Невоображенная нация: к ценностной реконструкции российского общества

Историческим вызовом Модерну является накопление его ценностно-институциональных противоречий, связанных с постоянными изменениями доминирующих политических субъектов и социальных групп. Структура модерного общества не является статичной, она внутренне противоречива и находится в процессе бесконечного становления и обновления. На ее изменения влияет множество процессов, связанных с исторической динамикой изменения ключевых социальных групп и их ценностей, технологий, ресурсной базы, принципов распределения ресурсов, критериев коллективной идентичности в пространстве и времени и т.д. Новейшие социальные движения за свободу все более локальных меньшинств (этнических, гендерных, классовых, региональных и т.д.) апеллируют к невыполненным обещаниям окончательного и всеобщего освобождения, данным идеей прогресса, но не выполненным в полном объеме ни в одном модерном обществе. Однако, пытаясь выполнить эти утопические обещания, протестные движения позднего Модерна парадоксальным образом приходят к противоположному результату. Разрушив многие достигнутые ранее социальные, политические, культурные конвенции организованного Модерна (П. Вагнер), они не смогли предложить принципиально новой сборки альтернативных механизмов политической гегемонии и воспроизводства общественного согласия, а лишь критиковали несовершенство статус-кво и усиливали аргументы в пользу множества локальных конфликтных линий, пронизывающих позднемодерное общество.

Например, первоначально развертывание либеральной утопии предполагало включение всего населения в состав политического класса и наделение в качестве граждан конфигурацией базовых прав и гарантий взамен на обязательства, выходящие за пределы повседневной жизни и связанные с повышением налоговой нагрузки, активным участием в управлении и войнах. Всеобщая доступность формальных прав породила новые горизонты утопии освобождения, связанные с требованиями интенсификации коллективного участия в принятии общественно значимых решений в политике, экономике, культуре, расширением социальных лифтов и возможностей индивидуального самовыражения. Потенциальные расширения свобод в указанных направлениях не имеют предела, а потому приводят к разрушению либерального консенсуса посредством порождения множественных стандартов, возможностей и доступов к ресурсам для все более дифференцированной совокупности неравных между собой коллективностей. Модерный порядок легитимного доминирования и организованного господства, который они опровергают, в итоге не меняется на всеобщее освобождение и прогресс, но приобретает все более уродливые и противоречивые конфигурации, пронизанные двойными стандартами и избирательными решениями, которые обращены на деконструкцию и критику либерального консенсуса.

Радикализация ценностей Модерна, вне контекста конкретных историко-культурных наций и сложившихся в них дисциплинарных вариаций политических порядков, зачастую описываемых как железные клетки для духа свободы, ведет к новым противоречиям модерного общества. Это проявляется в феномене рефлексивной модернизации, когда в позднемодерных обществах критическая мысль обращается на исходные ценностные основания Модерна, сравнивая утопические обещания с несовершенными (частичными и непоследовательными) результатами их воплощений, в свою очередь порождающими очередные социальные противоречия, несправедливости и конфликты[5]. Это происходит в том числе и потому, что новые социальные движения во имя прогресса и свободы все чаще предлагают партикулярные решения, улучшающие положение для отдельных меньшинств, которые не могут стать тотальной альтернативой нарративу Модерна, в чьем фундаменте заложена агрегация интереса большинства. Это взаимоприемлемый и терпимый уровень несогласия ключевых групп, примиряющий большинство с социально-политическим и экономическим порядком. Более того, совершенствуются технологии наблюдения, контроля, манипулирования и дисциплинирования граждан, что вызывает дополнительное отторжение большинства от публичной сферы и властных меньшинств, активно пользующихся стратегиями биополитики в собственных интересах[6].

