Уставали очень сильно. Чтобы себя подбодрить на обратном пути мы запевали песню: «Выше ногу, шаг вперёд. Дай дорогу шире – Красная Армия идёт всех сильнее в мире». Припев: «Раз, два, три. Пушки наводи, расчёт давай снаряды, наводчик наводи!» Это первый куплет, а второй куплет был очень суровым: «Ты не плачь и не горюй, моя дорогая, если ногу оторвёт, вырастет другая». И третий куплет: «Ленинград мы не сдадим, и Москву – столицу. Через море перейдём, встанем на границе».

И ведь помогало! Мы начинали более шустро идти вперёд под ритмичные звуки марша. Я записала песню в том варианте, в котором мы её тогда пели. Решила поинтересоваться в интернете, есть ли такая песня. Оказывается, есть. «Красная Армия всех сильней» («Белая армия, чёрный барон…») – песня, написанная в годы Гражданской войны композитором Самуилом Покрассом и поэтом Павлом Горинштейном (псевдоним Григорьев). Содержание её несколько раз меняли. А наш вариант был создан, видимо, в годы войны.

Кстати, когда мы ходили за ягодами, то нам не разрешалось их есть в лесу, ведь все лучшее из собранных даров леса шло на продажу, а оставшиеся ягоды сушились на зиму. Продавали, опять же, мы – дети. Сворачивались кульки из нарезанной газеты, высыпался в каждый из них стакан ягод, выкладывался в корзину и вперёд… Мы шли или к проходившим поездам (все пассажирские поезда обязательно останавливались на нашей станции Верх-Нейвинск) или в город Новоуральск, строившийся рядом с нашим посёлком. Никогда не забуду такой случай. Как только сходил снег, мы скидывали валенки и всё лето и осень ходили босиком в любую погоду. Летней обуви практически не было ни у кого из нас. Естественно, что когда мы добирались до города, а это было больше трёх километров, наши ноги нельзя было назвать чистыми. Однажды бреду я с корзинкой с кульками ягод по улице, а навстречу мне важный такой мужчина с маленькой собачкой. Она обнюхала мои ноги, недовольно фыркнула и облаяла меня. Мужчина презрительно произнёс: «Вот что значит не мыть ноги, даже собаке это не нравится. Да что с них взять – они же кержаки!»

Здесь надо сделать небольшое отступление, чтобы объяснить хотя бы коротко, кто такие кержаки. Это представители старообрядчества. История старообрядчества – история совокупности религиозных течений и организаций в русле русской православной церкви, отвергающих предпринятую в 1650-1660-х годах патриархом Никоном и царём Алексеем Михайловичем церковную реформу, целью которой провозглашалась унификация богослужебного чина Русской церкви с Греческой церковью и прежде всего с церковью Константинопольской. Раскол, вызванный реформами Никона, не просто разделил общество на две части и вызвал религиозную войну. Из-за гонений старообрядцы разделились на великое множество разнообразных течений, одним из которых являются кержаки. Это этноконфессиональная группа русских. Название происходит от названия реки Керженец в Нижегородской области. Носители культуры северорусского типа. После разгрома в 1720-х Керженских скитов они десятками тысяч бежали на восток – на Урал, чтобы потом расселиться по всей Сибири, до Алтая и Дальнего Востока.

В нашем посёлке и в самом деле было много староверов, у них даже была своя часовня, построенная в 1820 году, и кладбище рядом с ней. В 1882 году здание было отдано Единоверческой церкви, освященной во имя святого Николая архиепископа Мирликийского Чудотворца. Церковь находилась на горке, под которой мы жили. У меня даже сохранилась фотография нашего дома на фоне этой церкви. В советское время, когда любые религии повсеместно запрещались, а их служители повсеместно преследовались, эта часовня-церковь тоже была закрыта. Кресты с часовни успел снять кто-то из наших родственников. Один поставили на могилку Марии Евсеевны – моей бабушки по линии отца, а другой, помню, дожидался своей очереди на берёзе, росшей в ограде нашего дома. Потом его поставили на могилу дедушки Михаила Нефёдовича. Они и сейчас стоят на могилках, уже и дерево внутри превратилось в труху, а железо, которым были обиты кресты, терпит до сих. Одно время в часовне располагалась швейная мастерская, в которой работала моя сестра Вера. Когда приезжаешь в родной посёлок и проходишь по улице, на которой прошло детство, глаз поневоле ищет очертания этой церкви-часовни, хотя её уже давным-давно разрушили. А гора без неё стала какой-то комолой (комолыми у нас звали коров, не имеющих по каким-то причинам рогов).

