Невоображенная нация: к ценностной реконструкции российского общества

© Мартьянов В.С., Фишман Л.Г., Давыдов Д.А., 2026

Рекомендовано к изданию Ученым советом Института философии и права Уральского отделения РАН (протокол № 6 от 23 июня 2025 г.)

Рецензенты: к. полит.н. В.В. Федоров;д. филос.н. О.А. Матвейчев

Научный редактор – академик РАН, д.ю.н., проф. В.Н. Руденко

Введение

Ключевая особенность глобальной ситуации заключается в том, что, приближаясь к совокупному Западу в технологическом, военном, экономическом плане, альтернативные центры силы мало что могут противопоставить ему в области мировоззрения, идеологии, культуры. Нет ни одной идеологии или религии, сравнимой по глобальному влиянию с мировоззрением, в основе которого лежат идеи либерализма, прогрессизма, эмансипации – всего того, что характерно для исторической ситуации Модерна. Модерну, как в целом успешно воплощенной утопии либерализма и квинтэссенции западной гегемонии, альтернативы не выдвинуто. Однако это справедливо только в случае, если Модерн и Запад аксиоматически отождествляются, а те, кто сопротивляется Западу, априори выступают и против Модерна. Запад все еще сохраняет условную монополию на Модерн, который являет собой совокупность идей и феноменов, оцениваемых как всеобщее благо и потому легитимирующих направление движения человечества к лучшей жизни. Поэтому незападные центры силы частично воспроизводят внешние атрибуты и признаки глобального могущества, но остаются в слабом или подчиненном Западу положении в области мировоззрения.

Другой, не менее важный аспект текущей ситуации заключается в следующем: мир уходит от эпохи преждевременного, ложного постиндустриализма.

Сразу оговоримся, что употребление нами термина «постиндустриальный» не означает, что мы придерживаемся теории постиндустриального общества, которая на протяжении последних десятилетий была не раз подвергнута убедительной критике. Однако теория эта возникла не на пустом месте. Некоторые страны действительно перешли к своего рода постиндустриализму, но не потому, что они сами, на своей собственной технологической основе достигли состояния, в котором происходит переход от экономики, основанной на промышленном производстве и производстве материальных товаров, к экономике, основанной на информационных технологиях, знаниях и услугах. И действительно, с формальной точки зрения в таком обществе обнаружился ряд феноменов, которые могли бы появиться в результате автоматизации, замещения труда людей трудом роботов, резкого повышения производительности труда и перетока занятости в сферу услуг. Но постиндустриализм такого рода покоился не на прочном технологическом основании, не на достигших определенного уровня производительных силах, а на преходящем империалистическом превосходстве западного мира. Переход к нему произошел в силу глобального разделения труда, в результате которого промышленное производство из стран Запада было в значительной мере перенесено в Китай и другие страны второго и третьего мира. В то же время в странах первого мира деиндустриализация сопровождалась ростом финансового сектора, сферы услуг, креативного класса и прочих явлений, благодаря которым заговорили о постиндустриальном обществе.

В свое время античная цивилизация, особенно времен Римской империи, достигла невиданных высот. Поток богатств и труд миллионов рабов позволили создать множество шедевров архитектуры, связать Европу и часть Азии великолепными дорогами, подарили досуг тысячам поэтов, скульпторов и писателей, освободили от работы сотни тысяч граждан империи, которые наслаждались бесплатным хлебом и зрелищами. Трудно отрицать, что все это обогнало свое время. Многие из античных достижений были повторены и превзойдены только в эпохи Ренессанса и Просвещения. Но поскольку слишком многое из этих достижений являлось плодом, мягко выражаясь, несправедливого глобального разделения труда, оно было утрачено вслед за утратой военной и политической силы, поддерживающей это разделение. Выражаясь утрированно, наличие десятка рабов, один из которых заменяет тебе вентилятор, другой – газовую плиту, третий – пишущую машинку и т.д., конечно, дает уровень комфорта, сопоставимый с таковым среднего гражданина индустриальной эпохи. И, возможно, не только уровень комфорта, но и уровень культуры – благодаря досугу. Но это означает не достижение постаграрного или пострабовладельческого общества, в котором все это стало реальным за счет достигнутого уровня науки и техники и передового характера общественных отношений, а достижение уровня комфорта, сопоставимого с феодальным или капиталистическим за счет сверхэксплуатации рабов, вассалов и союзников. Твоя страна превосходит многие из стран внешнего мира, но ровно настолько, чтобы жить за счет вынесения издержек вовне. Причем это вынесение издержек только частичное и временное: наличие масс ввезенных рабов чревато восстаниями; пролетарии бунтуют, если им не давать хлеба и вина, и обременяют бюджет; внешние враги тоже никуда не исчезли, а союзники норовят переметнуться на сторону врага. Словом, постаграрность и пострабовладение существуют почти исключительно на политическом и культурном уровне и являются паразитическими.