В результате совокупность социальных движений по разным основаниям опровергает базовый нарратив Модерна и стоящий за ним порядок гегемонии, но вместе с ним расшатывается достигнутое ранее и институционально закрепленное дисциплинарное пространство базовой всеобщей свободы, справедливости и равенства перед законом. В подобной интерпретации последовательная радикализация разнообразных производных, дополнений и интерпретаций либерального консенсуса Модерна в итоге обнаруживает ситуацию всеобщего ресентимента, в которой невозможно договориться о нормативном и универсальном самопонимании общества. Общество последовательно распадается на совокупность мало пересекающихся либо параллельных социальных миров, регулируемых собственными автономными нормами, которым не требуется быть признанными и желательными ключевыми социальными группами. Это структурно возвращает ситуацию общества сообществ Средневековья, в котором отсутствовала всеобщая уравнивающая публичная сфера для аристократии, монашества, городских ремесленников, крестьян, военного сословия и т.д.[7]

В долгом историческом времени (Ф. Бродель) достигнутые Модерном правовое равенство и индивидуальная автономия граждан внутри политического сообщества, а также степень их вовлеченности в публичную сферу являются уникальными. Величайшей наивностью было бы думать, что подобная историчная ценностно-институциональная конфигурация воплощенной утопии дана человечеству навсегда. Собственные противоречия и трансформации Модерна нарастают, а распад ранее универсальных способов легитимации политических решений, сборки нации, гражданства, политических и экономических форм статистически является довольно вероятным в ситуации, когда каждое меньшинство борется только за свои свободу, интересы и права, теряя горизонт всеобщей свободы.

Более того, новейшие интерпретации Модерна и цели социальных движений в конкретных обществах вовсе не обречены быть либерально-демократическими и ориентированными на западные образцы. Это может быть, например, вполне сознательный выбор в пользу мусульманской версии модерного общества, как в Иране, или китайская версия социализма, демонстрирующая впечатляющие успехи в быстром подъеме уровня жизни полутора миллиардов китайцев. В значительной степени судьба Модерна будет связана с поиском новых интерпретаций социально-политического прогресса, которые могли бы стать более убедительными для меняющегося большинства позднемодерного общества и обеспечить легитимность стоящего за ним политического порядка как предельного гаранта интереса большинства граждан.

В контексте комплексных процессов глобализации Модерна одним из ключевых ценностных вызовов является возможность достройки уже существующей капиталистической мироэкономики до мирополитики. Все более интенсивное взаимодействие и взаимозависимость человечества на глобальном уровне требуют создания более эффективных механизмов саморегуляции как заботы об интересах человечества в целом. Эта проблема сохраняет утопическое измерение Модерна, его открытость будущему и способность к дальнейшему ценностно-институциональному совершенствованию и доминированию по отношению к любым альтернативным проектам.

В настоящее время экономическая интеграция мира значительно опередила политическую и этическую. Глобализация ценностных оснований Модерна тематизирует этические основания ограниченных интересов и стратегий наций-государств, лидирующих в мире. Эффективная мирополитика предполагает в качестве своего условия выравнивание политического, экономического и правового статуса крупных суверенных наций. Как и во внутреннем публичном пространстве наций-государств, только наличие альтернативных субъектов в отношении гегемона создает возможность для реальной политики.

Глобальный Модерн продолжает оставаться внутренне противоречивым и способным к развитию проектом. Закономерности и сценарии дальнейшей трансформации вариативны, так как исходят из совокупности непредсказуемых онтологических и технологических факторов, влияющих на видоизменение его ценностно-институционального ядра. Онтология глобального Модерна представляет образ открытого для изменений общества, лишенного неизменных трансцендентных оснований. Это общество, где политическое является предметом посюстороннего, постоянно пересматриваемого и рефлексируемого согласия социальных групп, обладающих высокой автономией в области конструирования, коррекции и продвижения своих ценностей, интересов, правил и форм политической организации общества в целом.

Если вопросы, возникающие по поводу Модерна, изначально представляются непростыми и требующими разъяснения позиции авторов, то с традицией и особенно традиционными ценностями дело обстоит противоположным образом. Отечественные политические элиты по умолчанию полагают, что у нас все еще есть некая прочная основа из традиционных ценностей, которые надо только укрепить и актуализировать. Наши традиционные ценности воспринимаются до сих пор как нечто такое же безусловное, весомое, грубое и зримое, как нефть и газ, запасы коих почти неисчерпаемы, или, в худшем случае, как наши обширные леса, которые вырастут снова, если просто прекратить их рубить. Или, применительно к традиционным ценностям, если их защитить.