Снятие большого колокола, 1926 г.

Сразу же вспомнился эпизод, связанный с коровами, так что сделаю маленькое отступление. Рано утром необходимо было корову угнать в стадо под руководство пастухов, а вечером, когда животные возвращались с пастбища, нужно было бурёнку встретить и доставить домой. Мне было, наверное, года три-четыре, но я тоже принимала участие в этом мероприятии. Всегда всё проходило нормально, но однажды произошло нешуточное изменение. Было прохладно, и я надела фуфайку, сзади, на спине, у нее был хлястик. Я зашла в стадо, чтобы найти нашу корову Марту, но оказавшейся за моей спиной бурёнке, видимо, это весьма не понравилось, и она ничего не могла придумать лучшего, как зацепить рогами хлястик и поднять таким образом меня над своей головой. Я до сих пор помню ощущение от этого полёта!

Всякое бывало в детстве. Я думала, что мало что запомнила, а начала писать, и в голове стали выстраиваться картины прошлого…

Вернёмся к староверам. Знали мы и про скит, который находился за болотом, недалеко от посёлка. Мы ведь собирали разные ягоды в течение лета: землянику, голубику (мы её звали гоногобель), бруснику и т. д. Урожай клюквы собирали на болотах. Мы перебирались по хлипким мосткам через болотные хляби. А за ними находился скит, в котором жила одинокая старушка-старообрядка. Мама рассказывала, что она никогда не покидает своё жилище. Нам было очень любопытно осмотреть его, но мать запрещала подходить к скиту, чтобы не нарушать жизненный уклад старой женщины. Сейчас от скита уже ничего не осталось.

А мои предки и в самом деле были старообрядцами, выходцами из По-шехонья. В конце 19-го века в нашем Верх-Нейвинске миссионеры активно проповедовали христианство, и мой дед по материнской линии Поликарп Вавилович Мягков после мучительных раздумий в 1903 г. принял единоверие. В главе «Приложение» можно прочитать две статьи: «Наши предки старообрядцы» про Мягковых – предков по линии матери и «Род Долгих из Пошехонья» (моя девичья фамилия Долгих). Статьи подготовлены Татьяной Петровной Клементьевой – женой племянника Михаила, сына старшей сестры Зои. Я очень благодарна Татьяне, проделавшей громадную работу по сбору материала о наших предках. Хотя вроде бы по идее это должна была проделать я, но уж так получилось…

Из своего далёкого детства, я помню, как мы с мамой ходили в какой-то дом молиться Богу (там, насколько я знаю, часто собирались верующие, потому что все церкви к этому времени уже были закрыты). Мне кажется, мы встречали там Пасху. Подробностей я сейчас уже не могу рассказать, но после этих молитв было ощущение какой-то радости, света, тепла. Очень похожие и даже более сильные чувства я испытала, когда во время командировки в 2013 году мне довелось провести три дня в Высоцком женском монастыре в Иерусалиме. Конечно, мы ходили молиться, и во время службы у меня текли обильные очистительные слёзы. Наверное, искренняя молитва не зависит, где она произнесена: в роскошном храме или в намоленном простом доме.

