Новые досуги Федора Слепушкина

Поэзия есть дар природы; чтоб быть поэтом, надо родиться поэтом, но научиться или выучиться быть поэтом – невозможно. Это старая истина, которая давно уже всем известна; но, кажется, еще не всем известно, что писать рифмованною и размеренною по правилам стихосложения прозою и быть поэтом – совсем не одно и то же. Странное дело! Ведь и это истина старая, которую очень бойко выскажут вам даже те самые люди, которые на деле грешат против нее. Но вот здесь-то и видно различие между отвлеченною мыслию и истинным знанием: первая есть, как сказал Шекспиров Гамлет, «слова, слова, слова»;[1] а второе – мысль, осуществляющаяся в деле. Многие говорят о поэзии, словно по книге, – так и видно, что твердо заучили наизусть не одну пиитику; а спросите, каких поэтов и какие именно сочинения они любят или не любят, – и вы увидите, что такое «слова, слова, слова»! Так, например, у нас были люди, которые громко-прегромко рассуждали об искусстве по «высшим взглядам»; судя по их смелости и по звучности их фраз, вы могли подумать, что они и в самом деле знают искусство, как свои пять пальцев. К довершению очарования, вы узнаёте, что они и сами поэты, то есть пишут повести, романы, драмы; читаете их – и видите, что все их высшие взгляды на искусство – «слова, слова, слова», потому что только грубое неразумение, а вследствие его и грубое неуважение к искусству и жалкая посредственность могли породить таких чудищ…[2]

Что поэзия есть не плод науки, а счастливый дар природы, – этому лучшим доказательством Кольцов, и по сю пору прасол, и по сю пору не знающий русской орфографии. Что делать? русской, как и всякой орфографии, можно выучиться и не выучиться, смотря по обстоятельствам и условиям внешней жизни человека, так же, как и быть или не быть прасолом; но нельзя не иметь глубокого духа, непосредственно обнимающего все, что от духа, пламенного сердца, на все родственно отзывающегося, и роскошной фантазии, превращающей в живые поэтические образы всякую живую поэтическую мысль, – нельзя их не иметь, если природа дала их вам, точно так же, как нельзя их приобресть ни трудом, ни учением, ни деньгами, если природа отказала вам в них. И посмотрите, какою глубокою художественною жизнию веет от девственных, простодушных вдохновений поэта-прасола! Задумывается ли он над явлениями природы, и тщетно ища в себе ответа на внутренние вопросы, восклицает:

Или, в пламенной молитве, у неба просит разрешения замогильной тайны бытия:

Или, когда уединенная могила среди безбрежной степи вызывает его поэтические мечты, – везде какая полнота чувства, какое ощутительное присутствие мысли, какие поэтические образы, какая энергия и мощь и, вместе, простота в выражении, и со всем тем, какая народность – этот отпечаток ума глубокого и сильного, но не развитого образованием и заключенного в магическом круге своей непосредственности и девственной простоте! И какие вопросы тревожат этот заключенный в самом себе дух!.. Боже мой! да много ли на свете профессоров и докторов истории, прав, которые бы хоть подозревали и возможность подобных вопросов!.. А когда он передает вам поэзию простого быта, жизнь ваших меньших братиий, с их страстями и мечтами, горем и радостью, как глубоко он истинен в каждом чувстве, в каждой картине, в каждой черте! Какая простота, сжатость, молниеносная сила в его изображениях! Какое русское разгулье, какая могучая удаль, как все широко и необъятно! Какие чисто русские образы, какая чисто русская речь! Вот крестьянин, который, от измены своей суженой —

Души сильные сильно и страдают: а можно ли вернее этого выразить страдание сильной и притом заключенной в своей естественности души:

Но души сильные могучи и в самом отчаянии и как бы в нем же самом находят и выход свой из него:

Перечтите его «Деревенскую беду», «Лес» – и подивитесь этой богатырской силе могучего духа! И какое разнообразие даже в самом однообразии его поэзии! Вот нежная, грустная жалоба девушки, насильно отданной за немилого:

Крестьянину отец его милой отказал в ее руке, и он дивится своей бесталанности:

Он говорит, что его манит не богатство ее отца:

Он хочет отточить косу и идти в дальнюю сторону, чтобы заработать деньгу:

Какая бесконечность, смелость, широкость, какое русское разгулье и какая поэтическая красота в этих образах! Вот она, простодушная, девственная и могучая народная поэзия. Вот она, задушевная песнь великого таланта, замкнутого в естественной непосредственности, не вышедшего из себя развитием, не подозревающего своей богатырской мощи! Найдите хоть одно ложное чувство, хоть одно выражение, которого бы не мог сказать крестьянин!..

