Стихотворения М. Лермонтова (2)

Эта небольшая красивая книжка, с таким простым и коротким заглавием, должна быть самым приятным подарком для избранной, то есть образованнейшей части русской публики. Хотя большая половина стихотворений г. Лермонтова и была уже напечатана в «Литературных прибавлениях к «Русскому инвалиду»«(1838) и особенно в «Отечественных записках» 1839 и 1840 годов, но, – не говоря уже о том, что целая треть книжки состоит из пьес, нигде но напечатанных и совершенно неизвестных публике, – кому не приятно иметь все стихотворения даровитого поэта собранными в одну книжку и этим избавиться от труда искать их то в том, то в другом нумере журнала или газеты? Несмотря на то, что г. Лермонтов начал свое поэтическое поприще еще так недавно, не дальше, как с 1837 года[1], имя его уже громко огласилось на святой Руси, и его юный, могучий талант нашел не только ревностных почитателей и жарких поборников, но и ожесточенных врагов – честь, которая бывает уделом только истинного достоинства и несомненного дарования. Что талант Лермонтова так скоро приобрел себе много пламенных поклонников, это нисколько не удивительно: огнистый Сириус заметен и на усеянном звездами небе, а яркая звезда таланта Лермонтова блистает почти на пустынном небосклоне, без соперников по величине и блеску, даже без этих звездочек, которые бесчисленностию выкупают свою микроскопическую малость и своим множеством умеряют лучезарное сияние главного светила. Правда, талант Лермонтова не совсем одинок: подле него блестит в могучей красоте самородный талант Кольцова;[2] светится и играет переливными цветами грациозно-поэтическое дарование Красова…[3] После них можно было бы указать и еще на два, на три имени: у того много чувства, у этого попадаются хорошие стихи, а вон тот подавал когда-то хорошие надежды; но тот односторонен и нередко странен, этот написал всего два-три стихотворения, а о многих, недавно еще шумевших, уже не слышно, как будто бы их и совсем не было… В результате все-таки остается одно: небосклон пустынен!.. Здесь мы должны сделать оговорку, имея в виду людей которые пробиваются век свой чужими недомолвками, как насущным хлебом: говоря о Лермонтове, мы разумеем современную русскую литературу, от смерти Пушкина до настоящей минуты, и, не находя в ней соперников таланту Лермонтова, разумеем собственно стихотворцев-поэтов, а не прозаиков-поэтов, между которыми Лермонтов опять-таки, как Сириус между звездами, потому только, что первый и великий прозаик-поэт русской литературы, с которым Лермонтов не приобрел еще прав и быть сравниваемым, ничего не печатает со времени смерти Пушкина: читатели поймут, о ком мы говорим…[4]