Моя мама, Татьяна Поликарповна Долгих (в девичестве Мягкова (18941955 гг.), была истинно верующим человеком. В этом нет ничего удивительного, ведь её отец Поликарп Вавилович (1860—1907 гг.) служил псаломщиком Николаевской церкви в посёлке Верх-Нейвинск. В те годы он входил в состав Екатеринбургского уезда Пермской губернии. Дедушка и похоронен возле этой церкви. Природа наградила маму великолепным голосом, и она пела на клиросе в этой церкви. После революции большинство церковных учреждений в нашей стране закрылись, а многие даже уничтожены полностью. В здании нашей церкви располагались и склад, и тюрьма, и летний пионерский лагерь. Когда пришли другие времена, она находилась в полуразрушенном состоянии. Церковь восстановили. Когда бываю в Верх-Нейвинске, где я родилась, училась в школе, где упокоились мои родители и многие из моих родственников, то всегда захожу в эту церковь, ставлю свечки и заказываю молебен.

Мама не разрешала нам ставить и украшать ёлку раньше Рождества. В основном на ёлке были самодельные игрушки и ещё на ветки вешались конфеты. Тогда было заведено разыгрывать «ёлки». Что это значит? Собирались соседи со своими детьми. Перед ними устраивалось настоящее представление. Там были всякие сказочные персонажи. Мы предварительно подыскивали подходящие костюмы, учили роли. Выступление начиналось с выразительного чтения текста одним из актёров:

Скорняжным тёплым ремеслом Занялся кот когда-то, Мурлыча песню, за столом Сидел скорняк усатый. Как вдруг к нему явился пёс И шкурку мягкую принёс. «Здорово, кот! – промолвил пес, Протягивая лапку, -Трещит на улице мороз, Скорее шей мне шапку. Я за ценой не постою. Ну что ж, сошьешь?» «Изволь, сошью». -«А долго ль ждать?» -«В денёк-другой окончу я работу. Ты приходи, мой дорогой, За шапкою в субботу». Папаху шить – не шубу шить, Для друга можно поспешить. Такую шапку смастерим, Что будет всем завидно. А о цене поговорим. Нам торговаться стыдно. Папаху шить – не шубу шить, С деньгами можно не спешить. В субботу утром старый пес, Потягиваясь зябко, Просунул в дверь замёрзший нос: «Ну что, готова шапка?» «Нет», – говорят ему в ответ. «А где хозяин?» – «Дома нет».

Продрогший пёс присел и ждёт

Перед крыльцом на тряпке.

Вот по дорожке Кот идёт

В богатой новой шапке.

Увидев пса, сказал он так:

«Зачем торопишься, чудак?»

С таким шитьем нельзя спешить,

Нешуточное дело!

Папаху шить – не шубу шить,

Но надо шить умело.

Побрызгал шкурку я с утра —

Теперь кроить её пора».

«Мне очень жаль, – ответил пес, —

Что шапка не готова,

Но не сердись на мой вопрос:

«Когда явиться снова?»

Не в гости я хожу в твой дом,

А за своим хожу добром!»

«Ну, так и быть, – бормочет кот, —

Приди к обеду в среду».

Среда настала. Пёс идет

За шапкою к соседу.

«Как поживаешь?» – «Жив-здоров!» —

«Готов заказ?» – «Нет, не готов!»

Тут вышел крупный разговор,

Потом и потасовка:

«Ты, братец, плут!» – «Ты, братец, вор!

Жена твоя плутовка!» —

«Щенок!» – «Урод!» —

«Молокосос!» – «Паршивый кот!» —

«Плешивый пёс!»

Доходит дело до суда. Узнав про эту драку, судья сказал: «Позвать сюда и кошку, и собаку». Лукавый кот и честный пес Вдвоем явились на допрос. Кто их судил, когда и как, Отдельно или вместе, я не скажу, Но кот-скорняк с тех пор пропал без вести.

Бежал он, хвост подняв трубой, И все меха унёс с собой. А так как этот кот-скорняк

Семейства кошек и собак Между собой не ладят. Кота увидев, честный пёс Рычит и громко лает, Как будто каверзный вопрос Задать ему желает: «Готова шапка или нет?» А кот шипит ему в ответ. При этом кот плюётся так, В смущенье или в страхе, Как это делал кот-скорняк, Когда кроил папахи. Всем нашим кошкам – прадед.