В действительности относительно традиционных ценностей существует только иллюзия ясности, основанная на представлении, что в этой сфере достаточно понимание их на интуитивном уровне, уровне общих мест, с которыми трудно спорить, как, например, сказано в Указе Президента Российской Федерации: «К традиционным ценностям относятся жизнь, достоинство, права и свободы человека, патриотизм, гражданственность, служение Отечеству и ответственность за его судьбу, высокие нравственные идеалы, крепкая семья, созидательный труд, приоритет духовного над материальным, гуманизм, милосердие, справедливость, коллективизм, взаимопомощь и взаимоуважение, историческая память и преемственность поколений, единство народов России»[8].

Проблема заключается в том, что все эти и подобные им ценности подаются нам как якобы безусловные. На самом же деле все ценности обусловлены. Обусловленность культурными, социальными, политическими, технологическими, природными и прочими причинами, целями разного рода придает им смысл. И даже если позавчера, вчера и сегодня нечто называется одним и тем же словом, это не означает, что мы имеем дело с одним и тем же. Так, справедливость, коллективизм, взаимопомощь, гуманизм, упомянутые в Указе, – ценности, обусловленность содержания которых очевидна. Содержание понятия справедливости диаметрально противоположно для тех, кто ассоциирует ее с советским проектом и коммунистической идеологией, и тех, кто понимает ее, исходя из практики обществ, основанных на естественном равенстве и эксплуатации. То же самое касается коллективизма и взаимопомощи. А гуманизм вообще неприемлем для многих православных верующих, которые считают его отступлением от христианства, переворачиванием его с ног на голову. Многопоколенная строго иерархичная семья времен домостроя и нуклеарная семья (родители и дети) при правовом равенстве мужчины и женщины – исторические реалии с разными основаниями внутренней консолидации.

Чтобы ценности оставались актуальными, их надо переосмысливать. Но не столько в плане конъюнктурного приспособления их к злобе сегодняшнего дня (превращение в лозунги), а в плане соответствия их сегодняшним и долговременным планам и стратегиям развития страны. Это означает постоянный мониторинг их обусловленности, чтобы они оставались для нас не только наследием славного прошлого, но и не теряли смысла для нас сегодняшних.

Поэтому первое, что необходимо, это отказ от своего рода презумпции безусловности традиции. Презумпция безусловности в конечном счете есть презумпция бессмысленности. Апелляция к безусловности является отсылкой к якобы естественности отживших свое институтов и практик. Но в конечном счете такая отсылка означает утрату цивилизованности в общем смысле, потому что цивилизация и культура невозможны без смыслов, доступных каждому принадлежащему к ним человеку. Осознание обусловленности традиции означает, что, когда мы берем некую традицию из прошлого, мы должны сравнивать те цели, которыми руководились наши предки, заведшие эту традицию, и свои собственные. И не только цели, но и мировоззренческие системы, которые обусловили постановку целей.

Сказанное выше означает, что традицию приходится изобретать хотя бы потому, что если речь зашла об этом, значит, с имеющейся традицией что-то не так. Ведь когда она актуальна, о ней не идет речи; потребность в традиции возникает, когда ее уже нет, или она почти исчезла, или ее содержание весьма спорно. Выбора между тем, чтобы изобретать или не изобретать традицию, просто не существует – потому, что с тех пор, как Россия вступила в Современность, мы и так ее должны изобретать постоянно. Как замечает Д. Узланер, «та позиция, которая апеллирует к традиции, вынуждена постоянно эту традицию изобретать, так как в самой исторической традиции зачастую просто нет опыта, к которому можно было бы однозначно апеллировать. Общества прошлого никогда с подобными вызовами не сталкивались, и любая апелляция к традиции становится ее креативной интерпретацией, продиктованной не столько логикой самой традиции, сколько логикой сегодняшнего дня»[9].