Таков же и современный нам постиндустриализм. Он создал в некоторых обществах раздутую сферу услуг, дерьмовых работ (по меткому выражению Д. Гребера), а также широкую прослойку людей, которые не нужны в экономике производства материальных благ, при том что их количество избыточно для создания музыки, программ, книг или картин. Можно с большой долей уверенности утверждать, что именно положение США и Европы на вершине неолиберального глобализированного мира создает ситуацию, когда лояльность лишнего населения поддерживается во все большей степени перераспределением полученной вследствие такого империалистического доминирования ренты. Благодаря этой дифференцированной по разным социальным слоям ренте и стало возможным широкое распространение постматериалистических ценностей, овладевших массами и превратившихся в политическую силу.

Российское рентно-сословное общество тоже является вариантом ложного постиндустриализма. Его экономика долгие годы строилась вокруг перераспределения ресурсной ренты, сопровождаясь деиндустриализацией, ростом сферы услуг, соответствующими изменениями в социальной структуре, сходными с западными процессами в области культуры и идеологии и т.д., но с оговорками, что у нас не сформировалось и не могло сформироваться сопоставимого по численности креативного класса; что иностранные специалисты приезжали из других стран, нежели на Западе, и т. д.

Эра ложного постиндустриализма заканчивается как для коллективного Запада, так и для России.

Разворачивающиеся сейчас процессы деглобализации вновь актуализируют военную и экономическую ценность более широкого круга граждан, чем это было в неолиберальной мироэкономике. Параллельно происходит процесс ослабления влияния постматериалистических ценностей и вытекающих из них идеологий тех социальных групп, которые были отчасти бенефициарами, отчасти жертвами и заложниками западной версии ложного постиндустриализма. Запад оказывается перед необходимостью реконструкции своей экономики и морально-идеологической области на основаниях, до известной степени перекликающихся с экономической организацией и идеологией недавнего индустриального прошлого.

В России сходные процессы проявляются в изменении перераспределения национального дохода в пользу индустриальных трудящихся, отчасти – бюджетников; в готовности правящей бюрократии платить относительно большие деньги за участие в СВО, вкладываться в национально ориентированные культуру, искусство и науку и даже говорить о новой элите.

В обоих случаях фактически происходит реактуализация тех модерновых ценностей, которые не сводятся к либеральному прогрессизму и индивидуализму. Реактуализация подается как возврат к традиционным ценностям, что порождает несбыточные надежды, сомнительные политические дискурсы и риски того, что все это будет влиять на принятие политических решений в самых разных ключевых областях общественной жизни с целью возврата к неясной традиции.

Правда заключается в том, что никакой наследуемой с давних времен и неизменной традиции нет. Аутентичная феодально-сословная традиция необратимо прервана Модерном, внутри ценностных координат которого она отрефлексирована и сконструирована заново в собственных целях. Поэтому плоское противопоставление традиции и Модерна может быть только объектом критики. Более того, Модерн давно обрел собственную историю и традиции, которые взаимодействуют в рамках постоянной перенастройки базового либерального консенсуса с разного рода прогрессивными, критическими и радикальными вызовами, грозящими его разрушением. Традиция поэтому всегда изобретается, даже если об этом не говорят открыто. По этой же причине наши сегодняшние традиционные ценности – это все тот же инвариант Модерна, и других у нас нет. При этом надо понимать, что возврата назад не будет, не вернется в полной мере старая классовая структура; что Россия – это в первую очередь Европа, если под таковой понимать приверженность Модерну, а потом все остальное. Поэтому единственно рациональная стратегия – придерживаться политики сознательного изобретения традиции с открытыми глазами.

Что все это означает для России в идеологическом плане?