Чтение стихотворения сопровождалось игрой костюмированных самодеятельных артистов. Надо же, прошло столько времени, а я всё это действо хорошо помню. Только вот забыла, кто автор, а может, и не знала вовсе. Заглянула в интернет. Оказывается, это сказейка «Кот-скорняк» Самуила Яковлевича Маршака.

А после представления, дети читали стишки, и им в качестве приза прямо с ёлки срезали конфеты. Когда праздник заканчивался, убирались все украшения и выносили ель из дома. Все присутствующие принимали в этом участие. На следующий день шли в какой-то другой дом и там тоже разыгрывали «ёлку».

Своеобразная история у меня была с приёмом в пионеры. Мама категорически была против этого, но я всё-таки ослушалась её. В пятом классе я влилась наконец-то в ряды этой организации, хотя все мои одноклассники уже три года как являлись её членами. Мне вручили галстук, который и надевала только тогда, когда заходила за горку, чтобы не дай Бог мама не видела.

У нас дома был настоящий иконостас. Когда кто-то предложил, что надо бы его убрать, мама заявила: «Если хотите убрать иконы, выкопайте сначала могилу, положите меня туда, сверху иконы и тогда закапывайте». Мама часто молилась и не только за себя, но и по просьбе соседей, которые не знали молитв. Мне было 15 лет, когда она умерла, а отца не стало через два года после её смерти. Я поступила в Томский политехнический институт, а тогда всех студентов отправляли на уборку урожая в отдалённые, глухие места Томской области, так что телеграмма с сообщением о кончине отца пришла слишком поздно. Мне не удалось побывать на похоронах. Куда девались эти иконы, я не знаю. Остаётся только надеяться, что их не выбросили. Да нет, не может быть! В одном дворе с нами в то время жила папина сестра. Будучи верующей, она бы просто не позволила их выбросить. Но тогда мне и в голову не пришло спросить об этом, а сейчас уже поздно – нет на этом свете тёти, да и никого из моих сестёр и братьев. А старинная икона Божьей матери «Казанской» у меня всё-таки хранится. Мне подарила её тётя Граша, Глафира Михайловна Титова, – сестра папы, когда я приезжала в Верх-Нейвинск уже с детьми, чтобы повидаться с родственниками и побывать на кладбище. Икона была, мягко говоря, в не очень хорошей сохранности. Видимо, около неё часто горела свеча, в результате она сильно закоптилась. Недавно я была в Москве в гостях у племянника Бориса Борисовича Долгих – сына моего старшего брата, разговор зашёл об этой иконе. А надо сказать, что вся семья племянника (у него четверо детей) являются прихожанами храма Трёх Святителей на Кулишках, а Борис там даже служит пономарём. Оказалось, при храме есть мастерская, и там отреставрировали мою икону. Это было просто великолепно! Моя старинная реликвия засияла всеми красками. И надо же быть такому совпадению, что Владыка Николай, архиепископ Салехардский и Ново-Уренгойский, в день 80-летнего юбилея подарил мне Казанскую икону Божьей Матери. Теперь у меня две очень дорогих моему сердцу иконы!

Хотя я была и пионеркой, и комсомолкой, и членом КПСС (кстати, никогда об этом не жалею), но, видимо, вера в Бога сидит во мне на генном уровне. Несмотря на то, что в советские времена не приветствовалось хождение в церковь, а тем более крещение детей, я всё равно делала и то и другое, отмечала Пасху, Рождество и некоторые другие религиозные праздники. И ещё, мне всегда было больно смотреть на разрушенные храмы. Почему это происходило с людьми? Как они могли порушить такую красоту?! В какой-то мере это ведь и уничтожение памяти о своих предках. Хотя мне приходилось наблюдать, как бывшие воинствующие атеисты позже стали не менее рьяными верующими.