Выбор есть только между тем, чтобы изобретать традицию осознанно, с привлечением широких масс народа в дискуссию о том, кто мы, куда мы идем и зачем нам все это, и тем, что происходит сейчас,– оставлением дела на откуп чиновникам, медиаперсонам и всякого рода экспертам, чтоб они изобретали ее ad hoc. Но последнее опять же заканчивается имитацией деятельности, тогда как первое означает лишь начало действительно тяжелого и серьезного пути, который предстоит пройти. В частности, на этом пути придется устанавливать связи между понятиями народа, свободы, личности, потому что это понятия, тесно связанные с политической субъектностью. Без субъектности же традицию вообразить трудно. Кроме того, если идет речь о консолидации российской гражданской нации, то элемент изобретения и конструирования неизбежен. Модерновая нация является во многом следствием утопии, и поэтому, как ни парадоксально, и традиция есть в значительной мере ее (утопии) следствие. Вопрос заключается в том, есть ли у современной России такая утопия.

Изобретение традиции не означает ничего абсолютно неприемлемого даже для тех, кто считает себя традиционалистами. Оно не есть нечто противоречащее природе человеческих сообществ. Традиция – не то, к чему ни в коей мере нельзя приложить сознательно своих усилий, что должно непременно вырасти само по себе без света нашего сознания. Не является она также и тем, что можно снять с полки архива в любой момент или выкопать из земли, где она терпеливо дожидается своего часа. Традиция – не природное явление, хотя ее так нередко хотят представить, а культурное, она складывается посредством повторяющихся актов человеческой деятельности, и потому в процесс ее становления можно привнести большой элемент сознательности. Что и происходит, когда мы говорим о том, почему бы нам не завести какую-нибудь традицию, кажущуюся нам полезной. И в таком конструировании нет произвола. Мы не можем сконструировать нечто жизнеспособное и отвечающее нашим внутренним потребностям из чего угодно, а можем только из того, что есть у нас под рукой и что уже является работающими элементами наших общественных практик.

Представления, согласно которым мораль, традиция, ценности возникают естественным образом, без целенаправленного формирующего их воздействия, были следствием консервативной реакции на Великую французскую революцию. Они имели под собой основания, являясь реакцией на плоский просвещенческий рационализм. Тем не менее, как и всякая реакция, такие представления являются перегибом в обратную сторону. Это верно даже с точки зрения самого традиционного взгляда на происхождение ценностей, морали, религии – в том виде, в котором он дошел до нас в античных и иных преданиях. В ряде случаев предания эти гласят, что зачинателем религии, моральной практики, испытанного веками общественного устройства и мудрых законов является великая личность, которая либо изложила переданное ей божеством, либо сама явилась изобретателем новации, которая положила начало традиции, освященной ее авторитетом и длительностью существования. Парадоксально, но именно рационалистический, научный взгляд эпохи Модерна, ставшей свидетельницей изобретения традиции, в значительной мере дезавуирует это представление, утверждая, что ни Ликург, ни Солон, ни Моисей не придумали ничего единолично, что им приписываются достижения смежных с ними эпох и других людей, что сами эти деятели – в каком-то роде собирательные образы.

Несмотря на это, мы сегодня имеем основание предположить, что на заре человеческой цивилизации люди неслучайно уделяли внимание этому элементу искусственности, сознательности, конструирования, когда обращались к истокам своих практик, ставших традициями. Данный элемент, очевидно, не просто согласовывался с привычным здравым смыслом, но и проистекал из более глубокого представления о цивилизации как явлении в большой степени искусственном, изобретенном. Более того, если речь шла о религиозной традиции, то, как минимум, иудаизм, христианство и ислам являют нам примеры ее целенаправленного изобретения: формирование священных книг иудеев, догматов христианской церкви, практика фетв в исламе, при том, разумеется, что оно всегда осуществлялось с отсылкой к прошлому. И во всех случаях такого рода изобретение традиции сопровождалось рациональным обоснованием того, для каких целей это нужно, например «чтобы сильный не угнетал слабого». Изобретение традиции – это согласование унаследованных от прошлого ценностей и смыслов с целями и задачами сегодняшнего дня. Все сказанное не означает, что традиция или традиционные ценности являются чем-то текучим, аморфным и произвольно изменяемым. Но не являются они и чем-то неприкосновенным. Сила того, что называется традицией, – в способности меняться. Современность с присущим ей идеологическим обоснованием естественного и неизбежного характера перемен (эволюции, прогресса) в области морали, культуры, техники только развила имеющиеся к такому пониманию предпосылки.