Мировоззренческое доминирование Запада остается актуальным в том смысле, что глобальному Модерну альтернативы нет, несмотря на его фактическое разотождествление сначала с Европой, а затем и с коллективным Западом. Однако идеологическое упрощение Модерна как одномерной религии прогресса и бесконечных волн демократизации с целью оправдания конъюнктурной ситуации глобального доминирования Запада после крушения СССР исказило смысл Модерна и для Запада, и для остального мира. Фундаментальной составляющей Модерна всегда являлось признание стабилизирующей роли консервативных институтов и практик. Вместе с трендами прогресса, свободы, рациональности, равенства они создавали сложное и диалектичное пространство Модерна, в котором индивидуализм сочетался с ценностями гражданской ответственности, патриотизма, сдержанности, ответственности перед обществом, государством, семьей.

По мере торжества плоского либерального прогрессизма в обществах преждевременного постиндустриализма Запад как претендент на глобальную гегемонию в идейном плане становился все более одномерным. Пространство ценностной альтернативности, которое составляло суть Модерна, начало сокращаться пугающими темпами. Соответственно, исторические силы, которые извне и внутри Запада начали под правыми или левыми лозунгами бороться за сохранение этого пространства альтернативности, одновременно выступают за продолжение Модерна и оспаривают монополию Запада на него. На Западе такой силой является трамповская Америка, которая вносит вклад в усиление альтернативности внутри западного глобального порядка.

Россия выступает как другой глобальный актор, независимо от того, чего хотят ее элиты и народ и с какой степенью адекватности они выражают свои устремления. Возможно, на данном этапе истории ее роль является более важной, чем американская, в силу того, что специфика международного положения обеспечивает ее большей мотивацией последовательно сохранять курс на трансформацию мирового порядка.

Тем не менее следует учитывать, что в настоящее время Россией правит класс, являющийся наследником советской номенклатуры позднего СССР. В сфере идеологии и мировоззрения это класс, не склонный к политическому творчеству. Он не способен предложить ничего принципиально нового, кроме размытой концепции многополярного мира в области внешней политики и рыхлого многонационального народа вкупе с традиционными ценностями в области внутренней. Затянувшаяся ценностно-институциональная инерция касается и российского общества в целом, переживающего тяжелую трансформацию из недовоображенного советского общества в так и не ставший гражданской нацией рентно-сословный эпифеномен империи. Тем не менее именно российское общество и его элита являются тем ледоколом, который прокладывает путь новому, более справедливому мировому устройству. Наше общество совершает огромные усилия и приносит жертвы, которые нуждаются в объяснении в глазах тех, кому происходящее кажется бессмысленной бойней, и в оправдании для тех, для кого никакое насилие оправдания не имеет. Россия имеет исторический шанс измениться, параллельно изменяя весь мир. Исторический опыт СССР доказывает, что подобный сценарий возможен.

Какие мировоззренческие и ценностные формы принимают это оправдание и объяснение? Насколько они непротиворечивы и адекватны? Можно ли сделать их менее противоречивыми и ясными? Ответам на эти и другие вопросы посвящена наша монография.

Однако перед тем как перейти к ответам, мы должны сказать несколько слов о двух понятиях, которые чаще других будут использоваться в этой книге, – «Модерн» и «Традиция». Они приобретают особую актуальность в условиях противостояния России и Запада. Запад при этом отождествляется с Модерном, а Россия характеризуется как защитница традиционных ценностей. Модерн представляется в карикатурном виде – как нечто пронизанное тлетворными миазмами не знающих границ эмансипации и разврата, Традиция же – как нечто передающееся в неизменном виде от начала веков и служащее гарантом устойчивости обществ.

Такая предельно упрощенная постановка вопроса, вне зависимости от того, какими патриотическими соображениями она вдохновляется, является одним из главных объектов нашей критики. Поэтому мы должны сразу указать на соображения, касающиеся соотношения Модерна и Традиции, из которых наша критика исходит.

В самом общем виде их можно выразить так. Модерн – чрезвычайно сложный феномен, частью которого являются в том числе и российские реалии. И если когда-то его можно было описывать как нечто западное, то теперь он уже давно не является монополией Запада. Традиция же не является чем-то таким безусловным, неизменным, отделенным гранитной стеной от карикатурного Модерна. Она рождается в переплетении с его элементами и отчасти конструируется по мере надобности.

Интерпретация Модерна (Modernity) является наиболее идеологизированной проблемой общественных наук, решение которой задает все производные ценностные, онтологические и воображаемые иерархии. Интеллектуальная монополия на Модерн является мечтой любых политических и философских учений, государственных аппаратов и социальных сил, обосновывающих легитимность тех или иных актуальных социально-политических, культурных, экономических порядков. Однако любое всеобщее определение длящегося или незавершенного Модерна[1] невозможно без предъявления той позиции в координатах социально-политического, экономического и исторического пространства, в контексте которой мыслит наблюдатель.