Совсем не то представляют собою стихотворения г. Слепушкина. Он уж теперь держится своей сферы, описывает нам крестьян; но эти крестьяне как-то похожи на пастушков и пастушек гг. Флориана и Панаева[8] или на тех крестьян и крестьянок, которые пляшут в дивертисманах на сцене театра. Г-н Слепушкин явился в то время, когда уменье подбирать рифмы считалось талантом и доставляло известность даже и образованным людям: тем больший интерес возбудил крестьянин-самоучка[9]. Но и тогда нашлись люди, которые не видели в его стихах существенного – поэзии;[10] а теперь… В стихах г. Слепушкина виден умный, благородно мыслящий и образованный не по-крестьянски человек, которого нельзя не уважать, – но не поэт. Ничего и похожего на поэзию нет в его стихах: ни одного поэтического образа, хотя мера стихов везде соблюдена верно, а рифмы подобраны правильно. Очевидно, что его поэзия – не дар природы, а плод образованности выше его состояния. Если барство еще не дает права на талант, то и крестьянство не дает его. Понять правила стихосложения, читать поэтов, любить поэзию и даже быть человеком с поэтического душою, с чувством, с умом – все это еще не значит быть самому поэтом. Вот, кажется, где ошибка г. Слепушкина. Так ошибались в своем призвании многие, даже имевшие еще большее право подозревать в себе талант…

Мы выписывали из Кольцова, – выпишем и из г. Слепушкина; пусть сравнят и посудят. Вот начало первой пьесы:

Какое вялое, холодное и водяное описание! Не есть ли это довольно плохая проза с полубогатыми рифмами? Но вот вам поэзия деревенского быта, вот завещание умирающего крестьянина внуку:

Мы нарочно выписали такой большой отрывок, чтобы читатели не подумали, что мы выбирали худшее. Право, в стихотворениях г. Слепушкина нет ни лучшего, ни худшего – все ровно: грамматический смысл везде соблюден, мера стиха правильна, рифма хоть не звучна, но всегда имеется; поэзии нигде нет.

1

«Гамлет», д. II, сцена II.

2

Имеется в виду Н. А. Полевой, который в пору издания «Московского телеграфа» выступал как теоретик романтического искусства, а после запрещения журнала активно занялся сочинением художественных произведений – часто невысокого достоинства (драмы «Уголино», «Параша-сибирячка» и др.).

3

Критик цитирует стихотворение «Великая тайна» (1833).

4

Критик цитирует стихотворение «Молитва» (1836). Здесь и далее курсив в цитатах Белинского.

5

Эта и две следующие цитаты – из стихотворения «Измена суженой» (1838).

6

Критик цитирует стихотворение «Русская песня» («Ах, зачем меня силой выдали…» – 1838).

7

Эта и две следующие цитаты – из стихотворения «Косарь» (1836).

8

Белинский имеет в виду пасторальные изображения сельской жизни в романах Ж.-П.-К. де Флорина и в идиллиях В. И. Панаева.

9

Первая книга Ф. П. Слепушкина «Досуги сельского жителя» вышла в 1826 г. и имела широкий успех. Российская академия присудила Слепушкипу золотую медаль в 50 червонцев. 20 февраля 1826 г. Пушкин писал А. А. Дельвигу о Слепушкине: «…у него истинный, свой талант…» (Пушкин, т. X, с. 202). В 1834 г. вышел второй сборник Слепушкина – «Новые досуги сельского жителя».

10

Имеется в виду Полевой, который отнесся к дебюту Слепушкина не столь восторженно, как большинство критиков, но все-таки одобрительно (см.: «Московский телеграф», 1826, ч. VII, отд. II, с. 173–181). Отзыв же Полевого о «Новых досугах Федора Слепушкина» был полемически направлен против пушкинских сказок, которые, по мнению критика, уступали в естественности сказкам поэта-самоучки (см.: «Сын отечества», 1840, т. II, отд. VI, с. 611–612).

11

Критик цитирует стихотворение «Молебствие за победы на Царицыном лугу. 1830 года».

12

Критик цитирует стихотворение «Счастливый внук».