С одной стороны, нам говорят, что Запад пытается навязать свои антиценности и антикультуру, заставив нас отказаться «от страны, веры и пола, чтобы люди забыли о своих идеалах и утратили связь с корнями»[10]. С другой – оказывается, что наши ценности – это все те же ценности Запада, только его вчерашнего дня, а мы являемся теперь их главными хранителями. С нашей точки зрения, не удастся отделаться красивыми словами про то, что мы теперь являемся настоящей Европой[11]. Хотя это отвечает привычкам поколения, которое традиционно находит готовые ответы в Интернете – начиная от списывания школьных сочинений и заканчивая изображением немецкой штурмовой винтовки на памятнике Калашникову. Кроме того, очевидно, что образ России как правильной, традиционной, канонической Европы, воплотившей все лучшие ее достижения и ценности, является скорее экспортным вариантом позиционирования и конструирования идентичности, который в нынешней ситуации вряд ли найдет понимание и поддержку у широких российских масс. Противоречие, которое лежит в основе такого ретроевропейского подхода, связано с восприятием традиционных ценностей как чего-то неизменного. И этого противоречия удастся избегнуть только признанием обусловленности и изменчивости ценностей, из чего вытекает необходимость изобретения традиции. Причем традиция понимается как устойчивая практика, обладающая неким возвышенным, то есть выходящим за пределы повседневных потребностей, смыслом для тех, кто ее осуществляет, и создающая крепкую общность между ними. Возвышенный смысл закладывается в основу общей идентичности.

Сегодня назрели предпосылки для понимания, что, образно говоря, традиционные ценности – это трудно. Трудность традиционных ценностей обусловлена тем, что ожидания, связанные с ними, очень велики. Мы должны понимать, что в одну реку нельзя зайти дважды. Если идет речь о некоем возрождении, то уместно припомнить хрестоматийный опыт европейского Возрождения, когда желавшие возродить Античность на деле способствовали появлению чего-то другого. В сходной ситуации оказываются и те, кто сегодня говорит о возрождении традиции: что бы там у нас ни было в прошлом, сегодня оно может выступать только ориентиром, стремясь к которому нам придется, хотим мы этого или нет, создавать что-то свое. И лучше делать это осознанно, изобретая традицию, чем вводить себя и других в заблуждение, полагая традиционные ценности чем-то вроде вечных природных запасов леса или нефти, которые тоже имеют свойство заканчиваться.

Вопрос о традиционных ценностях нередко связывается с вопросом о национальной идее – в том случае, когда Россия рассматривается как защитница традиционных ценностей на мировой арене. Поэтому следует добавить, что сегодня говорить о российской национальной идее не имеет смысла. На самом деле национальная идея как таковая – явление в мировой истории крайне редкое. И когда она выходит на арену, она никогда не является идеей собственно национальной. Она всегда мессианская, универсальная, касается всего человечества, будь это американская мечта, французские свобода – равенство – братство, советский коммунизм[12]. Конкретная национальная общность выступает как инструмент воплощения данной идеи, который, конечно, имеет благодаря этому преимущества первенства, мирового престижа, гордости выполняемой исторической миссией, морального и идеологического оправдания своих действий, но все же не претендует на то, что данная идея является принадлежностью только определенной социально-исторической общности. У современной России нет действительно универсальной идеи, исторической миссии, которая могла бы лечь в основание национальной идеи. У нас нет даже четкого понимания, каким образом нам следует вновь изобрести традицию хотя бы для внутреннего пользования. Более реалистичной задачей является, во-первых, достигнуть понимания той объективной исторической роли, которую играет наша страна в настоящее время, и, во-вторых, сосредоточиться на изобретении действительно актуальной для большинства граждан традиции. Что само по себе непросто.