В нашем понимании Модерн является в первую очередь описательным, объяснительным и одновременно легитимирующим нарративом, а не проектом, парадигмой, идеологией и т. д. Базовыми политическими понятиями этого нарратива являются революция, капитализм, либерализм и национализм, а в качестве его этического основания выступает стремление к универсализации политического законодательства для всего человечества. Политический нарратив Модерна, состоящий из саморазвивающейся констелляции объясняющих друг друга понятий, представляет собой общее проблемное поле, порожденное необходимостью ответов на моральные и институциональные вызовы глобального становления капиталистической миросистемы и одновременно его результатом. Модерные общества становятся все более похожими в своих ценностных иерархиях, и в то же время происходит нивелирование разнообразного домодерного культурного наследия.

Сакральной точкой отсчета в политическом нарративе Модерна является революция, а политический проект Модерна онтологически претендует на то, чтобы стать бесконечной революцией, революцией низкой интенсивности[2]. В то же время проект Модерна постоянно наталкивается на необходимость нейтрализации революции как феномена, препятствующего установлению стабильных социальных порядков. Причиной является то, что революция отчасти внеположна также и самому Модерну, поскольку она может стать новым абсолютным событием, вытесняющим Модерн в пользу тотальной альтернативы; событием, обновляющим саму систему модерных идеологических координат. Революция невольно указывает на историчность модерного порядка, обнаруживает, что он не вечен, уязвим, когда-то был сконструирован и может быть в перспективе превзойден. Настоящими, подлинными революциями являются те, которые знаменовали переход от феодально-сословного традиционного порядка к Модерну, что проявилось в ликвидации сакрального центра дореволюционных обществ. Остальные революции вроде цветных таковыми не являются, ибо не подразумевают радикального разрыва, а являют собой скорей дискурс ремонта. Революции непосредственно не порождают политико-экономический и культурный порядок Модерна. Они создают новых индивидуальных и социальных субъектов, которые, в силу своей внеположности Старому порядку, способны творить другой порядок. Поскольку же таковых субъектов в современных обществах не обнаруживается, то нет и глобальных революционных утопий, которые они порождают, не просматривается и перспектив новых революций. Позднему Модерну грозят не столько новые революционные субъекты, сколько их исчерпание, которое может лишить его потенциала критической рефлексии и дальнейшего развития на основе выявленных противоречий. Конец эпохи Модерна будет одновременно и концом революции как способа ее установления и существования.

Становление политического Модерна во многом совпало с процессами секуляризации, становления национальных государств и развития капитализма. Фрагментированный Средневековьем институциональный и культурный универсум Античности и, в частности, Римской империи распался на множественность национальных, языковых, культурных миров в форме наций-государств, которая, в свою очередь, была интегрирована политическим нарративом Модерна. На уровне ценностей основой политического нарратива Модерна стала буржуазная утопия свободы. Социально-политические порядки Модерна легитимируются идеологиями как светскими религиями, которые одновременно являются полноправными альтернативами христианским ценностям в публичном политическом поле.

Одна из главных коллизий, связанных с Модерном, заключается в его изначальной европоцентричности. Однако несмотря на то, что нарратив Модерна был инициирован Европой, в процессе глобализации он постепенно поставил под сомнение значимость уникальных черт европейского Модерна. В итоге политический нарратив Модерна прежде всего фиксирует эффективные и относительно нейтральные правила и стандарты общественной и индивидуальной жизни, порожденные переходом человечества к современности. Внутри современности находятся и все критики Модерна, которые, даже ратуя за цивилизационное своеобразие, лишь риторически прикрывают этим частные интересы. Более уместно говорить о глобальном идейно-ценностном единстве нарратива политического Модерна, вариативность реализации которого обусловлена исторически неодновременным охватом капиталистической миросистемой и политическим проектом Модерна разных частей человечества.

Сегодня ключевые понятия политического нарратива Модерна делегитимируются в результате сведения трансцендентного к имманентному по причине своей банальной институциональной реализации. Наблюдается разочарование в идеологиях, институтах и коллективных практиках, которые уже не дают перспективы будущего. В то же время политический нарратив Модерна не столкнулся с принципиально новыми общественными проблемами, для разрешения которых необходим принципиально новый политический порядок. Не появилось значимых утопических альтернатив как существующему порядку, так и политическому нарративу Модерна.