Относительно же того, что талант Лермонтова в такое короткое время успел нажить себе ожесточенных и непримиримых врагов, это также понятно. Разумеется, эти враги составляют ту часть публики, которая должна называться собственно «толпою»; ненависть этих господ очень понятна: поэзия Лермонтова для них – плод слишком нежный и деликатный, так что не может льстить их грубому вкусу, на который действует только слишком сладкое, как мед, слишком кислое, как огуречный рассол, и слишком соленое, как севрюжина. Эти господа чувствуют непреодолимую антипатию даже и к тем людям, которые восхищаются талантом Лермонтова, и они бранят их, как служители своих господ, которые устриц предпочитают трактирной селянке с перцем[5]. Из всех страстей человеческих сильнейшая – самолюбие, которое, будучи оскорблено, никогда не прощает. Но чем же скорее всего может быть оскорблено самолюбие ограниченного человека, как не сознанием своего бессилия понять недоступное его разумению? Что может быть досаднее и тяжеле, как не сознание своего невежества или своей ограниченности?.. Здесь мы очень кстати можем заметить мимоходом, что по этой же самой причине и «Отечественные записки» имеют так много и таких ожесточенных врагов даже между людьми, которые, браня их, все-таки каждую книжку их прочитывают от доски до доски. Особенное неблаговоление этих господ навлекает на себя критика «Отечественных записок» и непонятные слова, встречающиеся в ней… право так, мы не шутим. Но хотя многие из этих слов не были новыми и дикими ни в «Мнемозине», ни в «Московском вестнике», ни в «Телеграфе», ни даже в «Вестнике Европы» – журналах, как известно, издававшихся в Москве, однако здесь, в Петербурге, они приводят в ужас и становят в тупик не только обыкновенных читателей, но даже и записных словесников, теоретиков изящного, и особенно сочинителей реторик…[6] Обратимся к Лермонтову. Кроме читателей того разряда, о котором мы сейчас говорили, его талант еще больше имеет врагов между литераторами, и это еще понятнее: сей устарел и, плохо понимая стихотворения, писанные до 1834 года, уже совсем не понимает ничего писанного после этого года;[7] тот родился совсем без органа эстетического чувства, не понимает поэзии и думает, что она годится только «для сбыта пустых и вздорных мыслей»;[8] оные больше занимаются барышничеством, чем изящным;[9] а все вместе – оскорблены тем, что стихотворения Лермонтова не встречаются на листах, выходящих под фирмою их имен… О господах же сочинителях стишков для журналов и даже больших и пребольшущих штук, – из которых иные, по извещению одной знаменитой афиши[10], боролись с исполинами иностранных литератур и победили их, – об этих господах нечего и говорить: им становится дурно от стихов Лермонтова по слишком законной причине. Вместо рецепта, советуем им почаще читать вот эти стишки:

Но дело таланта Лермонтова не ограничилось ни друзьями, ни врагами: оно пошло дальше, – и теперь уже явились ложные друзья, которые спекулируют на имя Лермонтова, чтобы мнимым беспристрастием (похожим на купленное пристрастие) поправить в глазах толпы свою незавидную репутацию. Так, например, недавно одна газета, – которая, впрочем, больше занимается успехами мелкой промышленности, чем литературою, и знает больше толка в качестве сигар и достоинстве водочистительных машин, чем в созданиях искусства, – провозгласила «Героя нашего времени», гениальным и великим созданием, упрекая в то же время какие-то субъективно-объективные журналы в пристрастии и неумеренных похвалах этому, действительно превосходному произведению Лермонтова[12]. К довершению комедии, пустившись судить о частностях романа Лермонтова, сия газета выбрала несколько мыслей из критики «Отечественных записок», разумеется, исказив их по-своему, и нашпиговала свою статейку тупыми остротами насчет обобранной же ею критики…[13] О беспристрастие!..

Кстати о беспристрастии: мы неоднократно читали обращенные к нам упреки в излишнем будто бы пристрастии к лицам, произведения которых часто встречаются на страницах «Отечественных записок». Так, например, однажды сказано было в одном журнале, что «Отечественные записки» называют великим поэтом подписывающегося под своими стихотворениями – Ѳ —. Странное обвинение! Как будто печатать в своем журнале чьи-нибудь стихотворения не для журнального балласта, а по сознанию, что эти стихотворения достойны внимания публики, открыто признавать в большей части их искренность и неподдельную теплоту, а иногда и полноту чувства, в некоторых же, вместе с этим, в известной степени, гармонию и красоту стиха и, наконец, говорить о них, что они гораздо лучше случайно прославленных стихотворений того или другого сомнительного таланта, хотя и пользуются меньшею в сравнении с ними известностию, – как будто все это то же самое, что назвать их автора «великим поэтом»?.. Что же касается до других, как, например, до Кольцова и Красова, – их талант, особенно первого, давно уже признан публикою, – и если «Отечественные записки» превозносят их, то совсем не потому, что стихотворения их печатаются в этом журнале, но потому, что могут быть им громко хвалимы. Это похоже на то, как часто случается слышать в свете: «Вы потому его хвалите, что он ваш друг!» – Странные люди! напротив, он потому и друг мне, что я могу хвалить его: – вольно же вам принимать следствие за причину!.. Так точно и «Отечественные записки» удивляются Лермонтову потому, что его талант поражает невольным удивлением всякого, у кого есть эстетический вкус, и если б Лермонтов печатался хоть в другом повременном издании между новостями и известиями о вновь приезжающих из Парижа портных, – «Отечественные записки» и тогда точно так же стали бы хвалить Лермонтова. И почему же бы не так! Неужели же «Отечественным запискам» для этого ждать, что скажет о Лермонтове тот или другой журнал? О, нет! «Отечественные записки» не приучены к такой китайской скромности: напротив, они в других журналах привыкли находить повторение своих мнений и слов, которые теми же журналами и с таким ожесточением преследуются… Не подождать ли им было приговора публики? – Напротив: «Отечественные записки» для того и издаются, чтоб публика в них находила норму для своих приговоров; если же есть много читателей, которых вкус сходится со вкусом «Отечественных записок», без предварительного сличения, соглашения или поверки, – то тем лучше для обеих сторон, и тем больше выигрыш со стороны истины. Вообще, упреки «Отечественным запискам» в пристрастии, за их резкие и – главное – новые и оригинальные суждения, выходят из следующего источника: суждения пишутся для общества, а общество состоит из публики и толпы. Публика есть собрание известного числа (по большей части очень ограниченного) образованных и самостоятельно мыслящих людей; толпа есть собрание людей, живущих по преданию и рассуждающих по авторитету, другими словами – из людей, которые