Нарратив Модерна может быть понят как гибкий социальный конструктор современности, который в разных своих версиях обходится без многих элементов, даже явного капитализма (СССР) или либеральной демократии (Китай). Но у этой гибкости есть пределы: Модерн всегда должен опираться на то, что расколдованный социальный мир действует по рациональным, познаваемым законам, а личность является автономной.

Определяющее значение имеет характерная для эпохи Модерна организация нарратива социально-политических наук. Она осуществляется в виде бинарного кода, проявляющегося в ряде бинарных оппозиций, таких как «профанное – сакральное» (религия), «имманентное – трансцендентное» (метафизика), «цивилизация – варварство» (культура), «сущность – явление», «познаваемое – непознаваемое», «сущность – существование», «разум – безумие», «демократия – тоталитаризм», «социализм – капитализм», «план – рынок», «рациональность – чувственность» и т.д. Интеллектуальная карта Модерна в социальной теории во многом выработала свой эвристический потенциал, но и постмодерн, в свою очередь, не стал глобальной утопией, бросающей реальный вызов Модерну. Постмодернистской критики и иронии оказалось недостаточно, чтобы окончательно деконструировать нарратив Модерна, скорее, постмодернизм стал источником дальнейшего развития нарратива Модерна[3]. Одновременно он обрел вторую жизнь как эффективное обоснование политических практик разнообразных меньшинств.

Капитализм на ценностном, институциональном и коммуникативном уровнях во многом является онтологической основой политического нарратива Модерна. При этом Модерн не тождествен идеальной модели свободных конкурентных рынков. Реальный капитализм устроен гораздо сложней и включает контекст множества способов нерыночного регулирования, построенных на неэкономических, то есть на распределительных, феодальных, неопатримониальных отношениях. Риторика, апеллирующая к свободным рынкам в превращенном виде, остается важным пунктом экономического конструирования и политической легитимации. Однако классические способы политической легитимации устарели, поскольку капиталистическая миросистема больше не может привычным способом экстернализировать свои внутренние кризисы, не претерпев серьезной трансформации. Современные общества отличаются не столько наличием рынка или его отсутствием, сколько критериями и механизмами распределения ресурсных потоков, контролируемых государствами. Их отличия скорее количественные, не позволяющие разбить их совокупность на исключающие подвиды естественных государств/обществ открытого доступа, либеральных демократий/нелиберальных автократий, инклюзивных/эксклюзивных обществ с последующими сомнительными морализациями по поводу подобных описаний. В такой ситуации формирующееся глобальное большинство заинтересовано в том, чтобы создать альтернативный порядок, в котором его общественная, политическая ценность восстановится в не связанных с капитализмом (капиталом, трудом и т. д.) ценностных координатах.

Морально-политическое измерение Модерна в основном представлено идеологиями. Последние во многом перенимают формат религиозных доктрин, представляя вариации секулярных, светских религий. На практике моральный универсализм многих из этих идеологий (и прежде всего либерализма) изначально ограничен. Национализм, расизм, сексизм, цивилизационизм одновременно являются и ограничителями либерализма, и стабилизаторами капиталистической миросистемы, в которой либерализм является центральным политическим дискурсом. Поэтому при кризисах миросистемы все они оказываются под вопросом. Кризис идеологического обеспечения капиталистической миросистемы ведет к кризису в сфере этики, а это автоматически влечет за собой и дефицит моральной регуляции. По мере исторического исчерпания морального импульса капиталистической миросистемы вера в возможность равного развития всех стран и народов подрывается. Невозможность удовлетворения в рамках капитализма и либерализма прав людей на жизнь, свободу и собственность приводит к становлению этики передела и установлению иерархии доступа к благам и возможностям в зависимости от принадлежности к национально-культурным общностям, меньшинствам и т.д. Все это имеет все меньше общего с изначальным либеральным проектом по управлению человечеством собственной судьбой, превращаясь в девальвирующий ценности Модерна популизм. Поэтому либеральная идеология и позднейшая социалистическая утопия в основе нарратива глобального Модерна подвергаются нарастающей критике в связи с их расширяющимся несоответствием реальным политическим порядкам, ценностям и критериям принятия политических решений. Таким образом, возникает явная потребность в обновлении глобального нарратива Модерна и его моральных оснований, способных компенсировать постоянно растущие неравенства и невыполненные обещания либерализма[4].