Такие люди в Германии называются филистерами, и пока на русском языке не приищется для них учтивого выражения, будем называть их этим именем. Для публики великий писатель тот, кто велик своими созданиями, а не долговременным писательством; публика иногда провозглашает великим талантом молодого человека, который не больше трех дней как начал писать и имени которого до той минуты никто не слыхал, – и та же публика с упрямым презрением иногда не хочет и слышать о человеке, которого имя лет тридцать печатается и там и сям, который успел написать целую гору вздорных книг и которого толпа давно признала чуть-чуть не гением. Но толпа, – о, это совсем другое дело! толпа ничего не видит в книге, кроме бумаги и букв, кроме заглавия, имени и рифм. Выходит новый роман, – она его не читает, ожидая, что скажут ее оракулы, такой-то журнал, такая-то газета. Толпа неповоротлива по натуре своей, и ничто так не трудно для членов ее, как перейти от одного портного к другому, переменить одну кондитерскую на другую или заменить старый авторитет, старую славу – новым авторитетом и новою славою. Новое литературное имя, новая слава – бич для толпы, ибо это имя, эта слава переворачивают вверх ногами бедный запас ее бедных мненьиц. Толпа готова признавать примечательный талант даже в Пушкине, которого не любит по филистерскому инстинкту, и признавать не за его гениальность, которую узкие лбы не в состоянии постигнуть, но потому, что толпа, волею или неволею, прислушалась к нему в продолжение по крайней мере двадцати двух лет. Как же требовать от толпы, чтоб она не хмурилась и сердито не махала своими бумажными колпаками, когда ей вдруг говорят, что, например, Гоголь – великий писатель, что его «Ревизор» – гениальное создание, что Лермонтов – талант необыкновенный, обещающий в будущем нечто гениальное, великое? Каково же этим господам, которые, в своей апатической дремоте, почитаемой ими за жизнь, привыкли смотреть на Выбойкина, Тряпичкина и Пройдохина[15], как на величайших романистов, драматистов, грамотеев и критиков, потому только, что они уж давно торгуют литературою и сами ежедневно величают себя гениями? каково им слышать, что гг. Выбойкины, Тряпичкины и Пройдохины – просто безграмотные пачкуны, накричавшие сами себе, будто они ли не они ли, будто им и Пушкин нипочем, и Вальтер Скотт свой брат, будто они всех и умнее, и талантливее, и благонамереннее, и будто в головах всех русских литераторов, вместе взятых, меньше ума, чем в мизинчике каждого из них?[16] Чтоб докончить характеристику толпы, мы должны сказать, что филистеры и китайцы, не будучи одним и тем же, похожи друг на друга и родственны друг другу; впрочем, о их сходстве и сродстве мы поговорим еще в другое время. «Филистеры» есть везде, и всегда в большем противу членов публики количестве, но в других местах они сноснее, потому что не так заметны, будучи подчинены невольному влиянию публики. Оттого-то в тех местах есть самостоятельность в воззрениях; авторитеты возникают и падают не случайно, но разумно; все талантливое тотчас оценивается каким-то инстинктом, а незаконные и устарелые авторитеты исчезают, как дым, сами собою.

«Отечественные записки» всегда будут иметь в виду не толпу, а публику. Уверенные, что истина всегда возьмет свое, они, в суждениях своих, не будут согласоваться ни с заплесневелыми литературными адрес-календарями, ни с говором полуграмотной толпы, а с собственным чувством и разумением, на основании самого судимого предмета. И потому «Отечественные записки», при сей верной оказии, еще громче, чем прежде, объявляют во всеуслышание глубокое свое убеждение, что первые опыты Лермонтова пророчат в будущем нечто колоссально великое. Не говоря, например, о его поэме «Мцыри» (стр. 121–159) как о целом создании, выписываем два места из нее, чтоб читатели, еще не кончив нашей рецензии, могли судить об алмазной крепости и блеске стихов Лермонтова, дивной верности и неисчерпаемой роскоши его поэтических картин:

Такой стих – булатный меч: и кто, едва взявшись за него, вертит им, как тросточкою, – тот богатырь… Но вот последняя прощальная песнь лебедя, оставляющего привычные воды для других, дальних и чуждых, но, может быть, более привольных ему вод:

Да! кроме Пушкина, никто еще не начинал у нас такими стихами своего поэтического поприща и так хорошо не олицетворял мифического предания об Иракле, который еще в колыбели, будучи дитятею, душил змей зависти…

Впрочем, пока довольно: «Отечественные записки» надеются вскоре поговорить в особой статье, в отделении «Критики», о стихотворениях Лермонтова;[17] а все сказанное здесь просят своих читателей принять за простое библиографическое известие, конечно, длинноватое – но подобные литературные явления делают невольно говорливым…

1

Белинскому, по-видимому, были неизвестны ранние публикации произведений Лермонтова (см. примеч. 14 к статье «Герой нашего времени»). Считая началом поэтического творчества Лермонтова 1837 г., Белинский имел в виду получившее широкое распространение в списках стихотворение «На смерть поэта».

2

О поэзии Кольцова Белинский не раз говорил в работах 1840 г., но найденная в этой рецензии формула-характеристика одна из самых точных и метких.

3

В том же, 1840 г. под впечатлением прочитанного в пятом номере «Отечественных записок» он писал 16 мая В. П. Боткину: «Стихи Красова мне решительно не нравятся, особенно «К Дездемоне» – черт знает, что такое». Об изменении взгляда Белинского на поэзию Красова см. примеч. 10 к статье «Герой нашего времени. Сочинение М. Лермонтова».

4

Речь идет о Гоголе. См. примеч. 2 к статье «Герой нашего времени. Сочинение М. Лермонтова».

5

Белинский имел в виду критиков, нападавших на него за восхищение талантом Лермонтова, названного им в ряду великих поэтов. Среди самых «непримиримых» был С. О. Бурачок, который в статье «Система философии «Отечественных записок» пытался доказать, что все «положения» философии этого журнала «ложны», критические оценки – предвзяты. «Отечественные записки» взялись протежировать – во что бы то ни стало – Шиллеру, Гете, Байрону, Гофману, Шекспиру, Вальтер-Скотту, Пушкину, Гоголю, Лермонтову…» («Маяк», 1840, ч. IX, гл. IV, с. 18). См. прим. (вводную заметку) к статье «Стихотворения М. Лермонтова».

6

Белинский имеет в виду здесь Н. И. Греча – автора «Чтений о русском языке», вышедших в двух частях в 1840 г., и нескольких грамматик. Греч писал в «Литературном пояснении» о «диком наречии», «варварском, непонятном языке» в некоторых статьях «Отечественных записок» («Северная пчела», 1840, № 19, 24 января).

Об абсолютно субъективно-объективных журналах с издевкой писал Булгарин в «Северной пчеле» (1840, № 246, 30 октября, см. ниже прим. 12). Нападки на Белинского за его философскую терминологию (представлявшую иногда буквальный перевод с немецкого общих понятий) были столь ожесточенными, что в следующем номере журнала критик посвятил им гневную тираду в обзоре «Русская литература в 1840 году» (см. наст. т., с. 206).

7

Об оценках Белинским Полевого см. примеч. 6 к статье «Собрание сочинений А. Марлинского».

8

Белинский говорит здесь об О. И. Сенковском. Считая его «ловким журналистом», критик не раз подчеркивал не только отсутствие в его суждениях об искусстве эстетического вкуса, но и банальность, безвкусицу в самих формах выражения его критики и их жанрах.

9

О коммерческом направлении и соответственных объявлениях «Северной пчелы» Белинский говорит в этой рецензии и ниже (объявления о «приезжающих из Парижа портных»). О журнальной деятельности Булгарина см. в кн.: В. Каверин. Барон Брамбеус. М., «Наука», 1966, гл. вторая.

10

Возможно, Белинский имеет в виду рецензию Ф. Булгарина на «Парашу-сибирячку» Н. А. Полевого, где говорилось: «Парашу-сибирячку почитаю я торжеством таланта г. Полевого… Здесь талант перевесил все… правила искусства» («Северная пчела», 1840, № 48, 1 марта).

11

Отрывок из сатирического памфлета А. Ф. Воейкова «Дом сумасшедших», писавшегося автором более 20 лет, начиная с 1814 г. и распространявшегося в списках. Белинский цитирует памфлет по одному из рукописных вариантов, где герой назван Бутусовым. В публикациях более позднего времени это имя расшифровывается как Кутузов, то есть П. И. Голенищев-Кутузов, поэт начала XIX в., известный своими нападками на Карамзина за вольнодумство. См. комментарий Г. В. Ермаковой-Битнер в кн.: «Поэты – сатирики конца XVIII – начала XIX в.». Л., 1959, с. 667–668.

12

В рецензии на новый роман Лермонтова («Северная пчела», 1840, № 246, 30 октября) Булгарин, говоря о своем предубеждении против молодого автора, осыпанного «нарумяненными похвалами» «абсолютно субъективно-объективных журналов», пишет, что он стал читать этот роман «на сон грядущий», надеясь, что книга «усыпит» его, но не мог бросить чтение и читал до утра. Далее Булгарин непомерно хвалит роман Лермонтова, причем в выражениях, заимствованных из статей Белинского в «Отечественных записках».

13

Белинский имеет в виду заметку Н. А. Полевого «Несколько слов касательно приговора русским поэтам и прозаикам в «Отечественных записках». «Выходит, что поэтов настоящих у нас теперь только четверо: г-да Лермонтов, Кольцов, Красов и Ѳ… где можем мы отыскать и увидеть труды, по которым поступил в число великих поэтов г. Красов и особливо г. Ѳ» («Сын отечества», 1840, т. II, отд. IX, с. 666, 670).

14

Перифраз афоризма из «Горя от ума», д. III, явл. 3.

15

См. прим. 42 к статье «Русская литература в 1840 году».

16

Слова о том, что у Булгарина «в одном мизинце более ума и таланта, нежели во многих головах рецензентов», принадлежат Н. Гречу, выступившему в «Сыне отечества» (1831, т. XXVII) с защитой Булгарина. Эти слова получили известность благодаря сатирической заостренности, какую придал им Пушкин в статье «Несколько слов о мизинце г-на Булгарина и о прочем», напечатанной в «Телескопе» (1831, № 15). Пушкин спрашивал: «Кого же оцарапал сей мизинец? Кто сии рецензенты, у коих – и так далее? Просвещенный читатель уже догадался, что дело идет обо мне, о Феофилакте Косичкине» (Пушкин, т. VII, с. 257).

17

Свое намерение дать анализ поэзии Лермонтова Белинский осуществил в статье «Стихотворения М. Лермонтова» (см. наст. т., с. 216–274).